Лето было долгим и жарким. А потом вдруг раз – и в один день закончилось. Не сказать чтобы я уж очень страдал по этому поводу. Вообще-то дождь я даже больше солнца люблю. Особенно здесь – в Меже. Во-первых, грибы. У меня прямо кожа горит, так я за ними рвусь. Мама все удивляется, откуда во мне это. А я злюсь – ну просто до чертиков. От верблюда! Как будто она не помнит, что у нас папа таким был. Ну, грибником-фанатиком. Осенью так вообще пропадал без вести – в этих своих лесах. А мама то ли правда забыла, то ли делает вид. Чуть ли не говорит своим видом: «Папа? Какой папа?»

А словами так вообще – почти никогда. Ну, если кто при ней на Сашку скажет, мол, папина дочь, тогда уже… Кивнет там или скажет: «Да, похожа». Но на этом всё. Ни слова, ни полслова лишнего.

Я, было время, пытался с этим что-то делать. То спрошу что-нибудь, то сам начну рассказывать. А она губы подожмет и молчит. В худшем случае заплачет. Мне потом Степан как-то сказал:

– Ты что мать третируешь?

Нормальный ход, да? Я прямо возмутился!

– Это я-то? Да она меня своим молчанием сама убивает!

Ну правда. Это же просто свинство какое-то – вот так человека игнорировать. Даже если он умер, все равно – нельзя.

А Степан мне:

– Это не свинство. Это горем называется.

Помню, я тогда ох как вспылил:

– Ха-ха! Горем? А я, значит, веселюсь тут, да?

Но Степану такие вещи до лампочки. Уж чем-чем, а агрессией его не пронять. Еще если едой какой…

В общем, он, как обычно, пожал плечами. И так спокойно:

– Это нормально, что веселишься. Горе каждый переживает по-своему.

И вот я как-то сразу понял, что это он – о себе. О своем равнодушии, которое – горе. Такое оно у него тяжелое, как якорь, лежит где-то на дне и никак не всплывет. И ему не дает – плыть дальше.

Но маму я с тех пор и правда больше не трогал. Молчит и молчит – ее дело. Тем более Степан мне еще кое-что сказал:

– Если тебе пооткровенничать надо, так вон он сидит – великий слушатель. Этому все можно доверить. Даже то, что нельзя, – можно.

Так я и без него знаю! Тоже мне – открыл Америку.

Но потом он меня и правда удивил. Походил-походил и буркнул:

– Мне тоже можно. Если захочешь.

Я и сам буркнул – что-то вроде «спасибо». Без всяких эмоций сказал, зато внутри весь перевернулся, кажется. Не знаю почему, но от Степана такое услышать – это как подарок получить. Мне временами кажется, он настолько злой! Называется, дай человеку повод – он весь мир спалит. Как тот чокнутый мужик! Ну, Герострат, кажется?

А вот в такие моменты, наоборот, чувствуется, что нет – не злой он. Именно что другой – совершенно. Смотришь и думаешь: «Ему, видно, и самому от себя больно – такому».

Я это знаю. Я тоже похожим был – когда после папы уже, но еще до волка.

Теперь у меня такого нет, чтобы прямо вообще – одиночество. Иногда, бывает, нахлынет – хоть вой. А я и вою. Если где-нибудь в лесу, так во все горло. А если дома, то уже про себя. Но Албастый все равно чувствует. Сразу подбежит, ляжет под ноги и замрет – ну чистый кот. А мне так хорошо становится. Тепло, спокойно, как будто меня в печку засунули, но не жарят, а просто томят с маслом, как какую-то кашу. Марьяна такую размазней называет.

Она сама, кстати, как-то призналась Акиму, что этот «черт лысый» на меня благотворно влияет. А дед рассмеялся и сказал, мол, какой же он лысый, если у нас эта проклятая шерсть теперь по всему дому лежит и даже в холодильнике, кажется. Но, судя по тону, я понял, что в целом он с Марьяной очень даже согласен.

Конкретно ужин взять. Раньше мы в тишине ели – как будто это не ужин, а целые поминки. А теперь все время смеемся. Ну, тут еще Сашка, конечно, веселья добавляет. Правда, мне иногда даже не по себе становится – что я так ее не любил. Думаю, как я мог вообще? Она же такая… Ну, во-первых, внешне, как все малыши. Особенно нос удался. Хотя поначалу мне и смотреть на него было неловко. Думал, что за нос такой. У нас вроде грузинов в роду не было. Уже даже на маму коситься стал. Ну так, кхе-кхе, с подозрением. А потом смотрю, а он вдруг сам по себе уменьшился, раза в три точно! Не нос, а какая-то кнопочка осталась. Вот я теперь на нее и жму по сто раз на день. Марьяна ругается, мол, не дави, девке нос испортишь. Но я все равно давлю, потому что Сашка сразу так хохочет. От ее этих ямочек тоже выть хочется. Ну, в хорошем смысле.

И Степан, главное, туда же. Раньше к Акиму не загнать было. А теперь и на обед, и на ужин – как штык. И такой хитрый, главное. Якобы поесть приходит. Не понимает, что вся его хитрость как облизанная вилка на пустой тарелке – так в глаза бросается. То, как он на Сашку смотрит. Мы уже, бывает, и чай допиваем, а он все голодный сидит – любуется. А если на руки возьмет, так вообще – пропащий номер. Только и слышно – агу, угу, и все – ни одного взрослого слова за вечер. Говорю же, потерянный человек для общества.

Но у них это, кстати, взаимно. Сашка тоже, если увидит, глаз с него не сводит. Улыбочки свои расточает. Мама меня пару раз подколола, мол, а ты что – ревнуешь? А где я ревную? Просто если разобраться, по закону она только мне должна вот так улыбаться. Потому что я к папе ближе, чем он. Я – его копия. А Сашка уже, значит, – моя. Но мама все равно твердит, что Степана. Что у них якобы даже уши одной формы. Но я в это не верю. Уши! Уши – это вообще не доказательство. Вон у Албастого они вообще как у лайки. Но никто почему-то не говорит, что он на Тайгура похож.

У него с собаками вообще – ничего общего, такая вражда. Точнее, у них с ним. Как увидят его через забор – землю грызть готовы. А он молодец. Идет себе гордо – даже голову в их сторону не повернет. Типа много чести.

Так оно и понятно! Волки собак – в сто раз благороднее. Вот в той же семье, например, никакого соперничества нет. У них там жесткая иерархия – старший, средний, младший. В общем, не так, как у собак.

Мне Степан про них всякие штуки интересные рассказывает. Помню, однажды зашел к собакам в вольер – Жору проведать, а там как раз Тайгур с Туманом сцепились. Натурально катаются по земле и рвут друг друга. А Степан рядом стоит и наблюдает. С улыбочкой еще! Я ему кричу, мол, чего стоишь – их растаскивать надо. А он мне:

– Ничего, покуражатся и разойдутся.

И точно. Я даже обалдел слегка, когда увидел, как они после драки друг другу морды вылизывают. Типа уже всё: мир – любовь – тушенка.

Еще у Степана спросил, мол, как так? А он объяснил, что у собак так принято.

– Они, – говорит, – пока не выяснят, кто из них старший, будут до крови биться.

– А, – сказал я. А сам подумал:

«Кого-то это мне напоминает».

