Вот Катька вроде умная местами. Но временами – ну такая дуреха. Я ей так и написал после того разговора по скайпу: «Вот ты все-таки глупая женщина, Катя!!!» Правда, еще смайлик поставил. Думал разрядить обстановку. А в итоге что? Да ничего! По крайней мере хорошего.

И вот как быть? Если даже простые слова до нее не доходят. Я же объяснял – так и так – связь плохая, может оборваться. Это она там в своем Петрозаводске сидит на всем готовеньком. А у нас тут как-никак деревня. Да еще такая глушь! Пусть вообще спасибо скажет, что Степан на домашнюю сеть расщедрился.

Но тоже – вот человек. Не договориться! Пока роутер выбирали – чуть не подрались. Аким смеется. Говорит, мы – два сапога пара. Ха! Где там сапог, покажите? Там в лучшем случае валенок! Ну правда, взрослый мужик, а наи-и-ивный!!! Наслушался бреда, который ему очкарик в салоне втирал, типа берите AВSL, зачем вам этот сетевой кабель. Я говорю, мол, затем! Это TP-Link вообще-то, если ты слепой. И я читал, что для большого дома надо брать именно такой – двухантенный. Там и скорость солидная, и покрытие хорошее. В любой точке доступ будет. Но Степану разве что докажешь. Если у него какой-то консультант умнее родного человека. Главное, еще с таким презрением… мол, это – Китай. Так и что, что Китай? Они, между прочим, одни из первых в области прорывных технологий. Нет, я не спорю – Asus тоже молодцы. Но Тайваню до наших китайцев, как говорится, еще свистеть и свистеть!

В общем, ай, долгая история. Но из-за этого телефонного кабеля у нас теперь вечные косяки. Не сеть, а одно название.

А Катька этого не понимает. И вот придумает же себе. Небось решила, что я специально отключился, чтобы ногу не показывать. А что мне – жалко, что ли? Тем более никаких комплексов у меня уже давно нет. Ну, может, и есть что остаточное, но в целом я спокоен. Раньше я за эту ногу все время цеплялся. Особенно головой. Ну вот не мог я смириться с тем, что она у меня теперь – такая. А потом… не знаю. То ли из-за событий этих, то ли еще что, но у меня мир просто на глазах поменялся.

Был такой момент, когда я думал, что уже всё – папа умер, волк умер – короче, полный беспросвет. А оказывается, не полный. И можно дальше жить. И даже радоваться чему-то. Вот Албастый у нас выжил. Это что – не радость? Да вообще счастье! А нога… Ну, не повезло, да. Так что теперь? Некоторые вон без рук без ног живут и умудряются же. Еще и детей себе заводят. Не знаю как, но такие случаи уже точно были!

Я ему, протезу в смысле, так и сказал – ты мне не мешаешь, а я тебе, окей? Ну а что бодаться-то, раз уж мы с ним теперь в одном теле. К тому же тут как… Даже любить друг друга не обязательно. Это нога у меня навсегда, а протез – так, временно. То коррекцию делать, то вообще менять надо. Короче, как в некоторых семьях: пожили-пожили и разошлись. Не сошлись характерами.

И это даже хорошо, кстати. Сейчас вон столько штук крутых развелось – с какими хочешь наворотами. Только деньги давай! Я вот себе на первое время уже одну накладку присмотрел. Такая крутая – обалдеть можно. С татуировками! Я ее как увидел – сразу понял – ну всё, живем, ребята. Своим больничным фоток в мессенджер накидал. Ну интересно же, что скажут?

Михеич сразу одобрил, а Тишка написал: «Не знаю, но, по-моему, змея – это уже выпендреж». Выпендреж? Ну-ну! А кто себе крюк вместо стопы хотел?

А Димыч – тот вообще ничего не ответил. Не знаю, то ли у них в Харькове тоже со связью беда, то ли он сам – в депрессии. Я уже даже инструкцию для него сочинил. ЦУ, так сказать, как и чем с этой заразой бороться. Выслал. Ну и ссылок всяких накидал – по его теме. Ручные, кстати, еще круче делают. Там у некоторых даже ногти есть!

Маме тоже думаю показать. Она меня, конечно, живьем съест за такое. А если нет, так Марьяна потом доварит. Но у меня на этот счет еще один козырь припасен. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало – вот какой!

