Утром я проснулся в твердой уверенности, что меня вот-вот поднимут с кровати, всучат какой-нибудь слезливый венок и насильно заставят идти туда, где все заканчивается. Я лежал с закрытыми глазами, прислушиваясь к голосам, и думал – ну когда же, когда. Я лежал так довольно долго, маясь неподвижностью, пока не почувствовал тупую боль. Нога затекла. Ну естественно! Но странно то, что я даже об этом забыл! О том, что на слове «нога» надо обязательно дернуться – резко и мучительно. Типа я же здесь не просто так, а вообще-то жертва.

Но в тот момент я о другом думал. О том, что стану делать, когда они придут. Выскочу в окно? Или притворюсь мертвым? Да, точно! Пусть уж и меня заодно похоронят.

Но потом шаги и голоса вдруг затихли. Подозрительно хлопнула входная дверь. И только когда заревел мотор, сначала нарастая, а потом резко – удаляясь, я наконец понял, что произошло. Они уехали без меня! Просто сели и уехали. Вот так вот.

Понятно, в теории я должен был обрадоваться. Ну-у-у, я ведь именно этого и хотел, так? Но на деле никакой радости во мне не было. А чему радоваться? Есть я там, нет меня, остальное-то все равно неизбежно. Сейчас они запихнут папу вместе с горшком в землю и уйдут. А он останется. И это уже навсегда. Он будет лежать в своей могиле, а мы будем жить в своей. Потому что без папы – разве это жизнь? Это та же смерть, только в волчьей шкуре. Жизнью прикидывается!

Волк мой. Я неохотно взял ногу, повертел в руках, потом вздохнул. Хочешь не хочешь, а вставать-то все равно придется. У меня же теперь он есть. И я за него отвечаю. Пусть Степан и без особых намеков говорил, но я же не последний идиот. Понял, к чему он клонит. Вообще до него это уже Экзюпери вывел, мол, приручил, так теперь не ной. А я и не ною! Я только за. Главное, пусть он сам не выпендривается. А то это не хочу, это не буду. Вот же дал Бог характерец!

В общем, после непродолжительных раздумий я быстренько экипировался и потопал в кухню. Надо же хоть посмотреть, насколько кардинально меня там наказали. Посреди стола стояла тарелка, прикрытая другой такой же. Я потрогал – теплая. Заглянул – оказалось, каша. Значит, решили без наказаний. Вошли, так сказать, в положение. Ох уж эти любящие родственники.

Не сказать, что я прямо-таки мечтал о каше с утра пораньше, но живот ныл и переворачивался, как будто требовал себя накормить. Я сел за стол и стал жевать. Каша как каша, ничего особенного. Я съел ее всю до самой последней ложки. И ложку бы съел, если бы это хоть как-то помогло.

Да-да, размечтался. В животе по-прежнему ныло, но теперь уже даже мне, дураку, было ясно, что не от голода. Я глубоко вздохнул. Потом еще и еще. Встал. Прошелся. Даже сумел помыть тарелку, ничего не разбив.

Дзынг – упавшая ложка с печальным стоном стукнулась о плитку, но я как будто и не заметил. Не ложку, стон. А кому сейчас легко? Потом еще специально отфутболил ее ногой и пошел на выход. Вышел во двор. Тихо. Только кузнечики в траве трынькают.

Я снова вздохнул и закрыл глаза. Постоял так несколько секунд, думая, куда теперь.

«К волку один не ходи!» – услужливо шевельнулось у меня в голове напоминание.

«Интересно, а Степан тоже уехал?» – я подошел к воротам, открыл калитку и выглянул.

– Эй, чемпион! – непонятно из-под какой земли на меня вдруг вынырнул Кешка. Следом Борька – его я вообще заметил, только когда белобрысый нагнулся завязать шнурок. Бац – а там у него за спиной, оказывается, лопоухий мельтешит. Вот такая сказка.

Хотя какая там сказка? Мне сейчас только этих еще не хватало.

– Здорово, чемпион! – повторил Борька. – Что творишь?

Слово «чемпион» он выговаривал с трудом, как какая-то древняя бабка. Получалось что-то вроде «чемпьён». В общем, довольно мерзко.

– Ничего не творю, – я специально сделал лицо покислее. – Гулять собираюсь.

– Один или с волком? – издевательски хохотнул Кешка.

Я ему чуть не врезал – за эту улыбочку. Да я понимаю, что он ни при чем. Наверное, и не знает ничего. Ну, про сегодня. Но! Зачем, скажите, лезть к человеку с улыбочками, когда у него откровенно похоронный вид. Я даже подумал, вдруг им не видно, и еще больше нахмурился. Но когда и это не помогло (Борька стоял и склабился!), я вдруг сказал:

– Конечно, с волком.

И еще так посмотрел на них – с презрением.

– Ух ты! Да ни фига ж себе! – полетело в мою сторону. – А можно нам тоже?

– Нет, нельзя, – как на духу отрезал я. – Степан ругать будет.

Нет, ну а что? Правда ведь!

– Так он же уехал давно! – подзадоривал меня коварный Кешка. – Прямо за твоими.

– Кстати, куда это они все – такие черные? – заикнулся Борька. – Как будто на похороны.

– Ты дебил, да? – Кешка с размаху отвесил ему затрещину.

– Ты сам дебил! – лопоухий наградил его ответным тумаком. – Это же уже давно случилось!

– Да ладно вам! – сказал я тихо. Или это у меня просто в ушах так гремело, что даже слух пропал?

Ведь правда уже давно. Кажется. А такое чувство, что вчера. Вот почему я был против. Зачем опять по новой все начинать? Кому от этого легче?

– Ты не понимаешь, – пыталась объяснять мама. Кажется, на второй или третий день, как мы приехали. – Есть традиции. Их нужно уважать. И потом, какая у нас альтернатива? По воздуху его развеять?

А что? Вот это и правда – идея. Так многие делают – в тех же фильмах. И мы могли бы. Тогда папа был бы вокруг нас. Не в каком-то там мнимом месте, а конкретно везде. Но с мамой бесполезно спорить. Так она же еще и Акима с Марьяной подговорила. Выставила перед собой, как тяжелую артиллерию. Мол, мнение стаи – закон. Я злился-злился, а потом просто махнул рукой. Сказал: «Как хотите, так и хороните. Мне без разницы».