И еще так ехидно:

– А у вас с Акимом как? Кто все-таки старше?

Не знаю, может, показалось, но, по-моему, он даже покраснел.

Ну правда, эти их вечные склоки – ну чистой воды детский сад. И по любому поводу, главное! Куда ни глянь – вот просто везде они спорят или ругаются. Прямо как эти двое, только что не по-собачьи.

Я вот иногда хожу и сам себе думаю – почему в мире так? Ради чего эти войны? Людские, волчьи, собачьи. Неужели нельзя просто жить – тихо, спокойно, в любви и согласии? Зачем эти бомбы, цепи, границы? Как будто стены могут что-то решить. Я уже Степану говорил – будем делать ремонт, давай уберем к такой-то бабушке. Мы же одна семья. Зачем этот цирк устраивать?

Если честно, я думал, он меня и пошлет туда же – все к той же бабушке. За непрошеные, так сказать, советы. Но я и не советовал! Я ему прямо сказал, что думаю. Что они уже – взрослые мужики и, может, уже хватит рогами меряться, как малые козлята. Это я у Марьяны позаимствовал, но ведь права же!

А Степан так ничего и не ответил. Но и это – знак. У него же по факту как – всего две реакции. Плохая – тогда он сразу ревет. И хорошая – вот как эта.

А еще из хорошего то, что мы с Акимом чисто случайно откопали в кладовой настолки! Древние, конечно, как мои носки, но есть парочка классных. Так вот мы теперь все вместе вечерами играем.

А Марьяна, оказывается, такая азартная! Несколько раз вообще до смешного доходило. Как мы ее со Степаном в «Монополии» сделали! Ну, развели человека по-крупному. А Марьяна как разозлилась. Реально так, чуть ли не с истерикой. У меня прямо глаза на лоб полезли, когда она вскочила и убежала. А мама за ней. Вот вроде взрослые женщины, а ведут себя как Катька. Как две Катьки, если точнее.

С этой тоже. То мир, то бойня. Она правда – ну такая дерганая стала. Просто слова ей не скажи – сразу в слезы. Я сначала думал, может, у нее переходный возраст какой. Ну такой кризис среднего возраста. Сам-то я в эти вещи особо не верю – ну, про пубертат. Какой-то идиот выдумал, а остальные сдуру подхватили. Нет его, этого возраста. Есть проблемы, согласен, – у каждого свои и в свое время. Но вот так и всех под одну гребенку – это реально бред. Все же индивидуальны.

Короче, я тогда еще подумал, что Катьке просто не хватает любви. И решил прислать ей цветы – сейчас же есть такие службы. Заказал через инет – тебе доставили куда надо. Но потом я сразу, может, логически, не знаю, вспомнил тот день, когда мы с папой на стадион шли. И я же тогда как раз хотел про цветы спросить – какие лучше. С ума сойти, как в прошлой жизни было. Даже не верится.

А цветы я так и не заказал. Как-то вдруг понял, что у Катьки это вообще никак с любовью не связано. Скорее всего, у нее просто тоже отходит, как у всех. Ну и что, что они самого-самого не видели? Тоже, небось, натерпелись. С переездом этим. Считай, встали и уехали. А жизнь-то там осталась. И школа, и двор. И теперь все по новой начинать, получается.

В общем, я тогда решил, что Катьку лучше не трогать. Хочется человеку – пусть плачет. Ну или смеется, как дурочка. Может, у нее через эти эмоции горе выходит.

Она вон уже и на курсы какие-то записалась. Я так и не понял. Диджеев, что ли? Но, как говорится, лишь бы на здоровье! Тем более я тоже особо не скучаю. У нас с Албастым дел – невпроворот. То речка, то лес. Мама на меня даже обиделась недавно. Говорит:

– Ренат, ты совесть имеешь? Хоть бы раз мне с Сашенькой помог.

А я так запросто:

– Так давай. Чем помочь-то?

Мама даже удивилась. Ну потому что у меня в этих вопросах позиция жесткая – сами родили, сами и воспитывайте. Ну, раньше была, с близнецами.

А теперь я что? Рад стараться. Показывайте, где там ваши грязные пеленки.

А мама так обрадовалась! Затарахтела:

– Ой, да нет же. Ничего такого не надо. Я сама все постираю. Ты просто посиди с ней. Только в тенечке, ладно? А я быстренько в магазин сбегаю.

А я еще специально такие глаза сделал:

– А близнецы? Хочешь, я и за ними присмотрю.

– Да… нет, – мама совсем смутилась. – Они с Марьяной, в огороде. Что ты все спрашиваешь?

А я ей:

– Вот нет в тебе, мама, коммерческой жилки. Ей бесплатную рабочую силу предлагают, а она отказывается.

Тут уже она разобралась, что я за клоун такой. Махнула рукой, мол, все, не заговаривай мне зубы, и побежала.

А я сказал:

– Особо не торопись! Погуляй немного.

И уселся под деревом – Сашку в коляске качать. И Албастый тут же пристроился. Разлегся, морду мне на ногу положил и похрапывает. Не жизнь, а сказка у человека.

Только Сашка тоже не из простых. Минут пять поспала и давай реветь. Я ее и так и эдак, а она ни в какую. Еще громче свою сирену врубила. Пришлось на руки брать. Походили туда-сюда, вроде успокоилась. Я ей даже песню какую-то спел, половину про козлика, а вторую про гусей. Думал, сейчас уснет и я ее опять в коляску заброшу. Но где там! Только положил, а она глаза открыла и снова – как заголосит.

Пришлось дальше носить, пока руки не заболели. Я ей так и сказал в итоге:

– Будь другом, не ори. Хочешь, на одеяло тебя положу?

Она сразу заулыбалась. Ну и понятно, что в этой коляске лежать. Ни ветерка тебе, ни солнышка.

В общем, сказано – сделано. Я покрывало расстелил, которое мама оставила, человека положил. Всё – лежи да радуйся.

А она – раз – на живот перевернулась и хоп-хоп, давай руками перебирать. И ногами тоже. Такая счастливая!

Тогда я сказал:

– А хочешь полетать?

Я и сам не знаю, откуда у меня такие мысли взялись, но Сашке идея очень понравилась. По глазам было видно!

– Албастый? – я легонько толкнул хвостатого ногой. – Вставай давай. У нас к тебе дело.

Он тут же: «А? Что?» – уши натопырил.

А я такой:

– Неси ее сюда! – и на Сашку показываю.

Серьезно, я даже не думал, что он догадается. Мы так с мячиком иногда балуемся. Но Сашка – это же не совсем мячик… А он вдруг – хвать ее за шлейки и понес. Потом – раз – и прямо передо мной положил. Натурально, как будто она его волчонок – так бережно.

Я, конечно, струхнул – не передать как. Это же не пудель вам, а волк. Мало ли.

А Сашка лежит – хохочет. Брови такие довольные. В общем, сразу видно – прирожденная летчица.

Я думаю, ну окей. Снова говорю, мол, неси ее, Албастый, обратно. И что вы думаете – он понес. Ну не гений ли?

В общем, мы там долго смеялись. Вплоть до того, пока мама не пришла и все наше веселье не прикрыла, как лавочку.

Как она кричала! Я думал, у меня все волосы выпадут – от такого напора.