А Катька такая забавная. Первое время вообще ничего не спрашивала. Как будто и не было той ноги. Войны. И папы моего. Но это только поначалу. А потом всё – прорвало плотину. Ее же надо знать – эту Варвару. Она любопытная – жуть. А уж какая болтливая!

А я это дело как раз и знаю. Поэтому и сказал вот так – в лоб. Дескать, давай уже, не мучайся. Спрашивай!

Ну она и спросила! Я за два часа, клянусь, даже слова не проронил. Простое «угу» не смог вставить – так она тарахтела. Сначала про себя рассказала (говорю же, она прошаренная, у нее с тактикой вообще проблем по жизни нет), потом уже за меня взялась. Но и то – нежненько. Можно сказать, издалека. Про папу спросила – типа как там мама? Еще про близнецов. Рассказала, что у них в соседнем подъезде тоже есть парочка. И что она каждый раз, когда их видит, – плачет. Так по нашим скучает. А я сказал (успел каким-то чудом, пока она дыхание переводила), мол, чего реветь – садись да приезжай, нам как раз скоро нянька понадобится.

А она что? Пообещала, что приедет. Правда, не сейчас, зимой. Пока ей, видите ли, некогда – надо к школе готовиться.

Нет, я, можно сказать, отношусь с пониманием. Занудство – это же страшная болезнь! Причем хроническая.

И потом, школа есть школа. Я и сам к ней готовлюсь. Сходил как-то раз с Кешкой – позаглядывал в окна. Всё – считай, подготовился.

Но если серьезно, меня эта тема немного напрягает. Не так, как всех, – типа химия, геометрия, да и вообще – лень. Нет, мне не лень. Я просто пока не придумал, как мне волка одного оставить.

Уже и Катьке про это рассказал. Ну, чтобы она представляла – как мы с ним теперь живем. Я и сам до сих пор не привыкну.

Во-первых, из-за Степана. Он же встает ни свет ни заря. И начинает по дому ходить, топать. Это в лучшем случае. А в худшем – топать и петь. Я не шучу сейчас! Он реально поет разное. И вот не скажешь же никогда. С виду такой мрачный. Бывает, слова из него не вытянешь. А петь, получается, любит. И главное, на весь дом. Тут уже хочешь не хочешь, вставать приходится.

Мне еще в одно не верится. В то, что мы все вместе живем – я, Степан и волк. Ну, на Степановой половине. Так быстро все закрутилось, что я уже и не знаю, когда началось. Кажется, в тот вечер, когда мы Албастого спасали. Уже спасли, получается. Мама тогда сказала:

– Ты весь день на ногах. Немедленно ложись в постель.

А я сказал:

– И не надейся. Я с ним останусь.

Ну правильно, я же тогда еще не знал, что он поправится. Была надежда, но смутная. Так что я бы по-любому не ушел, даже если бы меня цепями тащить стали.

Но Степан вдруг сказал:

– Так и оставайся. Места много – найдем, где тебя разместить.

Помню, первую ночь я внизу на диване спал. Все вскакивал, проверял, дышит ли. И вторую, кажется, тоже. А потом Степан уже сам возмутился. Сказал: долго ты по диванам мыкаться будешь? Ложись в отцовской комнате. А я без тени сомнения, естественно. Ну в отцовской, и ладно. Мало ли что там за отец проживал. Потом как зашел… А там реально папина комната. В смысле, моего папы. Шкаф с его одеждой. Фотографии кругом. Икона какая-то.

Но про фотографии эти я вообще не понял. Спросил даже – это что, для меня? Ну, может, Степан их специально повесил, я же не знаю. А он такой:

– Да уж сто лет как висят.

Короче, как всегда – так ответил, что ничего не понятно. Но Аким мне потом все объяснил. Что Степан, оказывается, моего папу сильно любил. И папа его тоже. И они всегда, вот просто по жизни были вместе. Ну такие – родственные души, называется. А потом папа уехал и больше не приезжал. Поэтому Степан до сих пор не может смириться с тем, что его больше нет. Ни себя, ни его простить не может. Как я понял, из-за того, что они даже не попрощались.

А я слушал тогда и удивлялся – это же про меня как раз! Про нас с папой. Я ведь тоже одно время просто с ума сходил. Чуть ли не ненавидел себя за него. За то, что он ушел вот так – молча.

Я еще подумал: «Ничего себе совпадение! Может, и мы со Степаном – родственные, раз так похожи».