А теперь думаю, зря я так легко сдался. Просто, если честно, я до последнего надеялся, что она передумает закапывать его в землю. Я же ее просил.

– Рень, а Рень? – заюлил Борька. – Ну ты что, обиделся, что ли?

Я отрешенно помотал головой.

– Ты вот что! – Кешка деловито взял меня под руку. – Не кисни! Хочешь, давай прошвырнемся куда? На речку сходим, а? У нас там хорошо!

«А волк?» – подумал я вяло. А сам уже кивнул, типа согласен.

– Ну так и ура! – провозгласил Кешка. Я моргнуть не успел, как они с Борькой ухватили меня под белы ручки. И даже немного протащили вперед, когда Борька вдруг заорал:

– Стоять! А картошка?

– Что картошка? – не понял я.

Но они на меня вообще не среагировали. Стали, как два дурачка, и молчат – перемигиваются. Кешка вдруг хлопнул себя по лбу:

– Вот я тумкало! Забыл у матери попросить.

– А батя сарай запер, – сокрушенно вздохнул Борька. – Значит, все – полный пролет.

– Вам картошка нужна или что? – не выдержал я.

– Ну да, – они дружно закивали. – Мы там уже и кастрик сложили. Ну, на берегу. Теперь вот только картошка осталась.

– Так а нельзя было сразу сказать? – по-стариковски насупился я. – Что мне – жалко, что ли, если у нас этой картошки – завались?!

– А чего мы тогда стоим?! – просиял лопоухий. – Пошли скорее, пока угли целы.

– Пошли, – я покорно повернул назад.

На самом деле я понятия не имел, есть ли у нас картошка. Но раз Марьяна каждый день ее готовит, значит, наверное, есть.

Я открыл ворота и пошел к дому. Эти, естественно, потопали следом, шушукаясь и прыская смешками, как две школьные дурочки.

– Вы здесь постойте, – сказал я уже возле крыльца.

Наверное, надо было их в дом позвать, а то некрасиво как-то. Но, с другой стороны, на что им там смотреть? Как я по Марьяниным закромам картошку вынюхиваю?

– Да не торопись! – небрежно махнул рукой Борька. – Мы тут на ступенях посидим, да, Кешан Кешанович?

– А то! Борис Борисыч! – Кешка отвесил ему шутливый поклон.

В общем, зря переживал. Видно же, что им и без меня живется вполне себе счастливо!

Я зашел в дом и, не разуваясь, помчался в кухню. Мне вот это – про обувь – даже в голову не пришло в таком-то аврале. Ну и плюс рефлекс уже – если снимать, так вместе с ногой. А потом смотрю – по всему полу следы. Жирные такие, от грязи. Ну понятно, ночью же дождь лил. Вот я и натаскал его подошвами вперемешку с глиной.

Пришлось отложить обнаружение картошки и экстренно заняться поисками тряпки. Не хватало еще, чтобы меня потом за какой-то кусочек грязи со свету сжили. Тряпку я в общем-то быстро нашел. И совок с веником. И даже средство для мытья… чего-то там. У Марьяны этого добра в шкафчиках, как у солдата вшей. Но это уже не я придумал. Так Аким иногда говорит.

В общем, пока я оттирал следы преступления, прошло порядочно. Ну, по времени. Я уже про эту картошку думать забыл, а потом вдруг как вспомнил – так меня прямо в холод бросило. Там же Кешка с Борькой снаружи ждут. Я – ноги в руки – значит, выскакиваю. И что вы думаете? Их уже след простыл!

А я еще такой наивный. Догадался – так это они, наверное, картошку сами нашли и побежали кастрик разводить, пока я тут пол мою. А потом слышу вдалеке «гы-гы-гы» и еще тише «да замолкни ты, что палишь?». И сразу все понял. Как рванул! Думал, ногу по дороге потеряю.

Прибегаю – и точно! Они уже у волка торчат. Облепили клетку, как два бабуина пальму. И смотрят во все глаза. Нашли зрелище!

Албастый ходил перед ними туда-сюда, раскрыв пасть и вывалив язык наружу. А я же уже немного понимаю, что и почему, – когда он вот так делает. Волнуется, значит.

– Картошка, да? – разозлился я. Не на них даже, на себя. Вот правда, с чего вдруг такая доверчивость?

– Слушай, какой же он у вас крутой! – Кешка, отлепив лицо от прутьев, сделал восхищенные глаза. – Красавец, а не волк. Кусается?

– А ты сунь ему голову, тогда и узнаешь, – я все еще кипел от злости.

– Да ладно тебе, ну? – Борька виновато пошкрябал за ухом. – Мы же так просто – посмотреть.

– Могли бы просто попросить, – сказал я строго. – А то устроили ясли.

– Так мы и попросили, – с обидой воскликнул Кешка. – Ты что, забыл?

Я пожал плечами:

– Он чужих пугается.

– Так а мы что – разве чужие? – изумился Борька. – Не знаю, как у вас, а у нас соседи – это ближайшие родственники!

Я тут же про Катьку подумал. На секунду буквально. Потом – раз – и сразу раздумал. Как будто перещелкнуло.

– Пошли, – строго велел я. – А то Степан сейчас придет – даст нам всем прикурить.

– Чего-о-о? – вытаращились на меня оба.

– Того-о-о! – передразнил я. – Говорю, ругаться будет, что волка растревожили.

– Да какое придет! – Кешка лениво потянулся. – Он машину взял. Значит, сто пудов надолго. Может, в город поехал или еще куда.

– Ага, – согласно закивал Борька. И опять такой Кешке глазами – вжих-вжих. Я эти их перемигивания уже хорошо усвоил. Небось опять что-то замышляют. Нашли дурака!

– Нам гулять пора! – резко сказал я. – Так что давайте мотайте отсюда.

– Ага, разбежались! – насупился Борька. – Мы с тобой пойдем!

– Еще чего! – я предостерегающе взялся за щеколду в калитке. – Дуйте, говорю, пока волк на вас не набросился.

– Слушай, ну что ты уперся? – Кешка просительно тронул меня за плечо. – Мы просто рядом пойдем. Что тебе – жалко?