– Ты соображаешь, что делаешь? – спросила она, как следует прокричавшись. – Это же зверь. Он мог ее поранить.

И еще с таким видом Сашку к себе прижала, как будто мы и правда – изверги какие-то.

– Не мог, – оскорбился я. – Зачем ты наговариваешь?

– Так, всё! Мне здесь такие помощники не нужны! – мама сердито махнула рукой. – Сейчас же идите отсюда!

– Ну мам, – сказал я для проформы. – Ну что ты начинаешь?

– Ренат, – она, не глядя в мою сторону, с нежностью расправила на Сашке панаму. – Лучше не зли меня.

– Идем, Албастый! – я изобразил страшное разочарование. – Хочешь сделать людям хорошее, а в ответ получаешь.

– Иди-иди, философ, – проворчала мама. – Лучше вон Марьяне помоги, пока Сёма ей всю свеклу не подергал.

– Ага, разбежался, – я слегка подтолкнул волка, чтобы шел быстрее. – У нас и своих дел по горло.

А что? Я грядки полоть не нанимался. Тем более нам и правда – есть чем заняться. Да на ту же охоту сходить!

Ну, шутка, конечно. Какой из меня охотник? А вот грибы пособирать или веники повязать – тут да – любимое занятие.

У меня в этом деле талант, оказывается. Вот так живешь-живешь и не подозреваешь, что ты – прирожденный вениковязатель. А потом идешь со Степаном в лес – так, чисто ноги размять, и тут выясняется. Да я ему и помог-то всего раз. А он берет вдруг и заявляет, мол, у тебя руки, как у отца, – из правильного места растут. Он такие веники вязал – любо-дорого. Парься хоть сто лет – ни один не развалится.

Не знаю, лично для меня это что-то запредельное. Ну, в бане париться. Каменный век – вот что. Зачем, когда есть нормальная душевая кабина? Ну в крайнем случае ванна – если уж полежать приспичит. А так в духоте кочегариться, да еще и вениками хлестаться – мрак. Сколько же грязи нужно накопить, чтобы потом такими методами отмываться.

Но то, что Степан меня с папой сравнил, мне ужасно польстило.

Я тогда сказал ему:

– Без проблем. Если надо – еще помогу.

А Степан такой:

– Договорились! – и по этому случаю выдал мне специальный нож – из какой-то там своей коллекции. И добавил:

– До ружья ты пока не дорос. А вот без ножа в лес больше не ходи. Мало ли.

Я кивнул. И правда, мало ли что?

И стал везде таскать его с собой. И в магазин, и на рыбалку. И даже в дождь тогда взял – первого августа.

Хотя с утра уже было понятно, что речка нам не светит. Такие тучи наползли – хавайся у бульбу[7], называется. Это местные так говорят, когда у кого-то паника начинается.

Ну, паники-то особо и не было, но тучи – да, прямо над крышами висели. Я подумал – и что? Есть повод в телеке залипнуть. Тем более мы с Албастым в последнее время подсели на всякое. Я в основном сериалы смотрю, фантастику особенно. А волк у нас про Африку любит. Как увидит какого слона – такой сразу восторг на морде, умереть можно. Ну и кулинарные шоу, естественно. Особенно Урганта, когда тот с разными тетками котлеты лепит. Сидит, облизывается. А я сразу ставки делаю – кого он первым съест – блондинку, Урганта или все же отбивную?

Вообще это такая морда! Марьяна его вконец разбаловала. И главное, как послушать, так она сего представителя фауны на дух не выносит. А посмотришь – да-да, конечно. То сырников ему принесет, то тефтелек. А он и рад стараться. Натурально, прямо не волк, а теленок вымахал. Только хвост в нем и выдает прежнюю натуру.

А Степан уже прямо переживает. Все меня дергает: «Ренат, вы гуляли?» Или: «Не держи его дома – зажиреет». Да где он там зажиреет? Нормальный волк, спортивный. Ну, ест хорошо. Так что плохого? Он же молодой еще. Растущий организм. Ему эти лишние калории только на пользу.

И вот опять. Только мы сели, как Степан прилетает. И такой:

– Дома? Идите вон в лес – протряситесь. Нечего пыль по углам собирать.

А я ему:

– Там вообще-то дождь собирается. Что зря мокнуть?

Но Степан уж если что надумал – это очень долго надо ждать, пока он раздумает:

– Пока этот дождь соберется, вы сто раз вернуться успеете. Ну-ка живо! Портки подтянули – и на выход!

И что тут можно было ответить? Я вздохнул:

– Пошли, Албастый, нас из дома выгоняют.

– Нож не забудь, – добавил мне в спину Степан. – И накидку мою возьми. А то вымокнешь.

«Спасибо за заботу!» – я закатил глаза, но так, чтобы он не видел. Взял и нож, и накидку, и даже носки теплые надел – на случай ненастья.

Но пока мы шли к лесу, подумал – хорошо все же, что выбрались. Такая погода стояла! Тепло, тихо. Немного пасмурно, но без угрозы.

А в лесу – так вообще. У меня еще на подходе голова закружилась от этого воздуха. Ощущение, что не воздух глотаешь, а сосновый сок пьешь. Густой такой, тягучий. И на губах – не пойми что – то ли горечь, то ли сладость от скопившейся смолы.

Я брел по знакомой тропинке, а волк бежал впереди. Поводок теперь – это так – дело прошлое. В деревне еще да, там люди, собаки те же. А в лесу обычно тишина. Но даже если встретится кто – грибник или егерь, – Албастый никогда не бежит. Станет и ждет покорно, пока его за ошейник прищелкнут. Он у нас воспитанный.

Я пока об этом думал, волк и правда стал. Хвост трубой, уши в струнку – явно что-то почуял. Но не зверя, нет. Если бы заяц какой – его бы уже и след простыл. И ходил бы я потом по лесу, как дурак, – ждал бы, пока он в охотника наиграется.

– Албастый? – позвал я шепотом. – Что там?

И еще так в шутку: «Только бы не медведь», – про себя.

Но нет, там точно было другое. Я подошел и на всякий случай взял его на поводок. Погладил вдоль хребта:

– Ну что ты? Услышал кого?

Он посмотрел на меня, будто хотел поторопить. Дернулся, мол, что ты тормозишь – пошли скорее.

И я пошел. А что? Мне и самому стало любопытно. Мы сошли с тропы и сразу нырнули в ельники. Этому хорошо – он же волосатый весь, шкура плотная. А я ветками все руки себе расцарапал. И говорю, главное, что ты несешься как черт, иди помедленнее. А он и правда – рвал поводок с каким-то бешенством.

За ельниками оказалась незнакомая поляна. А я вдруг понимаю – я же ее раньше видел. Просто со стороны берез заходил. Там дальше еще обрыв небольшой, а потом бор начинается. Мы туда со Степаном пару недель назад спускались – думали лисичек набрать. Но их в тот раз не было.

Я сказал:

– Так вот чего ты меня сюда притащил? Место, что ли, запомнил?

Ну да, места здесь и правда мшистые. Самое то для лисичек.

Волк зачем-то присел на лапы и осторожно пополз вперед – как будто готовился прыгнуть. Я, заинтригованный, пошел следом.