И решил ни о чем его больше не спрашивать. Захочет – сам расскажет, почему про папу молчит. А он расскажет – гарантирую! Рано или поздно не выдержит. Я же его чувствую!

А еще мне с ним и правда – так легко! Легче, чем с Акимом. Даже с мамой сложнее. Не знаю, может, потому что я – папин. И это как-то по крови передается. Но с тех пор, как мы перебрались к Степану, я прямо весь успокоился. А когда Албастый выздоровел, так вообще. Я с ним тоже, можно сказать, зажил. Помню, как Марьяна завопила:

– Никаких волков в моем доме! У него же блох – тьмуща.

Это когда я восстал против того, чтобы Албастого снова в клетку переселять, а самому, получается, обратно возвращаться. Вот я уверен на сто процентов, что это мама Акима подговорила. Я ее знаю! У мамы просто принцип такой – дети должны быть там, где родители. Безо всяких: «Можно я сегодня переночую у Коли?» Ну, или у Оли, если бы я был постарше. В общем, мама хочет, чтобы я всю жизнь был при ней. А я что? Я – мужчина. Мне сам бог велел покорять новые горизонты. А какие могут быть горизонты, когда мама их собой загораживает?

Но тогда я подумал: «Ладно, толку-то сейчас спорить. Но вот когда мне будет шестнадцать!» И сказал:

– Окей. Я вернусь, но только если вместе с Албастым.

И, глядя на их поверженные лица, торжественно добавил:

– Всё! Это мое последнее слово!

Вот тогда-то Марьяна и завопила. Еще, главное, близнецов приплела:

– Да вы сдурели, что ли, – такую зверину в дом тащить? Здесь же дети!

Хотя я вот просто уверен – предыдущие блохи ее волновали гораздо больше. Потому что детям что? Они же Албастого любят! Особенно Ерёма. Он с первого дня, как увидит, – сразу орет:

– Бабастый, Бабастый, иди покусай.

Покусай – это в смысле покушай. А так-то он и сам не прочь его покусать. Особенно за нос любит. Хорошо хоть мама ни разу не видела. Она бы нас тогда сама – всех съела.

В общем, мы там спорили, считай, до крови. Я даже орал, кажется. Мол, откуда такая бесчеловечность? Ну да, поправился, так что теперь – его на улицу выгонять, как собаку?

А Аким так ехидно – вообще-то он и есть собака, только гораздо хуже. Нормально, да? В общем, я там разошелся! Вплоть до того, что хотел из дома уходить. Но тут приехал Степан.

Он вообще каждый раз так удачно появляется. Как будто специально за углом стоит – выжидает, когда же ему явиться. Я уже, грешным делом, думаю, может, за ним проследить? Вдруг он и правда такой? Типа Бэтмена, спешащего на выручку угнетенным? Правда, тогда он наоборот сказал:

– Что за ля́монт[5] вы подняли? Особенно ты, Ренат.

Я прямо опешил. Думал, он поможет, а тут какие-то наезды пошли.

Хорошо хоть я ответить не успел. А он, оказывается, еще не договорил. И потом сразу продолжил:

– Тебе что – плохо у меня живется?

Еще с такой обидой!

А я ему так примирительно:

– Хорошо живется. Очень даже!

А он опять – с наездом:

– Так и не выступай! Живи себе спокойно.

Мама тут же попыталась вмешаться. Но я ее опередил:

– А волк? Ему тоже можно?

Степан посмотрел на маму и только руками развел. И тогда я сразу понял, что всё – победа осталась за нами.

– Вот вам и вырастили! – подытожила Марьяна. – Что хочет, то и делает. Из деда веревки вьет!

А я и не спорил. Степан же и правда – мой дед, пусть и не совсем родной, если по факту. И мама тоже такая:

– Ренат, ты еще раз подумай. Нехорошо это – вот так человеку на шею садиться.

– Он мне не мешает! – крикнул Степан откуда-то с крыльца.

– Вот видишь, мам, – я самодовольно кивнул. – Мы не мешаем.

Она только вздохнула.

А я опять – чтобы уже окончательно ее сломить:

– Скоро малыш родится. Он по ночам кричать будет. А мне доктор высыпаться прописал.

И тут она сразу согласилась. Как говорится, подло, но действенно!

А вот Марьяна оказалась самой непробиваемой. Явилась к нам вечером с какой-то торбой (она все сумки так называет). И заявила с порога:

– Так. Ставь мне его в ванну. Сейчас будем вшей изводить.