Конечно, по-хорошему надо было сказать «жалко». Выгнать их к такой-то бабушке и пойти обратно в дом – ждать, пока наши с похорон вернутся. А еще лучше – пусть приедет Степан. Мы с ним тогда опять в лес пойдем. Будем болтать о всякой ерунде, пока у меня в животе вся эта тяжесть не уляжется. А эти, которые Борька с Кешкой, пусть что хотят, то и думают. Тоже мне нашлись – родственнички!

Я скроил безжалостную мину и приготовился сказать «валите отсюда!». Но, глядя в Борькино несчастное лицо и на Кешкины опущенные плечи, вдруг сказал – обалдеть как неожиданно – «ладно».

Пока они скакали и улюлюкали, я медленно открыл клетку и зашел. Сердце крутилось и стучало о позвоночник, как бешеное. Но отступать было некуда. Дверь я, конечно, оставил открытой – не совсем уж безмозглый. Но это и ни к чему было. Албастый, словно почувствовав мое намерение, сел, выжидающе прижав к земле хвост. Точно как собака!

«Сейчас, сейчас пойдем», – я старался думать ровно, без суеты, успокаивающе заглядывая ему в глаза. Так, чтобы он понял – все будет отлично. Главное, надеть на него эту чертову упряжку. Кстати, где она?

Я пошарил по стенкам клетки глазами, но ее нигде не было. Зато на одном из крючков висел ошейник, а рядом широкий кожаный поводок. Я осторожно снял эту амуницию и выставил перед собой.

«Видишь? Обыкновенный поводок. Собачий. Ничего такого страшного».

Албастый, кажется, насторожился. Я этого даже не видел, нет. Просто почувствовал.

«Ну, иди сюда! – позвал я его глазами. – Не бойся!»

Но волк не шелохнулся. Только широко зевнул, всем своим видом показывая, как его уже достал этот цирк и вообще – он ждет не дождется, когда мы освободим его клетку.

«Ну же, давай! Не позорь меня! – я беспомощно моргнул. – Пожалуйста!»

И тут он кинулся ко мне. Резко так – вжих, – как будто молнией. Я даже подумал на секунду – сейчас снова опрокинет, как тогда, в первый день. Но нет. Он подбежал и сел – плюхнулся мне своим задом чуть ли не на кроссовки.

– Вот это да! – выдохнул Кешка. Я думал, он в этой клетке дыру продерет, так он в нее сунулся. – Ты прям заклинатель!

Руки у меня дрожали будь здоров как, но я старался действовать быстро и точно, как Степан. Ухватил Албастого за шею, направил морду в ошейник, аккуратно протянул.

Всё! Готово – я едва заметно выдохнул, с благодарностью погладив чуть влажную шерсть.

«Ты мой хороший!»

Волк благосклонно зевнул, заодно продемонстрировав угрожающие зубы.

– Злой! – авторитетно высказался Кешка. – Нёбо все черное.

Я самодовольно хмыкнул. А что, переубеждать, что ли? Пусть наших боятся!

– Офигеть, как он тебя слушается! – восторгался Борька, пока мы с Албастым выбирались из клетки. Он и Кешка бежали за нами вприпрыжку, а мы шли, прижавшись друг к другу, как говорится, плечом к плечу. Ну или нога к ноге, если быть точнее. Важно то, что мы и правда смотрелись обалдеть как здорово. Два таких крутых парня – я и мой волк. Меня просто распирало от гордости.

Кешка побежал вперед и церемонно открыл калитку. Он смешной такой – не передать. И Борька этот тоже. Скакал вокруг нас. Все Албастого норовил погладить. А я уже и не следил. Ну если и да, что с того? Погладит – и на здоровье. Будет человеку о чем в старости вспоминать.

Улица, к счастью, была пустая. Обычно там то бабка какая, то велик проскочит. А тут тишина. Как будто специально нам удача подыгрывала. Мы вышли на земляную дорогу и медленно двинули к полю. Шаг, еще один. Я ступал не задумываясь, как будто вообще забыл про ноги. Шагал и шагал, не ощущая ни ямок, ни рытвин. Вот правда, точно забыл обо всем. О Кешке с Борькой, оравших, кажется, на всю Межу, о Степане, который скоро явится и задаст мне по первое число за то, что я взял Албастого без спроса. Я даже о маме забыл – как она смотрела на меня вчера. Как на последнего негодяя! Как будто я какая-то сволочь бесчувственная. Взял и бросил их одних, когда они во мне так нуждались.

И тут я споткнулся. То ли зацепил что, то ли Албастый меня дернул, но я вдруг полетел лицом в землю. Потом смотрю – камни какие-то перед глазами и привкус крови во рту.

– Ренат, ты что? – Борька с Кешкой подхватили меня под руки и помогли встать.

– Елки-палки, ты джинсы порвал, – ахнул кто-то из них. И тут же охнул: – И губу разбил, вот черт!

– Да плевать! – пошевелившись, я оттеснил их в стороны и вдруг понял ужасное – поводка в руке нет! Видно, выскользнул, когда я падал.

«Албастый!» – я так заорал! Казалось, на всю улицу. А получилось, что про себя. Я просто дико испугался, что мой волк куда-нибудь удерет.

Но он и не думал! Стоял себе спокойно в сторонке, приоткрыв пасть, но смотрел, как мне показалось, насмешливо.

«Будешь знать, как выпендриваться!» – читалось на его морде. И еще вот такое: «Дурачок!»

Чуть ли не издевательское!

– Иди сюда! – сказал я вслух. Слишком резко и грубо. Получилось, что приказал даже.

Но он и ухом не повел.

– Я кому сказал, ко мне! – голос у меня ощутимо подрагивал. – А ну, живо!

Снова ничего. Полное отсутствие слуха – вот что он демонстрировал.

Я пробежался глазами по земле. Поводок был совсем близко – тянулся от его шеи прямо мне в руки – маленькое движение в сторону, и всё – потеря контроля ликвидирована. Я аккуратно ступил. Просто маленький шажочек. Но он сразу дернулся. Почти неуловимо, скорее просто переступил с лапы на лапу. Но я понял – по глазам – он готовится удирать.

И эти, которые Борька с Кешкой. Хоть бы помогли как. Хоть бы слово какое сказали! А то стали и топчутся. Смотрят на меня, как два папуаса, мол, где наши обещанные бананы? Мы тут в тебя поверили, а ты, оказывается, – лох без палочки. И ноль заодно. Просто пустое место.