– Ты вниз, что ли, собрался? Так для особо одаренных спуск есть. Там, за кустами.

Но он меня не слушал. Таращился, пригнув голову, как какой-то зомби.

– Албастый! – я его всяким видел, но таким – никогда. – Слушай, кончай, а? Ты меня пугаешь.

Я ступил за ним к краю, присел и быстро глянул вниз. И вот тогда уже по-настоящему испугался.

* * *

Один, самый здоровый, разлегся на поваленном дереве. Трое, те, что поменьше, сидели поодаль – на земле. Матерые, кажется. От испуга я сразу вспомнил названия. Матерые. Переярки. Прибылые – еще не взрослые, но уже не щенки. Эти вообще – отдельная история. Забавные такие, совсем малыши – друг за дружкой по всей поляне носились. Если не знать, кажется, ну чем не прелесть – милые собачки. Ага.

Я смотрел на них и чувствовал, как страх постепенно отступает. Волки. Это же волки! Они людей не трогают.

Да там и страха-то толком не было. Так – легкая степень ужаса. А еще удивление. Откуда они здесь?

Хотя что тут удивляться? Степан же рассказывал: волки – как те цыгане. Всю жизнь кочуют: сегодня здесь, завтра там. А я просто от неожиданности забыл.

Степан – тот на волках просто помешан. Хлебом не корми – дай о них поговорить. Особенно про повадки всякие. Про обычаи. Нет, вообще – интересно! Как они живут, где спят, на кого охотятся. На людей – точно нет. Это всё байки из склепа. Людей волки боятся. А вот ребенка могут схватить. Но ведь я уже не ребенок!

Мы с Албастым лежали рядышком – тихо-тихо, как два лазутчика, и молча наблюдали за вражеским лагерем. Ну, допустим, волки нам не враги, но вот лично я с ними за один стол вряд ли когда-нибудь сяду. Это же дикий народ! А вот Албастый, наверное, смог бы. С воспитанностью и понятиями о культуре там пока не все однозначно. Я украдкой глянул в его сторону. Как он вообще? Наверное, в шоке. Волк сразу почувствовал мой взгляд, но отвечать не стал. Только крепче прижался и, вывалив язык, задышал – так, что бока ходуном заходили. Я прямо ребрами чувствовал, как у него там все кипит внутри.

– Албастый? – шепнул я. – Может, пойдем, пока они нас не увидели?

Он повернул голову и посмотрел на меня, но как будто мимо. Я уже и забыл, какой он – этот его по-настоящему волчий взгляд.

– Что? – прошипел я. – Пошли, говорю! Хочешь, чтобы нас съели?

На самом деле я понимал. Не головой, нет. Эмоциями. Я понимал, чего он так смотрит. Он впервые увидел своих. И сразу их узнал.

Конечно, у него шок. Или как там эта ерунда у волков называется? Озверение? Вот даже не представляю, что бы со мной было, если бы я рос среди волков, а потом вдруг людей повстречал. То-то у Маугли крыша поехала, когда он ту индианку встретил.

– Слушай! – я как мог старался говорить беззаботно. – Если ты и правда решил подкатить вот к той хвостатой, рекомендую для начала сходить к стоматологу.

Он скосил на меня глаза. Ну хоть как-то отреагировал.

– Нет, серьезно! – я решил закрепить успех юмором. – Ты меня, конечно, извини, но с таким дыханием шансов у тебя – сам понимаешь…

Где-то в небе вдруг громыхнуло.

– Всё, – сказал я решительно. – Скоро гроза начнется. Надо уходить.

Я встал на четвереньки и потянул его за поводок, но он точно в землю врос – упрямый и закоченелый, как камень.

Снова грохнуло – на этот раз сильнее.

– Албастый, – я опять потянул. Все еще несильно, но так, чтобы он понял – мне уже не до сантиментов. – Пойдем, ну?

Я зачем-то еще раз посмотрел вниз – на большого волка. Красивый такой, здоровый. Настоящий вожак. А он как будто почувствовал. Голову вскинул, точно проверял – кто там наверху прячется.

Я сразу дернулся – чуть кожу от страха не сорвал. Думаю, ну все – влипли по полной.

Но вожак вдруг завыл. Хрипло и на одной ноте, без всяких завитков – уверенный такой волчий контрабас. И остальные тут же – у-у-у – подхватили. Кто-то высоко, кто-то низко – на разные лады. Я не знаю, если бы не страх, я бы, наверное, и сам завыл – так это все будоражило. У меня прямо кости задрожали – как те клавиши!

А потом я посмотрел на Албастого. Нет, такое не опишешь! Я просто сердцем почувствовал тот его взгляд. Тоска, слезы, или чем он там наполнился? И я сразу понял, что все – сейчас он тоже завоет. Он собирался!

Я стал тянуть его – чуть ли не рывками:

– Пойдем! Пойдем!

И он наконец послушался.

Все так смешалось – и вой, и гром, и то, как угрожающе скрипели сосны нам вслед. Ясно мыслить у меня получилось только тогда, когда мы выбрались на знакомую тропинку и быстро зашагали к полю.

Я сразу на него накинулся:

– Ну и что ты там устроил? А если бы они на нас бросились?

Он бежал и все время оглядывался. Весь такой «простите-извините». Но меня не проведешь! Я же видел, как у него глаза горели. И этот дикий задор. У меня примерно такой же был, когда я в прошлом году (чисто случайно!) родительский пароль на кабельном грохнул.

Это же, считай, новый мир человеку открылся! Но я все равно сказал ему строго:

– Даже не думай. Они тебя все равно к себе в стаю не возьмут. И не надейся.

Да, жестоко. Но лучше так, чем потом страдать. И вообще – нечего с разными водиться!

Ха-ха. Я вдруг так обалдел! Сам себе кое-кого напомнил. Маму! А, нет, лучше сразу бабушку, если бы она у меня была. Хотя Марьяна, будем справедливы, с присвоенной ей должностью тоже на отлично справляется. Она же мне вот это как раз и твердит все время – нечего с разными водиться!

Но вообще и правда – нечего. Я с ней полностью согласен! И потом, сразу говорю – я в жертвенники не нанимался. Мне еще и о себе надо думать. О маме. Как она без меня будет? Вот так же, как и я без него, – никак.

– Даже не думай! – я для убедительности заглянул волку в глаза. – Забудь, и все. Понял?

Он сразу отвернулся. Обиделся, что ли?

Но это же абсолютно точно! Мне Степан сто раз говорил, что такие дела безнадежны. Если зверь вырос среди людей, то всё – назад в природу он уже так и так не вернется.

От всех этих переживаний у меня снова заныла нога. Я уже и забыл про нее, а тут опять двадцать пять. Или это из-за того, что мы шли слишком быстро?

Когда подходили к деревне, начал накрапывать дождь. И тут я понял, что потерял Степанову накидку. Точнее, я даже помнил, где ее оставил – как раз там, у обрыва, когда на волков смотрел. Но возвращаться обратно было опасно. Вот-вот гроза ударит.

– Завтра заберем, – сказал я волку. И тут же уточнил: – Со Степаном.

Да потому что! Нечего ему, в смысле Албастому, там делать.

Мы сошли с поля на дорогу, и я наконец выдохнул:

– Всё, почти пришли.

Но тут же еще сильнее напрягся.