И Степан мне такой: «М-м?» – ну, посмотрел так – чуть ли не испуганно. Сам-то я, конечно, с первых минут понял, о чьих вшах идет речь. Не о моих же. Но все равно немного напрягся. А волк мой так вообще. Я потом захожу, а он уже весь мокрый стоит – облезлый такой, с пеной на голове. И глаза – в каждом по пять копеек. Ну ясно, кто его когда мылом мыл. Особенно таким вонючим.

А потом что творилось! Когда он сушиться начал! Мы его, конечно, и сами вытерли, как смогли. Но шерсть – это же не волосы. Она такая плотная стала, свалявшаяся. Но он как пошел по всему дому носиться – сам ее распушил.

А Марьяна за ним. И кричит:

– Угомонись, ирод. Сейчас все швы себе повскрываешь.

Швы там уже давно зажили, конечно. Но мне все равно стало приятно – эта ее забота. Я тогда окончательно понял, какая она у нас хорошая.

И все остальные тоже.

Я как подумаю иногда… Ну правда! Как они вот так согласились, чтобы волк – и прямо в доме? Может, до сих пор считают, что это – временно.

Хотя, как по мне, там все давно очевидно. Ну, эта наша вечная связь.

Тут как… Я утром проснусь, а он рядом сидит. И смотрит! Я поначалу пугался. Думал: что он делает? Может, съесть меня хочет. А потом постепенно привык. Я же понимаю – какое съесть? Он за меня теперь и жизнь отдаст, если понадобится.

И Степан так говорит. Что волк если уже выбрал кого, так это значит навсегда. И не важно, что человека. Они, волки, в этом плане на редкость демократичные. Им расовые отличия вообще побоку.

А еще так интересно. На прошлой неделе случай был. Мы с Кешкой и Борькой рыбачить ходили. Недалеко тут, на речку. И я что-то так нарыбачился, что даже подстыл. А к вечеру вообще – заболел натурально. Температура, горло – по полной программе. И вот, значит, картина. Лежу я такой в постели, делаю вид, что умираю. Нет, мне и правда плохо было. Но картина, что называется, маслом – трагическая. И тут этот заходит – товарищ мой Хвост. Сел и смотрит. А я уже понимаю, он не просто так – явно чего-то хочет. А чего – понять не могу. Я тогда еще только осваивался.

В общем, он сидел-сидел, а потом вдруг как выгнется. Я прямо перепугался. А потом смотрю – на ковре какой-то слизкий комок. Это он так скромно стошнил кучкой. А тут как раз Степан пришел – меня проведать. Я ему показываю, мол – Албастый что-то съел не то. Может, ему уголь дать? А Степан как захохочет. Говорит, это он тебя покормить решил.

Фу, да? Но оказывается, у волков так принято. Они своих болеющих сами подкармливают. Съедают мясо, а потом назад его – непереваренным – чтобы больному все витамины достались.

Ну, я, понятно, от такого обеда с радостью отказался. Но в целом был польщен. Как он обо мне позаботился?!

А самое главное то, что у нас это взаимно. Я теперь без него – никуда. Даже в магазин беру. А то сидит один – воет. На почту вон недавно ходили. И в кафе. Я его, понятно, у входа привязал. Объяснил – раз собакам нельзя, так и волкам, получается, тоже. И, главное, такой выхожу – весь напряженный, а он ничего – сидит и ждет. А вокруг уже людей! Мелочь преимущественно. Им же, конечно, интересно. Это взрослый пройдет – подумает – лайка обычная, а дети – они сразу понимают, что волк. И прямо на шею к нему лезут – комары эти.

А мне что? Мне это даже льстит немного. И не немного! Если уж совсем начистоту, то я такие моменты просто обожаю. Во-первых, все внимание на него. Ну, логично. Когда есть волк, протез уже никому не интересен. Во-вторых, даже если на меня – все равно круто. Типа я такой ветеран войны, а это – мой боевой товарищ. Мы же с ним даже хромаем похоже. А уж если завоем…

У меня пока не то чтобы прямо ах получается. Чтобы прилично вабить[6], это надо очень долго учиться. Но я стараюсь. Беру у Албастого уроки вокала, так сказать. И Степан помогает. Он в таких делах вообще – профи.