И вот тут меня охватило настоящее бешенство. За то, что я и правда такой. Лох, ну. И еще какой! Бесполезное существо – вот какой. Что я вообще в этой жизни могу, а? Какая от меня польза?

«Ах ты!..»

У меня даже руки зачесались, так мне захотелось схватить этот хвост и… я не знаю… не отлупить, нет, я же не живодер. Показать, кто тут на самом деле хозяин! Сам не знаю зачем. Просто почувствовал какое-то дикое давление и заорал: «Хватай поводок!» И рванул. Мы оба рванули – я к нему, а он от меня. Не быстро, нет, но доходчиво – так, чтобы я понял: все мои приказы ему до лампочки.

– Стой! – я стал кашлять от крика. – Стой, Албастый! Ко мне.

– Албастый, стоп! – Кешка и Борька вроде как тоже бежали, попутно выкрикивая из-за моей спины: – А ну стопай сейчас же!

– Ой, мамочки! – покряхтывал Борька. – Что ж теперь будет-то?

– Степан с нас шкуру спустит – вот что! – похныкивал ему в помощь Кешка.

– Да замолчите вы оба! – обернувшись, рявкнул я. – Вы его только пугаете!

Они тут же присмирели.

– Албастый! – совсем другим голосом позвал я. – Иди ко мне. На-на-на, мальчик.

Он остановился. Обернулся.

С таким видом. Мол, это ты мне, что ли?

Я ободряюще выставил руку, пытаясь приманить его невидимым лакомством:

– Иди, мой хороший. Иди-иди… вот, молодец.

Он вытянул шею и поводил носом по воздуху, как будто раздумывал, стоит ли мне доверять.

– Давай же, – подбадривал я. – Ко мне!

Но он вдруг снова как будто взбрыкнул. Перескочил с передних лап на задние. Как расшалившийся теленок.

«Ну, так ты будешь меня догонять?» – вот это он, судя по виду, затеял.

Я почувствовал ярость, подступающую к горлу. Или бессилие? Не знаю, мне просто захотелось завыть.

«Иди сюда, – я угрожающе посмотрел ему в глаза. – А то хуже будет».

Он тоже смотрел в мои, явно забавляясь.

«Еще посмотрим, кто кого».

И я вдруг вспомнил. Почувствовал знакомые голоса:

– Волк не терпит такого, – они быстро нарастали изнутри, как и тот наш со Степаном диалог. – Какого такого? Поклонения! Хозяин – это не тот, кто ему нужен. Только равный. Свой человек.

Я вспомнил об этом слишком поздно. Когда он уже развернулся и потрусил вперед, презрительно вихляя задом.

Мне секунды хватило, чтобы понять, какой я козел несчастный. Порисоваться решил. Самоутвердиться за его счет. Разве друзья так поступают? А он все это понимал – я по глазам видел! Это же мой волк. Тут даже говорить не надо.

– Албастый, стой! – умоляюще прошептал я. – Стой!

Я хотел его догнать. Объяснить как-то. Даже извиниться!

«Просто день такой, понимаешь?»

Я правда хотел. Но они меня опередили.

* * *

Я не видел, откуда они вылетели. Из травы, что ли? Всклоченная грозовая туча. Стая разъяренных лающих ос. Они накинулись на него всей сворой, так что Албастый за секунду пропал из вида.

А может, мне просто казалось, что пропал. Они все смешались в кучу – мой волк и эти страшные собаки. Я издалека видел лютое бешенство в их поросячьих глазках и то, как жадно морщатся оскаленные носы, учуявшие чужого зверя. И как этот зверь сражается – яростно, до крови, хватая зубами обидчиков и повизгивая – то ли от обиды, то ли от боли.

– Ренат! Ренат! Не лезь! Покусают! – визжал Кешка. Или Борька?

Но я их не слушал. Я побежал так быстро, как мог. Краем глаза увидел палку. На бегу наклонился, поднял. Легкая, она вообще ничего не весила. Да и что я мог? Они же там как пластилин – все в один шарик скатались.

Но я все равно бросился на них, размахивая своим хлипким оружием:

– Пошли вон, гады!

Даже ударил одну. Она, завизжав, отскочила. Но тут же бросилась обратно – вцепившись мне в ногу. Еще такой звук был – ну точно – лязгающий. Так же говорят, когда по металлу?

Я громко заорал.

Все закрутилось, как в каком-то безумном сне. Албастый, собаки, лай, визг. Такая воронка из паники и ужаса. Дикий хаос и я – в самом его эпицентре.

И вдруг – всё. Они как по команде отскочили и бросились в кусты. Я еще успел заметить ту, которой припечатал, – пятнистую. И потом сразу увидел его.

Я хотел присесть, но ноги были деревянные. Даже та, которая металлическая. Поэтому я просто свалился рядом. Так, что почти уперся коленом ему в нос. Он дышал – это чувствовалось – громко и как будто рывками, на каждом вздохе тоненько втягивая в себя визг.

– Албастый! – я потрогал его за шею. Горячая. Вся шерсть такой была. Как будто ее липким кипятком ошпарили. – Албастый?

Он был весь в крови. Весь целиком. И тело. И лапы. И морда. И даже глаз – с остатками желтого. Как будто его в спешке закрасили багровым.

– Убили! – испуганно прошептал кто-то. И сразу затих.

Я очумело покрутил головой и наткнулся взглядом на Борьку. Он стоял в сторонке, прижимая ладони ко рту. Глаза у него были совершенно дикие.

– Борь, ты чего? – Кешка испуганно тряс его за плечо. – Ну ты чего, а?

А я уже понял, чего. Я же сам видел.

– Ренат? Ты слышишь? – это уже Кешка меня звал.

Но я не слышал. Я цеплялся руками за липкую шерсть и тащил – вверх, вверх. Я хотел поднять его. Взять на руки и нести. Раз уж опять война, так что теперь? Надо брать и нести. Тащить с поля раненого. И я тащил. Поднимал то за шею, то за лапы, падал, царапаясь лицом о шерсть. Все шептал:

– Ну тише, тише. Не плачь.

Я не понимал тогда, что это. Что это я сам так. Не волк, а я скулю зверенышем. А он… Он уже без всякого звука лежал. Тяжелый и спокойный.

– Дядя Степан! – вдруг заорал Кешка. – Дядя Степан!