Посреди дороги стояла мама, кутаясь то ли в халат, то ли в пальто – я не разобрал издалека. А рядом с ней – Цыган. Тот самый, из-за которого Албастый чуть не пропал.

– Идем скорее, – я нервно обмотал вокруг руки поводок, но это и не требовалось – Албастый спокойно трусил рядом. А вот у меня под подошвами прямо камни хрустели от напряжения.

– Мам! – крикнул я издалека, пытаясь перекричать усилившийся ветер. – Я здесь!

– Ренат! – она тоже кричала. – Где вы ходите? – И потом тише, когда мы уже подошли: – Ты что, не видишь, что с небом творится?

Я кивнул. Небо и правда было безрадостным – все в каких-то буграх. Прямо как мамин голос.

– О, молодежь нарисовалась! – Цыган приветственно качнулся в нашу сторону. – Здрасьте вам!

От него воняло спиртом.

– Здрасьте, – сказал я таким тоном, чтобы он сразу понял: отвали!

Но он и не подумал! Еще к маме полез и – хвать ее за руку:

– Красивый у тебя сын, Алёна, – просипел он, скалясь редкими зубами. – И сама ты – баба красивая.

Я такой мерзости в жизни не видел – этот его синюшный рот с желтыми клыками. Горлум – тот как минимум отдыхает!

– Отпустите! – Я попытался встать между ним и мамой, но он уперся своим тощим плечом в мое и не пускал.

У меня на поясе болтался нож. Я и забыл про него, а тут вдруг вспомнил и схватился за рукоятку, как ненормальный. Я даже думать боялся – зачем. Но сразу заговорил увереннее:

– Руку уберите! – и совсем уже конкретно: – Пожалуйста!

Не знаю, в шутку или нет, но он попытался меня толкнуть. Размахнулся рукой, но не попал и просто вяло проехался по воздуху.

Но Албастому что? Он же не будет разбираться. Как клацнул зубами – я сам испугался. Подумал, ну всё – хана этому уроду.

А урод как заверещит! На всю улицу. Типа его убивают. Но волк мой молодец – он таких вонючек и бесплатно есть не станет. Так, припугнул слегка.

Но мама, как я понял, больше всех испугалась. Закричала:

– Иди в дом сейчас же!

С таким лицом – я на ней в жизни подобного не видел! Но все равно заупрямился:

– Я без тебя не пойду!

Лицо лицом, но мы, знаете ли, и сами – не лыком шиты.

Наша калитка вдруг скрипнула, и на дорогу выбежал Степан. С ружьем, главное!

– А ну в дом, живо! – рявкнул он.

– О! Явился, заступничек, – Цыган снова расплылся в гадкой ухмылке. – А мы тут с твоей невестушкой того этого – любезничаем.

Он снова попытался ухватить маму за рукав.

Тут я понял – по Степану: сейчас случится что-то страшное. А этому алкашу что? Он глаза залил и ну видно же, что не улавливает.

– Ах ты сволочь! – Степан встряхнул ружье. – Да я тебя сейчас, как ту собаку паршивую…

– Степан, не надо, – мама, раскинув руки, попыталась его удержать.

Я там тоже что-то выкрикивал, типа не надо, пошли лучше в дом. А волк вообще стоял и, кажется, с удовольствием наблюдал за всем этим представлением.

А Степан вдруг раз – и назад отступил. Надулся весь, красный стал, но отступил! Это он типа маму послушался?

Нет, ну правда. С ее-то размерами. Она же за лето еще меньше стала, и даже ростом, кажется. А тут такого громилу одним взглядом удержала.

– Ренат, не стой, – мама с напором подтолкнула меня вперед. – Иди уже.

Я пошел. И волк, само собой. А мама со Степаном остались. Я уже хотел обернуться – посмотреть, с какой такой радости? Может, они этого Цыгана как раз отметелить собрались, а мы, как дураки, уходим – на самом интересном месте. И вдруг:

– Иди-иди, ваше благородие, – закричал Цыган. – Уж благородие так благородие. Зверину бродячую пригрел, а сына родного, как щенка, – на улицу вышвырнул.

Мы все на него обернулись. Я – с недоумением. Волк – никак, просто по ходу моего движения развернулся. А вот мама… Они со Степаном смотрелись престранно. И смотрели примерно так же – с ужасом, как Цыган плетется, держась одной рукой за забор, а второй кое-как удерживает равновесие. Его и правда – словно ветром качало.

Мама громко ахнула. Можно было подумать, что она за него волнуется. Мол, сейчас упадет человек в грязь и пальто испачкает. Но, во-первых, где там человек? Во-вторых, какое пальто? Там по нему ватник строгого режима плачет! А в-третьих – я что, дурак? Я сразу понял: это ее «ах» (или «ох»?) – это вообще про другое.

– Какого сына? – спросил я, удивленно ступая в их сторону. – Что он несет?

Я же помню – нет у Степана никаких сыновей. И детей нет. Он сам говорил! Или нет?

Но все же было что-то. Было! Не знаю, то ли в мамином лице, то ли в глазах у Степана… Да я уже просто копчиком чувствовал какую-то нестыковку.

– Мама? – я тронул ее за плечо. – Что за лицо?

А она и правда – стояла как привидение. Еле шевелила губами.

И Степан, кстати, тоже – был ничем не лучше.

– У тебя есть сын? – выпалил я. – Где? Почему я не знаю?

Я и не знал. Я даже не думал ни в какую сторону. Но сердцем чувствовал, как вместе с тучами на наш дом медленно наползает что-то ужасное. Какая-то очередная катастрофа.

– Ренат! – мама умоляюще опустила ресницы. – Давай хотя бы в дом зайдем! Что ты кричишь на всю улицу?

– Хочу и кричу! – я на нее не смотрел. Я на него смотрел – прямо в глаза, которые он то жмурил, то вытирал, как будто у него там слезы.

Но меня уже было не остановить.

– Почему я не знаю? – ярость во мне просто зашкаливала. Натурально выпирала через край. Вот так, сквозь зубы.

– Ренат, – мама попыталась взять меня за руку, но я увернулся.

А Степан вдруг сказал:

– Потому что он умер.

К такому я точно не был готов. Так резко шагнул назад, что нечаянно наступил волку на лапу. Тот обиженно взвизгнул, а я машинально сказал:

– Извини.

Я это волку сказал, но Степан, видно, подумал другое. И вдруг схватился руками за лицо. Схватился или просто прикрыл и то ли чихнул, то ли закашлялся. Я не понял. Не сразу увидел, что он заплакал:

– Это ты меня прости. Ради Христа, прости, сынок.

Я вообще перестал соображать. Растерянно пробормотал:

– Да за что? Я не понимаю…

Там и правда сложно было что-то понять – из-за его хрипа. А смотреть – так вообще невыносимо. Как он трясся всем телом. Как будто пытался вытряхнуть из себя застрявшую кость. Такую, во все туловище.

– Степан, – мама ласково погладила его по плечу. – Правда, пойдемте в дом.

– Скажи ему, – глухо проворчал Степан. – Или я сам тогда…

– Скажу, скажу, – как маленького, утешала его мама. – Вот сядем на кухне и спокойно поговорим.

Албастый поднял на меня глаза и часто задышал. Про кухню, что ли, услышал? Или просто пить захотел?