Может, я и позер, да. Но только слегка! Да и кто бы на моем месте не хвастался? Это только Степан понимает, где ты вабишь, а где просто кривляешься. А баба Люся, которая почтальон, или Кешка с Борькой – они каждый раз под таким впечатлением! Ну, когда мы ходим вот так по деревне и на своем разговариваем!

Нас в Меже уже все знают. Взрослые так даже не удивляются. Ну волк и волк. Тем более Кареев. Степан тут, оказывается, и царь и бог. Полдеревни работой кормит. А вторая половина у него же ворует! Аким по этому поводу с ним вечно ругается. Мол, распустил этих пьяниц. Скоро всю ферму по камням разберут. А Степан только ворчит. Дескать, моя ферма – что хочу, то и делаю.

Но я думаю, не такой он дурак, чтобы ничего не замечать. Да и вообще – умный. У него вон поставки по всей области. Овощи, саженцы. Все он прекрасно знает! Просто не жадный. Я сам однажды слышал, как они с Борькой… кхм-кхм… профилактически беседовали. Степан ему говорит, мол, нужна тебе картошка, так ты ко мне приди – я тебе целый мешок насыплю. А будешь с поля таскать – отцу скажу. Еще и вожжами от меня по заднице схлопочешь. Но это он так – скорее для порядка. А сам вечно им то помидоры, то рассаду без всяких вопросов дает. Ну, потому что соседи.

И они нас тоже, кстати, угощают – мед там разный приносят, рыбу, бывает. Недавно вон с Албастым к Нинке зашли – Марьяна нас за ребрами для борща послала. Так эта прямо зашлась вся. Как завопит на весь магазин:

– А, Ренатик! Ходи, я вам тут мясца припасла.

Ой, ну Ренатик и Ренатик – я уже на такое даже внимания не обращаю. Тем более когда Албастого мясом балуют. А она реально – полтеленка ему там отвалила. Ну, может, не пол, но я еле дотащил этот пакет. Хвостатый потом пару дней объедался.

А Кешкина мама! Она, когда Албастого погрызли, специально в Минск ездила за лекарствами. В Витебске нигде не было, так пришлось туда лететь. Нет, ну она не только с этой целью. Там у нее еще и командировка какая-то наложилась. Но сам факт! Привезла ведь. Доброе дело сделала.

Да что там! После того случая вся деревня на ушах стояла. Многие приходили, спрашивали, чем помочь. А дядя Алик – это Борькин папа – вообще молодец – предложил Цыгана со свету сжить. Ну, образно говоря. Типа заставить его из Межи уехать. Но Степан как-то странно себя повел. Сказал – да бог с ним. И всё. Как будто ничего и не было.

А как же не было, если у Албастого теперь шрам на шее – в мою руку толщиной. Ну, чуть меньше, конечно. Но все равно страшно. Я как вспомню его тогда… Как он лежал и умирал. Даже представить страшно. Если честно, то я и не хочу. Не хочу даже думать, как бы я теперь без него жил.

Я вот Катьке тоже объяснить пытался. Что это за дружба такая. Но, как ни объясняй, она все равно до конца не понимает. Я и сам иногда не верю. Кажется, не может быть, показалось. Но нет, все реально. Я посмотрел – он сделал. Он посмотрел – ага, ясно. Я даже не задумываюсь – сразу понимаю, ему вот то-то и то-то нужно.

Степан говорит, это – прикосновение. Оно так работает. Якобы у нас теперь пожизненная телепатическая связь. Звучит как бред, согласен. Но круто же, да? Это вообще, получается, какая-то магия.

Меня, кстати, это особенно в Катьке обидело. Я же ей столько всего рассказал! Считай, из души вырвал. А она, неблагодарная, так себя повела. Прямо по-свински! Тем более, я уже объяснял – это не моя вина. Это все кабель!

И, главное, я ведь не сразу понял – чего она вообще молчит. Ну, подождал день-другой. Тишина. Ладно, думаю, напишу. Ну и написал. Вот ту ерунду – про глупую женщину. А она мне тут же пишет в мессенджер: «Сам дурак!» Тогда уже до меня дошло, что это не просто так, а целая драма. И, если честно, так разозлился! Подумал – ну и дуйся, коза ты такая. А потом походил-походил и остыл.