Степан? – подумал я без всякого удивления.

– Ренат! – кто-то схватил меня за плечи и стал трясти. – Что случилось? Слышишь меня, ну? Говори!

«Точно Степан. Откуда?»

– Собаки, – глядя в почерневшее лицо, прошелестел я. – Его собаки загрызли.

– Что с ногой? – он снова меня встряхнул. – Идти сможешь?

Я моргнул в знак согласия. Даже кивнуть не получилось.

Степан отодвинул меня в сторону, нагнулся и рывком поднял волка. Я не мог понять, как он его так взял. Как подушку. И понес – быстро, но на полусогнутых. Значит, и правда тяжелый.

– Ты идти сможешь? – повторил за Степаном Борька. Он уже вроде как отошел и перестал блестеть своими жуткими глазами. – Хочешь, мы тебя тоже понесем?

Тоже. Зачем меня нести? Я-то пока живой.

Я хотел что-то сказать, но не мог. Губы у меня склеились, как от жвачки. Поэтому я снова моргнул и пошел. И они пошли.

– Меня мамка убьет! – шепотом пожаловался Кешка.

– А меня папка, – подбодрил его Борька.

А меня… Мне было плевать, кто там и что со мной сделает. Я шел и смотрел, как у волка болтается голова. И даже подумал, может, поддержать ее. Нельзя, чтобы она так болталась, как будто сейчас отвалится. Я и хотел поддержать. Но Степан шагал слишком быстро, а я слишком медленно.

– Мамка точно меня убьет! – повторил Кешка. – Ей родного сынка укокошить – раз плюнуть.

«Это я убил, – внезапно пронеслось у меня в голове. – Я убил своего волка».

* * *

Мы молча зашли в дом – безо всяких церемоний. Просто засыпались кучей, и всё, не разуваясь. Я не сразу понял, что это – та часть, которая Степанова. Потом уже, когда он крикнул – несите покрывало, а то пол зальет – сообразил. И стал бегать из угла в угол по незнакомой комнате, как тот индюк безголовый, пытаясь отыскать хоть что-нибудь. Хотя бы тряпку! Кешка и Борька бегали за мной по цепочке.

– Ох, дурачье, – сквозь зубы цедил Степан. – Ну и дурачье.

Он все еще держал волка на руках, но, видно, уже с большим трудом. Со лба у него что-то капало.

– С дивана бери! – он резко мотнул головой в сторону. – Все равно уже…

Я подскочил к дивану и сорвал цветастое покрывало. Один в один такое же, как у Марьяны на кухне.

– Под ноги бросай! – командовал Степан. – Ровнее! И в два слоя сверни, а то протечет.

Мы с Борькой послушно растянули покрывало по деревянному полу. Руки у меня тряслись, как бешеные, но я все равно старательно разглаживал углы. «Чтобы не протекло, – думал я меланхолично. – Мало ли что там может натечь. На улице столько грязи».

– А ну! – Степан вдруг грубо подвинул меня плечом и рывком уложил Албастого на покрывало. Потом так же резко вскочил и двинул в мою сторону:

– Чьи собаки? Видел?

– Н-н… н-нет… – я старательно замотал головой.

– Это Цы́гана! – между нами, как какой-то прохудившийся гриб, неожиданно вырос Кешка. Несмотря на дрожащий вид, голос у него звучал очень даже задорно:

– Это точно Цыгана, дядь Степан. Докажь, Борька! Там еще у него эта – пятнистая такая, кобелиха, помнишь? За руку тебя в прошлом году цапнула.

– Ага! – тоже оживился Борька. – У меня даже шрам остался. Вот…

Он тут же начал возиться с рукавом, явно пытаясь что-то там продемонстрировать. Но Степан остановил его, кажется, одним взглядом. А нет, еще сказал:

– Цыгана, значит? – и кивнул, можно было даже подумать, что довольно.

– Да я вам зуб даю! – Кешка авторитетно дернул себя за невидимый клык. – Они как раз с его стороны выскочили! И на нас… Как бросятся!

– Ага, – Борька снова сделал страшные глаза. – Ренату вон тоже досталось.

Степан исподлобья глянул на мою измазанную штанину.

– Своя?

«Нет», – я помотал головой и добавил уже вслух:

– Все в порядке.

– Это еще спасибо скажи! – он вдруг стал красным, как какой-то редкий овощ. – Была бы своя – вот тогда бы ты запел!

Я покорно кивнул, но Степана это никак не утешило.

– Сорок уколов в живот – раз! – продолжал греметь он, свирепо пересчитывая пальцы. – А там еще столько же – два! И еще…

– Теперь только шесть колют! – заискивающе улыбнулся Кешка. – Мне же в позапрошлом делали.

Я думал, Степан его прибьет. Вот в ту же самую минуту – возьмет и натурально прихлопнет ладонью, как комара. Тем более у него и так уже руки в крови – зазря не вымажется. Но Степан, наоборот, притих. Застыл даже. Стал и стоит. И смотрит на Кешку, как будто тот стена или ворота какие.

– Вам домой не пора? – спросил он наконец. С опасной такой интонацией. Чуть ли не ласково!

– Да, мы уже пойдем, наверное, – тут же согласился Борька и, предусмотрительно схватив Кешку за руку, попятился вместе с ним к двери. – Там, может, уже мамка пришла. Я у нее таблеток спрошу, если что надо.

– Шевелей, шевелей, – голос у Степана был вялый, как будто сонный. – Не задерживайтесь.

– Мы сейчас, быстро, – как заводной кивал Борька.

– Да, мы только спросим, – Кешка, очумело моргая, смотрел куда-то мне за плечо.

Потом они как по команде развернулись и дунули к выходу. А я даже не повернулся в их сторону, просто приклеился глазами к одной точке – где-то слева от Степана. Я не мог смотреть куда-то еще. Там везде была кровь. Кровь моего волка.

– Что ж делать-то, а? – Степан вдруг как будто очнулся и беспокойно зашагал по комнате – точно как я пару минут назад. Потом схватился за телефон:

– Надо Акиму звонить!

– Акиму? – зачем-то переспросил я, хоть и с первого раза прекрасно услышал. – Но они же…

«На похоронах» – окончание из меня так и не вышло.

– Акиму, Акиму, – сердито передразнил Степан. – А кому еще? Он у нас тут один такой в округе – доктор.

