Люди переживают свой опыт в своих телах. У них есть ощущения, эмоции, связанные с их правым полушарием. Как упоминалось в начале главы, мозолистое тело передает эту информацию левому полушарию, которое систематизирует ее, облекает в слова, концептуализирует и делает из всего выводы. Ученые обнаружили, что у людей, переживших травму, это мозолистое тело недоразвито. Это означает, что два полушария относительно независимы друг от друга. Таким образом, травмы остаются застрявшими в правом полушарии мозга даже в зрелом возрасте.

Люди, у которых развилось ДРЛ, как правило, пережили травму в раннем возрасте (до девяти лет); их травматические переживания остались зафиксированными в правом полушарии мозга и ограничились ощущениями, эмоциями и телом. Они не облечены в слова, они не были интегрированы и переварены.

Повседневная жизнь у таких людей похожа на пересечение минного поля. Вещи, которые другим людям кажутся обыденными, у людей с ДРЛ могут быть связаны с травмирующими переживаниями, которые вызывают реакцию. Все и вся может стать спусковым крючком: это может быть человек, предмет, запах, который вызывает травму, вблизи или издалека. Когда какой-либо элемент активирует правое полушарие, которое, в свою очередь, активирует так называемую травматическую память, у человека нет возможности понять или выразить словами то, что с ним происходит. Быстро подавленный, он теряет ощущение «здесь и сейчас». Время останавливается, и прошлое накладывается на настоящее. Человек затем чувствует то же самое, что и в момент травмы, точно так же, как если бы это повторялось.

Случай, который произошел во время одного из моих пребываний у Анны и Ричарда, хорошо иллюстрирует это. Однажды вечером мы решили пойти в ресторан. Я села напротив Анны, Ричард – рядом с ней. Мы заканчивали трапезу, когда лицо Анны вдруг застыло. Она перестала есть, ее неподвижный взгляд выражал страх. Она выглядела не очень хорошо. Мы спросили ее, в порядке ли она, и она мотнула головой, что нет. После нескольких минут молчания голос, отличный от голоса Анны, сказал нам: «Красные цветы, красные цветы!» Две большие вазы с красными цветами у входа в зал стали спусковым крючком, который вызвал у нее страх. Ричард начал успокаивать ее, объясняя, что эти цветы были установлены просто для украшения ресторана.

Анна без интереса смотрела на свою тарелку, миску с азиатской здоровой пищей, которую она с удовольствием ела всего несколько минут назад. Но это была не та еда, которая обычно нравится ребенку. Она начала смотреть на мою картошку фри. Я подумала, что, если я предложу ей картошку фри, это сделает ей приятно и, возможно, все изменится. Это сработало, она стала есть с удовольствием и аппетитом, а потом попросила еще. Все шло хорошо, пока она снова не заметила красные цветы, и тогда ее лицо потемнело.

Она спросила меня, как меня зовут, потому что она не была со мной знакома. Я напомнила ей свое имя и, в свою очередь, спросила, как ее зовут… Она этого не знала. А вот Ричарду она улыбнулась, подтвердив, что знает, кто он такой, и добавив, что он любимый человек всех ее внутренних идентичностей. Кажется, она успокоилась. Картошка фри успокоила ее. Она взяла еще с моей тарелки, не спрашивая меня, и я сделала большие глаза, чтобы подразнить ее и рассмешить.

Через некоторое время во взгляде возникла пустота, и я поняла, что Анна постепенно возвращается. Она сказала нам, что у нее есть лишь смутные воспоминания о том, что только что произошло. Эта идентичность начала проявляться всего два дня назад, и некоторые болезненные воспоминания всплыли на поверхность. Красные цветы вызвали в воображении элемент декора, который имелся в комнате, где в свое время произошли какие-то агрессивные действия против нее.