– Идем, налью тебе воды, – озвучил я для всех. Пусть не думают, что я так просто отстану. Но, может, и правда надо дать им время подготовиться?

– Ну так и веди его, – закивала мама.

Да я бы и повел! Но на крыльцо вдруг вышел Аким.

– Ну где вас носит? – завел он с порога и тут же – как будто об него и споткнулся: – Что… Что случилось?

– Да Цыган этот, – мама сделала выразительные глаза. – Разболтался!

Аким, видно, сразу понял, что именно пыталась выразить мама, – тут же вцепился мне в локоть и потянул в дом. Втолкнул без всяких предисловий в коридор:

– Ступай-ка ты, парень, в мой кабинет!

Таким тоном, главное! Как будто я какой-то нашкодивший пятиклассник.

– А волк? – уперся я. – Мне его попоить надо!

– Иди-иди, без тебя напоят!

Аким уже толкал меня вверх по лестнице. Натурально толкал! Я там дважды чуть не упал – от таких нежностей. Хорошо, за перила удержался.

И вообще, я не понял – за что. Из-за Степана, что ли, сыр-бор? Так он сам! Я же не заставлял его плакать. Я даже спросить ничего не успел, как у него уже все разгорелось.

Про сына этого. Очуметь! Но теперь хотя бы понятно – чего он ходит такой. Как будто у него вечные похороны.

Я завалился к Акиму в кабинет, уселся в кресло и, сложив руки, приготовился ждать. Всё, я отсюда никуда не уйду! Пока не узнаю, что они от меня скрывают.

Думал, еще ждать придется. Но нет – Аким почти сразу прилетел. И, главное, с таким видом дверь закрыл – что вы, что вы! На целых два замка! Как будто он меня в масоны посвящать собрался! Ну или еще во что-то страшное типа семейной тайны.

Но я же только этого и ждал. Уши растопырил и сижу – жду потрясений.

– Ренат, – Аким, усевшись напротив, предупреждающе скрипнул табуретом. – Мы давно хотели тебе сказать. Степан хотел…

Он вдруг запнулся. Я широко зевнул:

– И что? Почему не рассказали?

Я так усердно пытался изобразить равнодушие, что даже сам почувствовал, как переигрываю. И тогда сразу перестал. Сказал сердито:

– Вообще-то я уже давно не маленький. Что вы со мной возитесь, как с ясельным?

– Да при чем здесь… – Аким еще ближе подвинул табурет. – Не в этом дело!

– А в чем? – я уже начинал терять остатки контроля от всей этой тягомотины.

– Степана сын… – Аким нервно забарабанил пальцами по столу. – Понимаешь…

«Ну что? Что?»

– Это твой папа, – севшим голосом признался Аким.

– Что? – у меня от неверия сразу в ушах зазвенело. – Что значит…

– Твой папа – его сын, – Аким хрустнул челюстью. – Не мой, понимаешь?

– Нет, – я агрессивно мотнул головой. – Как так? Это Марьяна, что ли, постаралась?

Аким задумчиво вдыхал и выдыхал воздух щеками. Я на мгновение даже испугался – вдруг его сейчас удар хватит. Или он уже и так бредит – говорить такое?!

Мы ненадолго замолчали. Потом дед опять завел – чуть ли не виновато:

– Была тут у нас одна женщина – Лидия. Вся Межа за ней по пятам ходила – такая красавица.

– Потрясающая история, – я закатил глаза. – А если по делу?

– Ну! – Аким сделал мне знак помолчать и так – на одном выдохе: – А она только одного любила! – многозначительная пауза. – Степана!

– И? – я вопросительно округлил глаза.

– Он ее тоже – страсть как любил, – Аким поводил бровями. – И не просто так… знаешь?

– Не знаю, – сказал я и сразу подумал о Катьке. – Как – так?

– Там именно чувства были, – вздохнул дед. – Не фальшивка, как это сейчас – на один раз, а любовь – настоящая. Выдержанная, вызревшая. Сначала дружили, потом уж…

– Что уж? – тут я немного заинтересовался.

– Степан, как случай представился, сразу ее в оборот взял.

– Какой случай? – не понял я.

– Ну, – Аким слегка покраснел. – Раньше-то мы по-другому жили. И нравы были – сам знаешь.

«Опять! Не знаю!» – со злостью подумал я, но кивнул – лишь бы его не тормозить.

– А Степан с Лидией… Он и тогда уже был – сам по себе. Ни людей, ни закона не стеснялся. Взял и к себе в дом привел. Без всяких церемоний!

«Это без штампа, что ли? – подумал я раздраженно. – Ну все пошли морали…»

Аким поджал губы:

– Но не приживалкой, нет. Она хоть и сирота была, бесприданная, а вот, поди ж ты, не растерялась. Сразу хозяйкой себя повела. Быт не хуже местных баб держала – такая рукастая. Помню, я Степану сразу сказал – ты что девку мурыжишь? На смех выставляешь! Женись да живи себе спокойно!

– С чего вдруг? – неожиданно вступился я. – Жениться или нет – это, по-моему, личное дело каждого.

– Ишь ты какой умный! – Аким хитро прищурился. – А вот Степан твой и сам все понимал. Что люди ей житья не дадут – в таком-то хлипком статусе. И пообещал, мол, с Кавказа вернусь – сразу свадьбу сыграем.

– С какого Кавказа? – перебил я. Просто чтобы не думать, почему это Степан вдруг – и мой.

– Ну, – Аким почесал затылок, – он тогда все в горы мотался. Волков своих изучал.

– А, да, – вспомнил я. Марьяна что-то такое уже рассказывала.

– А когда вернулся, – продолжил Аким, – Лидия уже с животом ходила.

Я выпучил глаза:

– Изменила?

– Да нет же! – Аким сердито махнул рукой. – И ты – туда же.

Я невозмутимо пожал плечами. Доверяй, но проверяй, как говорится. Меня так папа учил.

– А я говорил – не пыли, выслушай человека. – Аким запальчиво стукнул кулаком по колену. – За что винишь-то, разберись! За доброту? За верность? Но вот нашлись же люди… Злые языки знаешь какие длинные? До самого сердца достанут, если понадобится.

– Не знаю, – огрызнулся я. – У меня с женщинами таких проблем никогда не было.

Я просто хотел выместить на нем свое зло. За всю эту историю с папой. Это вообще надо додуматься – молчать про такое. Но Акиму моя злость была явно фиолетово. Я так понял по лицу – у него и своей уже порядочно накопилось.

– Эх, брат, дела житейские у всех случаются! – он вдруг сменил тон на какую-то древнюю мудрость. – Но когда женщина с совестью, это же чистое золото. Вот как Лидия была. А Степан, видать, не до конца разглядел. Дурному поверил.

– И что он сделал? – спросил я нехотя.

Лидию эту я, конечно, знать не знал и в глаза не видел. Что мне ее проблемы? Но вот его имя мне даже называть – и то было противно. Не из-за Лидии, говорю же. Из-за того, что он мне про папу так долго врал!

– Что сделал, что сделал, – Аким разочарованно развел руками. – Взял и выгнал девку на счет три. Гордый такой нашелся!

– Да уж, молодец, – искренне возмутился я. – И даже денег не дал? Хотя бы на дорогу!