– А он разве не… – я заставил себя посмотреть на перепачканную лапу.

«Не умер» – очередной спазм в горле.

Степан свирепо кивнул:

– А то нет! Столько кровищи!

Я испуганно отвел глаза. Значит, умрет.

– Тут шить надо, – Степан обреченно покачал головой. – Иначе всё – труба.

– Шить? – от страха я совсем отупел. – Р-р-руками?

– На машинке! – Степан злорадно хохотнул. – Как раз тебе к зиме шубейка подоспеет, дуралею такому.

– Простите, – еле слышно выдавил я. Конечно, он злился. Я это понимал. И то, что конкретно на меня, – это тоже было… как дважды два примерно.

– Не берет, зараза! – Степан свирепо уставился на телефон, потом глянул на меня, как на чужого. Еще так головой покачал:

– Не довезем ведь. А в город тащить – это вообще мертвый номер.

– Может, сообщение ему скинуть? – дрожащим голосом предложил я. – Или тоже… м-м-мертвый?

– Кто мертвый? – снова этот ледяной тон.

– Номер, – я уже чуть не плакал – от стыда и собственного бессилия.

Степан, тяжело вздохнув, уселся рядом с Албастым. И вдруг сказал – уже мягче:

– Ты давай это, не кисни. Вон в ванную сходи – себя прибери. А то мать почем зря напугаешь.

Про маму я во всем этом кошмаре даже не подумал. А потом как глянул на свои штаны – вот уж и правда где мама дорогая.

– Хозяева? Дома? – в дверь кто-то громко заколотил. Я даже подпрыгнул от неожиданности.

– Степан! – через порог без приглашения шагнул незнакомый мужик. Но я его все равно сразу узнал – чисто по голосу.

«Цыган, – подумал я с ненавистью. – Это же он тогда у Акима под окном деньги клянчил».

– Пришел, значит, чертова твоя рожа, – Степан то ли хрюкнул, то ли хмыкнул, но явно, что от злости.

– Ты давай это, полегче с выраженьями, – мужик неловко замер на пороге. – Чего я тебе – сделал что? Аль вожжа с утра под хвост попала?

– Это такая у тебя благодарность, да? – Степан резко дернулся в его сторону. – Я тебя, значит, пою, кормлю, а ты на моего внука своих церберов травишь?

«На моего внука», – мысленно повторил я. Не знаю, вот если бы не вся эта дикая ситуация, то, наверное, даже с удовольствием бы.

– Да я ж тебя, шкура ты перекатная, сейчас рогом сверну, – Степан продолжал наступать, угрожающе выпятив челюсть. – Век будешь глазами через пяту зыркать!

– Да ты что, хозяин! – вжавшись в дверь, завопил гость. – Сдурел, что ли? Я к тебе с добром пришел – должок воротить. А ты вон как!

– Я как? – Степан уже натурально ревел от бешенства. – Это ты как! На, любуйся, что твои паршивые с моим волком сделали.

Цыган глянул на Албастого и тут же потупился – ну, якобы виновато. А у самого такие глаза сделались… Я же не слепой – видел! Натурально, прямо вспыхнули злобой, как у тех его волкодавов.

– Забирай свои гроши поганые, и чтобы духу твоего здесь не было! – Степан вдруг ухватил его за шиворот. – Чтоб ни ногой сюда, понял?

Я, честно, чуть сам в штаны не наложил от такого. Что уж тут говорить про того, который якобы Цыган. Якобы, потому что на цыгана он вообще ну никак не похож был. На пьяницу местного – да. А так у него даже волосы вроде белые.

В общем, я стоял – ну чисто табурет на покраске – и смотрел во все глаза на происходящее.

– Ух, аспиди́на ты ползучая! – Степан наконец отпустил вражескую рубаху и, приложив того лицом к двери (вполне себе интеллигентно), добавил:

– Еще раз своих шакалов с цепи снимешь – пеняй на себя. Богом клянусь, сниму ружье и всех до единого перестреляю.

Еще один толчок, и Цыган выкатился за дверь, проехавшись костлявым хребтом по перилам.

– Стреляй, стреляй, ирод проклятый! – приземлившись, он тут же вскочил и отбежал на безопасное расстояние: – Вот только попробуй! – и погрозил обидчику кулаком. – Только тронь их, говорю тебе! Потом наплачешься!

– Я всё сказал! – Степан разъяренно пнул дверь. – Сволочь поганая.

Не успел он и шагу сделать, как дверь снова грохнула, и в дом ворвался Аким.

– Что случилось? Степан? – лицо у него блестело, видно, от волнения. – Я звоню, звоню, а ты не отвечаешь!

– Случилось! – огрызнулся тот. – Сам не видишь?

Он махнул рукой в сторону Албастого, но Аким уже бежал в противоположную – ко мне.

– Ренат! – он схватил меня за плечи, точно как Степан, и так же испуганно встряхнул. – Ну? Ты живой?

– На Албастого напали, – сказал я как-то уж совсем жалобно и покрепче сжал губы.

Но он все равно заметил.

– Испугался? – голос Акима был полон сочувствия. – Где болит?

Я замотал головой и тут же недовольно высвободился:

– Говорю же, я – в порядке. Штаны порвал.

– А кровь? – не отставал Аким. – Ты подрался, что ли?

– Собаки, – Степан опять присел перед волком на корточки. – Я перевязал как мог, но толку. Истечет, если не зашить.

– Цыгана собаки? – Аким вопросительно кивнул на дверь. – То-то я смотрю, он сам – как укушенный выбежал.

Степан мрачно погладил волка по уху.

– Поможешь? – и вдруг странно посмотрел на Акима. Вроде и умоляюще, но с таким – ух – холодком.

Аким стоял на прежнем месте, перескакивая взглядом то на меня, то на брата, то на волка.

– Аким! – тут уже я схватил его за рукав. – Дедушка… Пожалуйста!

Да я бы и на колени встал, если бы понадобилось. Но Акима не пришлось уговаривать.

– Посмотрим, что можно сделать, – он аккуратно высвободился и кивнул Степану: – Давай на стол его. И таз ищи.

Тот сразу вскочил:

– У меня и бинты где-то завалялись. Погляжу в аптечке.

– Не надо, – Аким энергично потер руки. – В машине все есть. Сейчас схожу.