Вот тоже – обалдеть. Раньше я бы еще недели две отходил. Тотальный игнор устроил. Да у нас такое уже сто раз было! Поругаемся и полгода не разговариваем. А потом вдруг встретимся, привет-привет, и как ни в чем не бывало дальше общаемся. Но тут я подумал – какие полгода, вы что? Я же еще недавно думал, что ее уже нет. Что она где-то там уже пылью покрылась. И никакое «привет, как дела» нам уже точно не светит.

А тут из-за какой-то глупости и так молчать? Да не стоит оно того. Главное, чтобы тот, кого ты любишь, был жив. Вот что важно.

В общем, я плюнул и все это ей написал. У меня к тому же и повод добавился. Я там такое письмо забабахал! Целый трактат. Ага, «Ода родам» называется.

Может, и приврал чего. Я же от страха даже половины не запомнил! Но Катька эти темы больше сахара любит. Как пристала – а как то было, как это – пришлось вспоминать. Я даже сейчас от одной только мысли вздрагиваю. Особенно от того воя, который меня разбудил.

А я же и не понял сразу, что происходит. Вскочил как ошпаренный. Думал, Албастому плохо. Смотрю, нет – спит. Это тоже – отдельная история. Волк называется. Казалось бы, дикий зверь – должен от малейшего шороха вздрагивать. Ага. Это я всю ночь только и знаю, что вздрагиваю – от его храпака. Говорю, ты, наверное, в прошлой жизни был лесорубом. Ну правда, чтобы волку так храпеть! Прямо как перфоратор. А Марьяна говорит, это у него после наркоза еще, остаточное. И молоком с медом отпаивает. Степан ее за это каждый раз пилит. Мол, что ты с ним возишься, как с котенком. Оборзеет, потом из дома не выгонишь. А она смеется. Ну, понимает, наверное, что это уже на грани фантастики. Что и говорить – мудрая женщина.

И, кстати, раз уж про женщин… Я, если бы раньше знал, как у них это всё… ну… бывает, маму бы на руках носил. Нет, не в прямом смысле, конечно, но таким козлом, как раньше, точно бы не был. Прямо вспоминать стыдно, как я ее своим нытьем изводил. Типа я – старый солдат и не знаю слов любви. Хах, солдат. Вот кто здесь солдат – так это моя мама. Четырех детей родила! Да если бы мне что-то подобное пришлось, я бы и первого раза не пережил. Это же как войну пройти! Ну, судя по тому маминому виду.

Нет, я, конечно, всегда подозревал: анатомия – страшная вещь. Но чтобы такое! Мы как-то с Катькой смотрели фильм «Изгоняющий дьявола». Еще мелкие были, но я, кажется, на всю жизнь запомнил, как та девка, ну, главная героиня, орала. Так вот мама кричала ничем не хуже. Еще сильнее даже. С подвываниями.

А я же ее самый первый нашел, получается. Залетаю в комнату, а она на полу лежит, стонет. Я и сам испугался – ужас как. Как-то не сопоставил, что к чему. И давай трясти – мама, мама. Думал, может, колики какие. Или вообще – аппендицит. А она мне так сквозь зубы:

– Акима зови!

Я и побежал. И, главное, про аппендицит этот. Бегу и думаю – что теперь будет-то. Это же ее в больницу надо везти. А какая больница ночью? К тому же до нее пилить – будь здоров. Мы когда к протезисту на профилактику ездили, я даже поспать успел.

А Аким тоже… Сначала испугался. Может, спросонья, не знаю. Я с ним особо не церемонился, пока будил. И потом, когда по коридору шли, он все охал – мол, что это за напасти. А вот потом уже, когда маму увидел, – сразу обрадовался. А я наоборот – разозлился. Подумал: «Нормально! Человек страдает, а ему весело».

Так это я все еще про аппендицит думал. Переживал, как ее довезти. Но когда Марьяна прибежала и меня выставила, я уже понял, что никакой больницы маме не светит. И завопил через дверь, что это незаконно – резать человека без анестезии и по ним двоим тюрьма плачет. Ну, я просто очень за нее испугался. Вот и скатился в неадекват.

А Марьяна высунулась из-за двери и как зашипит на меня:

– Ты чего кричишь, как чумной? А ну марш спать!

А я на нее:

– Ага, разбежался. Вы тут над мамой издеваться будете, а я спать, да?

А она мне со вздохом:

– Ну кто издевается? У Акима руки – золото. И не таких принимал.

А потом перекрестилась и шепотом:

– Даст бог, легко родит.