– Да какое там! – отмахнулся Аким. – Говорю же, местная она была. Сирота. Дом ее – отцовский который – сто лет как сгорел. Вот и думай: куда ей было идти, бедной? А вот некуда!

– И что? – мне даже интересно стало. – Что там за Лидия такая бедовая?

– Что-что! – Аким сердито выпучил глаза. – Ты меня пойми… Я же тоже человек! Может, кто и смог бы, а я – точно нет. Мне, знаешь, все равно, чья беда – хоть своя, хоть чужая, – одинаково сердце давит. Вот я и сказал тогда – живи на здоровье. Дом у меня большой, места всем хватит. И дитенка твоего вырастим. Он мне и так родной. Не сын, так пасынок будет.

– Ты ее к себе, что ли, забрал? – я чуть в кресле не утонул – так в него вдавился. – А Марьяна?

Ну правда, что за нравы такие?

– С Марьяной Андреевной мы уже потом сжились, – терпеливо объяснил Аким. – Да и то – не сразу. Она ко мне убираться ходила. Сам посуди – я холостой, с дитем еще. В таких случаях, брат, женская рука позарез нужна. Так что сначала у меня чистый расчет был. Потом уж и чувства нахлынули.

– А Лидия куда делась? – не понял я.

– Умерла, – Аким вздохнул. – Еще тогда, в родах. Так мы с Сашкой вдвоем и остались.

– С ума сойти, – выдохнул я с чувством. – Прямо мелодрама какая-то.

Марьяна как раз такие по вечерам на кухне смотрит.

Я продышался немного и спросил – все еще с неприязнью:

– А Степан что, с папой вообще никак не соприкасался?

– Касался, – Аким кивнул. – Еще как касался! Поначалу, конечно, артачился. Все убить грозился. Меня, представляешь? Засранец! И долго же ходил морду воротил. Носился, как школьник, со своими обвинениями – все с обидами тетешкался.

– Так он на тебя, получается, думал? – дошло до меня наконец. – Что это ты с Лидией… ну, воду мутил?

– Так и было, – кивком подтвердил Аким. – Видал, какую стену возвел? Чтобы даже глазами с нами не встречаться! А когда Лидия померла, чуть головой не проломил – бетон этот. Так сердечно в него бился.

«Ну и поделом, – мстительно подумал я. – Тоже мне Отелло!»

– Он шибко убивался, – Аким точно прочитал мои мысли. – Чего только не творил! Пил, куролесил – вся деревня от него на ушах стояла. А потом собрал вещички и тю-тю – укатил. Как сгинул! Много лет мы о нем ничего не слышали.

Дед вдруг резко потянулся к графину и плеснул в стакан воды:

– Горло пересохло, зараза.

Я терпеливо дожидался, пока он попьет и заговорит снова.

– А Сашка… – Аким натужно сглотнул. – Ты не думай! Он сиротой не рос! У нас и корова своя была, куры. Соседи помогали. Я, конечно, и на работе пропадал – внушительно. Все надеялся – подсоберем деньжат и в город укатим. Начнем большую жизнь. Только куда ты с дитем поедешь? Тут и хозяйство, и все. А там уже и Марьяна у нас завелась.

Я чуть не поперхнулся:

«Завелась! Как кошка, что ли?»

– Сашка ее очень любил, – Аким вдруг заулыбался. – Все ходил по пятам, за юбку цеплялся. Так оно и понятно, дитя малое. Женщины ему ой как не хватало. Я-то… какой с меня спрос? Любил, как мог, а иногда – как получалось. Даже из себя выходил, бывало! Порой так разозлишься, что, кажется, прибил бы! А вот наказать не мог – жалел. Но ему и этого было мало. Видать, настоящей нежности хотелось. Материнской.

– Так а Марьяна что? – тоже смягчившись, спросил я. – У нее самой дети-то были?

– Сашка – вот кто у нее был! Она же к нему с первых часов прикипела. Да и он, говорю же! Сразу мамой стал называть. Мне даже перед людьми неудобно было. Женщина как женщина – ходит, полы моет. А тут мама! Может, он ее к нам и привязал, кто ж знает. Марьяна Андреевна – личность загадочная. О таком ни в жизнь не скажет!

– А Степан? – спросил я. – Он же, получается, вернулся?

Аким снова промочил губы.

– Да уж Сашке лет пять было. Помню, зашел к нам, с порога: «Здрасьте-здрасьте». А потом как увидел его, так и обмер весь. Белый стал, что побелка.

– Себя, что ли, узнал? – ехидно скривился я.

Аким сразу вскинулся:

– А то ж! Кровь, брат, это дело серьезное. Вроде и запрятана глубоко, а от родного тепла и через кожу закипает.

Я в эти Акимовы метафоры никогда особо не вдавался. И сейчас не стал. Но любопытство во мне уже просто зашкаливало.

А папа? Как он все это переварил? Ну, то, что Степан его маленького бросил?

– А дальше что было? – спросил я как мог сдержанно.

– Да ничего, – Аким развел воздух руками. – Жили как получалось. Степана Санька поначалу сторонился. А потом так привязался – не оторвать. Я пока на работе – он все с ним. И читать, и писать, и премудростям своим охотничьим – всему его учил. А малому что? Детское сердце такое. Ежели чужую любовь почует – ты его уже не отговоришь. Любил он Степана, ой как любил. А когда узнал про все – не простил. Не смог, видно.

«Ага! – у меня сразу целая мозаика в голове сложилась. – Теперь уже понятно». Но я все-таки решил уточнить детали:

– Опять злые языки, да?

Аким устало кивнул:

– Так Сашка от нас и уехал. На другой свет, бачишь, убежал – лишь бы подальше отсюда. Писать – писал. Подарки, фотографии… А вот приезжать – ни в какую. Один раз было наведался – с мамой твоей познакомить. И тут же обратно – тю-тю. Ни словечка Степану не сказал.

– Ну так он и сам, видно, не особо старался, – выдал я с упреком. – И ты!

– Не так-то это просто, – Аким виновато вздохнул. – Признать, что сам во всем виноват. А вот Марьяна – да. Та до последнего уговаривала! Просила – помирись с отцом, сколько той жизни осталось. Но кто же знал, что ему. Она-то про другое говорила.

– Понятно, – сказал я. – Бедный папа.

Аким кивнул.

– Жизнь, брат, сложная штука.

– По-моему, простая, – фыркнул я. – Если жить по-человечески.

И вдруг неожиданно добавил:

– Как ты!

Правда, у меня в голове не укладывалось такое геройство. Как так? Чужого ребенка себе забрал. А Лидию эту? Она же ему вообще – никто!

А мне вот, наоборот, настоящая бабушка, получается.

– А что я? – Аким хмыкнул. – Тоже не лыком шитый.

– Это как? – не понял я юмора.

– А вот так!

Мне показалось, или он и правда разозлился? Еще так пальцами щелкнул, типа пора раскрывать карты. И такой:

– Любил я ее, понимаешь?

– О! – смутился я. – Ну, бывает.

– Еще с тех пор, как за косу тягал, – ударился в воспоминания Аким. – Мы же, деревенские, росли как та свора – боками притершись. Малые были – играли вместе. Потом по парам разбились. А нам вот с братом не повезло – нас двое, а она одна такая оказалась.