Естественно, я тоже вызвался. Сказал:

– Давайте я сбегаю. Давай, – поправился.

Аким уже на ходу хлопнул меня по плечу.

– Ты давай, брат, лучше держись. Выпей молока, чтобы успокоиться, и, ради бога, умойся. А то мама сейчас вернется – не признает.

Ласково так. Как будто я какая-то неженка с косичками и вот-вот разрыдаюсь.

В общем, добавил оптимизма. А я уже и так, можно сказать, на грани стоял. Потом еще про маму опять подумал – про ее реакцию… Скандал как минимум гарантирован. Да что там! Она меня после такого лет сто из дома не выпустит. А Марьяна еще и плешь проест. Они же если сговорятся вдвоем – никакой адвокат потом не поможет.

– Ладно, – запоздало согласился я. Но Аким уже ушел, а Степан все еще нет. Если бы не он, я бы подошел к Албастому, посидел бы рядом. За лапу бы подержал, что ли, – чтобы ему не так страшно было. Но Степан сверлил меня своими ледышками, и я, помявшись, все-таки побрел в ванную.

У Степана планировка – один в один как у Акима в доме. Даже искать не пришлось. Я зашел куда надо и сразу глянул в зеркало. Ну да, ужас. Но разве это – страшно?

«Не страшно! – подумал я, умываясь. – И вообще, пусть что хотят делают. Если Албастый выживет, я и на пожизненное согласен. Пусть нам только общую клетку выделят».

«А если не выживет? – зашептал внутри меня мерзкий голосок. – Что тогда будет?»

Я быстро набрал в ладони ледяную воду и окунул в нее лицо – так, чтобы дыхание перебить. Потом еще раз. И еще.

«Ничего. Ничего не будет, – повторял я про себя, задыхаясь. – Будет то же, что и раньше. Ничего».

* * *

Не знаю, сколько я там просидел – в тишине и неподвижности коридора, но когда дверь вдруг открылась, я даже не сразу зашевелился – так у меня все затекло. Из комнаты вывалился Степан, со стоном разминая кисти. Увидел меня, конечно. Хмыкнул:

– Сидишь? – еще и уточнил без того очевидное.

– Сижу, – сказал я и тоже тихонько застонал – так неудачно повернулся.

Степан протянул мне руку. Я уцепился за нее и кое-как встал.

– Давно сидишь? – голос был по-прежнему злым, но глаза уже добрыми.

– Не знаю, – я натужно зевнул. – Давно. С самого начала.

Он отпустил мою руку и зашагал. Потом на ходу обернулся и махнул мне:

– Пойдем перекусим чего. Небось, голодный.

Я кивнул. Потом, вдумавшись, резко помотал головой:

– Нет, я нормально. Как там… прошло все?

Степан равнодушно скривился:

– Зайди да посмотри, если хочется.

Если хочется?! Как скажет! Конечно же, я хотел. Но и не хотел одновременно. Боялся. Еще и лицо это – Степаново. Нет бы что-то конкретное изобразить. Чтобы я хотя бы понимал, к чему готовиться. Но ему же и здесь нужно со своим ансамблем выступить – кого-нибудь вымучить.

В общем, я подумал – ну и пойду! – плюнул и правда пошел. И уже на подходе к двери чуть не врезался в Акима. Он как раз выходил – руками вперед. Я резко ступил в сторону, но все равно успел рассмотреть перчатки. Как раз такие, которые хирурги во всех сериалах носят. Белые с красными пальцами.

– Как там дела? – я с трудом перевел глаза на его лицо. – Зашили?

Аким, в отличие от Степана, хотя бы остановился. Лицо у него было белым и каким-то вытянутым книзу. Как будто он сильно и долго бежал и от этого весь выдохся щеками.

– Зашили, как смогли, – сказал он глухо. – Считай, лоскутами.

У меня так пережало горло, что я не то что говорить, даже кивать уже не мог. Стоял и молча смотрел на него – как будто загипсованный.

– Теперь только ждать, – не дожидаясь вопроса, ответил Аким. – Ночь перебудет – значит, выживет.

«Ночь! – я даже оглох на секунду от ужаса. – Это сколько? Если бы оставалась хоть какая-то надежда, он бы сказал конкретно. Час-два, к примеру. А тут ночь ждать! Ясно же, чем она закончится».

Я тут же захотел убежать. Просто сорваться и убежать куда глаза глядят. Зашиться в какую-нибудь клетку, зажмуриться и просидеть так, ничего не чувствуя. Чтобы потом сразу узнать, что «всё». Как тогда мне мама про папу сказала. Сказала и сказала. Это же как пластырь сорвать. Потому что уже заранее знаешь и вроде как даже не больно. А не так, что сидишь и смотришь, как его медленно с раны стягивают. И видишь это «всё» своими глазами.

Я бы точно убежал, уже даже приготовился, но Аким в последний момент схватил меня за руку – спасибо, хоть перчатку снял.

– Если хочешь, можешь посидеть с ним, – дед слегка наклонился, и я почувствовал резкий запах лекарства. – Заодно дашь попить, если проснется.

Если проснется? Вдохновляющее уточнение! Что и говорить, деликатность – это такая, можно сказать, семейная у них черта. Но я уже даже злиться не мог, так меня всего колотило. Сказал: «Хорошо», – и пошел, не оглядываясь. И Аким тоже – вслед за Степаном. Чуть ли не побежал даже, ага. Как я понял по его характеру, он с этим пластырем тоже так… без возни предпочитает.

* * *

В комнате было тихо. И пахло как когда-то в палате – йодом и марлей. Я этот запах на всю жизнь запомнил. Страшнее только хлорка в туалете. Албастый лежал на полу, а не на столе, как я думал, – на широких пластах пеленки, какой-то весь вытянувшийся и в бинтах. У него свободной только голова была, а туловище и часть хвоста, и даже лапы – все было замотано, как у мумии. Я какое-то время просто стоял и смотрел. Наверное, хотел вот так – на глаз – определить, дышит ли. Не дотрагиваясь. А потом подумал: да какого черта вообще? Может, я и слабак, но не трус же!