Ну вот тогда я и понял, что никакой это не аппендицит. И даже успел подумать – лучше бы это был он, чем вот это. Как-то я не был готов к тому, чтобы снова становиться братом!

Хотел даже за волком сгонять – чтобы не так страшно было. Но Марьяна вдруг снова выскочила и попросила не уходить далеко – на случай, если Акиму понадобится помощь. А сама побежала за паром. За каким паром, я не понял. Да и зачем мне это? Меньше знаешь, крепче спишь. Может, для стерильности или еще чего. В общем, я сел под дверью, как тогда, когда Албастого зашивали, и стал ждать. Еще и уши закрыл, чтобы не слышать маминых криков. И вроде как уснул от ужаса. А проснулся, когда Марьяна потрясла меня за плечо. Она так улыбалась! Как будто в нее вселился клоун-убийца. Ну или еще кто-то жуткий. Я, может, и струхнул слегка. Резко так на нее:

– Ну чего? – насупился.

– Чего-чего! – она шутливо отвесила мне подзатыльник. – Иди уж любуйся на красоту, братец кролик.

А я идти вообще не мог. Так меня эта ситуация всего расшатала. Кое-как до маминой кровати дошлепал. Стал такой и стою – слова сказать не могу. Смотрю, как она этот сверток к себе прижимает.

А мама такая счастливая – не передать. Там вся комната вокруг нее светилась. И даже люстра!

– Ну, поздравляю, брат! – Аким дружески похлопал меня по плечу. – Ты давай особо не засиживайся. Им отдыхать нужно.

Я даже не слышал, как он ушел. Просто натурально оглох от потрясения.

– Ренат, – мама сделала мне какой-то знак. Улыбнулась. Я так понял – просила подойти ближе.

Я прямо интуитивно почувствовал – сейчас она его мне положит! И сразу отступил. Ну, просто это было ожидаемо. Как тогда с близнецами… Но там хотя бы больница была. И папа тоже был – рядом.

– Хочешь посмотреть? – спросила мама и сама посмотрела. С таким умилением, что я тут же почувствовал себя худшим человеком на свете. И кивнул, не сказать, правда, что радостно.

– Вот, – она вытянула руки так, чтобы мне было видно лицо. – Правда красивая?

«Красивая? – я ошалело уставился на желтый чепчик с кружавчиками. – Это разве не мальчик?»

Ну, я понимаю, что вел себя как душевнобольной. Но меня, знаете ли, тоже можно понять – с такими вот потрясениями! Я как-то и не спрашивал никогда. Почему-то был уверен, что там у нее мальчик.

– Красивая? – мама еще сильнее вытянулась мне навстречу.

– Очень, – каркнул я в ответ. – Чем-то на гнома похожа.

– Ну ты скажешь! – хихикнула мама. – На гнома!

Но я молчал. Просто стоял и смотрел. Не мог от нее оторваться. Такие крошечные ручки. И глаза – как два синих зернышка. Даже вроде прическа есть. Зачем тогда этот дурацкий чепчик нацепили?

– Она на меня смотрит, – сказал я вдруг. – Ничего себе.

– Тебе кажется, – засмеялась мама. – У таких маленьких взгляд еще не фиксируется.

Но она точно смотрела! Чуть ли не в упор. Как будто проверяла – моргну я или нет. И я моргнул, конечно. В глазах так чесалось, как будто туда песка насыпали.

– Я пойду, – вырвалось у меня. – Аким сказал, вам спать надо.

– Подожди, – мама тронула меня за плечо. – А как мы ее назовем?

Я удивился, конечно. Хотел пожать плечами и сказать – как хочешь. Твоя дочь – ты и называй. Но потом посмотрел на маму – как блестят ее глаза, и меня словно током ударило. Как будто она и правда откуда-то сверху упала – эта мысль. Что вот он! Это и есть – тот самый момент, когда можно все сделать как надо. Сделать правильно.

Я так напрягся, что почти заставил себя улыбнуться. Пробормотал:

– Да что тут еще думать?

Мы оба почти синхронно наклонились – к этому чепцу. Я медленно поводил глазами, изучая круглое лицо с непонятным носом, сгорбленным и широким – конкретная такая картошка. И то, как она морщила губы и хмурила брови, – все это было другим, совсем другим и непохожим. Но мама так умиротворенно вздохнула. И я почти сразу сказал очень уверенно:

– Ты сама посмотри… Это же его копия!