Он часто заморгал, как будто хотел прогнать что-то. Не знаю, может, какое видение. И такой – с грустью:

– Да я бы и не тронул ее никогда. Видел же, что между ними творится.

– Ты поступил как герой! – смилостивился я. – А вот Степан твой (это я ему так пас вернул) – как не знаю кто. Как последний гад ползучий!

Ну правда! Аким ведь не виноват, что Лидию полюбил. Это же стихия! А братец его, получается, конфету съел, а фантик под ноги бросил.

– Ты на Степана не серчай, – попросил Аким. – Молодой он был, горячий. Кто под руку подвернулся – того и толкнул. Не от злобы это, а от любви большой.

«Ага, знаем мы эти сказочки! Все на свете любовью оправдывать».

– Когда любят, так не поступают, – буркнул я.

– В том и дело! – Аким дружески похлопал меня по колену. – Что в любви по-разному поступают. Одни хорошо, другие плохо. Тут даже не от человека зависит. От обстоятельств.

– Не знаю, – сказал я с вызовом. – Мне такие обстоятельства непонятны. Имел бы совесть, хотя бы папе сказал. Прощения попросил, а не ждал бы, пока того соседи просветят! Это вообще уже – свинство.

Вот правда, ну почему он не рассказал? А мне тогда… Тоже – почему?

– Мать не позволила, – признался Аким.

А я вслух, что ли, спросил, получается?

– Пригрозила, мол, скажешь – сразу уедем. Только как о таком молчать, когда оно само наружу лезет?

Я демонстративно вздохнул, но без всякой злости:

– Это очень похоже на маму! Вечно она меня опекает!

– Мать есть мать! – подхватил за мной Аким. – Не хотела тебя такими вещами тревожить.

– Да уж я понял, – сказал я, поднимаясь из кресла. – Пойду волка кормить.

Да я и не сочинял! Просто реально – что тут добавить?

– Ступай! – Аким, кажется, и сам обрадовался, что всё – тема уже закрыта.

Я пошел к дверям, но он вдруг снова меня окликнул:

– Ренат!

«Ну что еще?» – я нехотя повернулся.

Аким, опустив голову, протирал очки. И я вдруг только сейчас понял – ему все это тоже – непросто!

– Да? – смиренно отозвался я. Дождался, пока он поднимет на меня слезящиеся глаза.

– Дед твой – сложный человек, – тихим голосом заговорил Аким. – Нахрапистый, злой. Оболочка у него, понимаешь, такая. Оболочка, не сердце! Оно-то как раз доброе!

Он снова задумчиво повертел очки, проверяя – чистые ли линзы. Ну якобы!

– А ты? – вырвалось у меня.

Он снова вскинул голову – уже удивленно:

– Что я?

– Ты тоже мой дед? – спросил я куда-то в пол. И чуть не добавил «все еще».

Он сразу весь побагровел от волнения. Вскочил, как будто собрался бежать, потом снова сел и так – запальчиво:

– Ну конечно! Какие могут быть сомнения?

– Никаких, – я глубоко вдохнул.

«Ну хоть что-то осталось прежним».

– Спасибо, что все рассказал, – добавил я, взявшись за ручку. Мне даже не пришлось себя заставлять – так хорошо я ему улыбнулся. И только потом уже вышел за дверь.

* * *

– Ренат! – не успел я спуститься вниз, как мама бросилась мне навстречу из кухни. Спящая Сашка болталась у нее на животе, как кенгуренок. Ну, в специальном таком рюкзаке. И близнецы следом – шмяк-шмяк-шмяк. Как два гусенка. Стали, клювы раскрыв, и смотрят.

А Марьяна, главное, тоже вынырнула из ниоткуда и как заголосит:

– Матерь Божья! Святая Заступница! Отвечай, Христа ради, где Аким? Что там можно говорить так долго?

– Мне отвечать? – насмешливо уточнил я. – Или Святой Заступнице?

– Ренат! – мама, кажется, тоже – так переволновалась, что говорить связно не могла. Прошелестела одними губами: – Ты как?

– Нормально, – я невозмутимо пожал плечами. Но, судя по их виду, это только мне так казалось.

– И нечего тут придумывать разное! – я предупредительно выставил палец. – Нормальный я! Честно!

И пошел такой. А они за мной.

– Точно? – мама, считай, наступала мне на пятки.

– Точно! – я вдруг резко остановился. – А где волк?

– Так Степан его забрал, – отмахнулась Марьяна. – Кормить повел. А то вас, балаболов, ждать, так бедное животное помрет с голоду.

– А! – я сунул руки в карманы. – Ладно. Тогда я тоже пойду.

– Куда? – мама испуганно прижала к себе Сашкину голову.

– К волку, мам, – чуть ли не пропел я.

У меня и правда как-то даже на душе посветлело. Хотя бы выяснили всё!

– Смотри! – теперь уже Марьяна погрозила мне пальцем. – Беды – бедами, а мы всё же одна семья. И войны разводить я вам тут никому не позволю!

– А где войны? – я сделал невинные глаза. – У нас все мирно.

– Иди уж! – она легко толкнула меня пухлой рукой – почти что погладила. – А оголодаешь, так назад топай. Я как раз пельменей наверчу.

– Мам! – я вдруг потянулся и поцеловал ее в щеку. – Все нормально, правда.

И хорошо, что первым успел. А то я уже видел – эти ее глаза. Что она мне там наговорить собирается. А тут – хлоп – прямо растаяла вся. Еще бы! Я таких подвигов уже лет сто как не совершал. Ну года два точно.

Я довольный вышел на улицу. Дождь сыпал вовсю. Такой противный – мелкий. Уж лучше бы как из ведра. Тогда бы точно грибы полезли.

Я шел и думал – черт знает о чем. Слова не лезли мне в голову. Акимовы слова до сих пор крутились у меня в голове колесом. У меня прямо заело, как на повторе:

«Оболочка у него, понимаешь, такая. А сердце доброе».

Может, и так. И даже точно! Вспомнить только, сколько он для моего волка сделал! А это сразу и для меня, получается, тоже.

Я, правда, не знал, что буду говорить. И как? Про папу – точно нет. По крайней мере, не сразу. Мне, конечно, очень хочется спросить. Или просто как волк – по глазам прочитать – как он жил с этим? Считай, всю жизнь мучился! Но нет, для начала – просто зайду в дом. Может, даже помолчу. А там посмотрим.

Еще не открыв дверь, я успел подумать: «Он не виноват!»

В том, что папа умер. Я же именно так сначала и подумал. Мелькнуло просто – это из-за него! Но потом, по ходу нашего с Акимом разговора, я как-то незаметно себя отговорил. Конечно, проще всего было бы именно так сделать – взять и все на Степана переложить. Очень удобно. Потом можно будет спокойно жить, ненавидя его за это. И врать себе!

А папа… На самом-то деле он вообще без причины умер. Вот так – сам. Просто погиб! Ну есть такие вещи, которые ни от кого не зависят. Ни от меня, ни от Степана. Так толку нас в этом винить?

Жизнь – она для таких вещей слишком маленькая. Слишком узенькая, что ли, чтобы вот так в нее все грузить. Это же не стиралка! Она от этого мертвого груза в два счета сломается!