Я даже не помню, как сел рядом. А потом сразу лег, так же, как и он, – вытянувшись. Я лежал, почти упираясь носом в холодную морду, и слушал, как через его сомкнутые зубы, через слипшуюся пасть входит и выходит теплый воздух. И с каждым разом замирал или, может, умирал вместе с ним, не знаю, думая, что этот воздух вот-вот закончится. Что он сейчас вдохнет и больше не выдохнет. И это теплое – то, что меня касалось, – пропадет уже навсегда.

Я старался совсем не дышать. Чтобы случайно не сбить ему воздух. И только думал – тихо-тихо, где-то глубоко внутри себя: «Не уходи».

И он оставался. Вдох и выдох – коротенький, но я чувствовал, как об него греется щека. А вторая, которая лежит на полу, наоборот, леденеет.

Где-то далеко, наверное, в прихожей, вдруг зашелестели голоса. Целая куча голосов, но все какие-то неузнаваемые.

«Наверное, мама пришла», – подумал я отстраненно. Лежал и считал: вдох-выдох. Пока не услышал такое странное «п-ш-ш». Как будто шину иглой прокололи.

Я ничего не успел понять. Не успел подумать про самое плохое, потому что тело сразу окаменело. Там этим мыслям просто некуда было двигаться!

– Албастый? – прошептал я, приподнявшись и вглядываясь. У него из носа потекла какая-то странная жижа. Так бывает, когда долго сидишь на морозе, а потом резко уходишь в тепло.

– Албастый? – я осторожно коснулся пальцем краешка его уха. Оно дернулось, как от щекотки. – Ты меня слышишь?

Он не слышал. Или делал вид. По-прежнему лежал без всякого движения. Но я видел! Видел, как у него секунду назад дернулись ресницы. Еле-еле. Коротенькие такие, вялые, как стрелки на уставших часах, но и этого было достаточно, чтобы понять – там, за ресницами, все еще была жизнь.

– Албастый, хочешь попить? – я почти сразу нашел миску, полную воды. Подтянул так близко, чтобы края касались волчьей морды. Не знаю, мог ли он почувствовать запах воды, но мне казалось, что да – может.

– Албастый, попей, – сдавленно попросил я. – Давай попей, ладно?

Голоса за стенкой усилились. Вроде начали спорить или уже даже ругались.

– Сейчас сюда придет Марьяна, – я пытался говорить бодро, но получалось фальшиво. – Так что предупреждаю, лучше попей. А то она тебе задаст!

Он как будто и правда услышал. Даже хрустнул слегка. Но не успел я обрадоваться, как тут же снова затих. Или мне вообще показалось?

– Ладно, давай так, – я взял миску и обмакнул в нее пальцы, потом вообще – засунул всю ладонь и зачерпнул ею. – Ну же, попробуй! Холодненькая!

Я поднес ему пригоршню, от волнения расплескав половину мимо морды. Думал, вот сейчас, сейчас она затечет ему в пасть, и тогда он точно зашевелится. Но волк и не думал просыпаться.

Я снова потянулся рукой к миске. Потом к нему. И, кажется, споил простыням большую половину, пока пытался его напоить.

«Ну давай же! Просыпайся!» – я уже готов был заорать от бессилия. Потом просто плюнул. Самый верный инструмент, когда хочется умереть.

– Ничего, – отставив миску, я снова лег к нему лицом, вжимаясь футболкой в мокрые простыни. – Сейчас ты проснешься, и мы положим тебя на кровать. Я тебе даже свою уступлю, хочешь? Будешь спать как король!

И тут меня понесло. Я понимал, конечно, что несу всякое и скорее всего у меня просто шок или уже вообще – шиза полная. Но я говорил и говорил. Про то, как мы с ним будем на спор есть Марьянину колбасу, в кого больше влезет, и закусывать блинами. Блины у нее – м-м-м, он таких в жизни не ел! Ну и про футбол, конечно. Когда-то ведь придется возвращаться. Заодно и его приобщим. Я ему всё-всё покажу. Все штуки, которым меня папа учил. Те же ножницы. А удар скорпиона? Сам я так и не освоил, но волк – это же не человек, а носитель высшего разума! Что ему какого-то скорпиона осилить! А скорпион в исполнении волка – это я вам скажу! Фурор обеспечен! Потом мы как прославимся – весь мир объездим. Будем колесить черт-те где и срывать стадионы. А когда наиграемся – обратно в Межу рванем. Два таких бродяги. Тут ведь его места, лес родной. А ему, как никому, гулять нужно. Дышать. Да и я с родными повидаюсь. К тому же мы не просто так вернемся! Эдакой зубастой бандой. И сразу, вот прямо с порога, пойдем и отлупим этого проклятого Цыгана по самое не хочу. Потому что собаки его – они что? Они, в сущности, ни при чем! Какое деревце, такие и яблочки. Ну, я понимаю, что животные – они не совсем люди. Зато точно как дети!

Да мы и Цыгана того трогать не будем. Помилуем! Что нам – королям? Скажем: «Жить живи, но чтобы у нас на районе духу твоего не было, усек?» И вот потом уже заживем счастливо. И, главное, долго! А шрамы… Шрамы таких, как мы, – настоящих бойцов – только украшают.

А потом я сказал – тихо-тихо – так, чтобы только ему. Чтобы он один во всем мире услышал:

– Не умирай, слышишь? Если можешь, пожалуйста, не умирай.

Я просто не знал, что еще сделать. Думал, может, хоть это поможет? Я понимал, что всё – тут уже даже молиться безнадежно. Но я не мог. Не мог согласиться. Не хотел ничего признавать.

За дверью послышались шаги. Тихо скрипнула дверь. Это точно мама. Она одна так умеет – с дверью.

– Пожалуйста, – снова прошептал я. – Ну пожалуйста…

И тут она зашла.

Я что угодно думал. Ждал, что она станет ругать. Ну или хотя бы сделает свое традиционное лицо – наскальная живопись называется. Это когда ничего не понятно, но какая-то древняя угроза все равно чувствуется.

Но мама подошла и просто села рядом – без всяких там выражений. А я сразу привстал. Не лежать же перед ней двойным трупом. И даже снова подумал – может, сбежать? Но мама есть мама – специально села так, чтобы загородить мне отходные пути. И все это – в полной тишине.

Тогда я сам сказал – первое, что пришло на ум. Наверное, оно во мне уже сильно кипело, раз так легко вырвалось. И понеслось:

– Представляешь! – весело воскликнул я. – Вот было бы чудо! Я ему говорю – не умирай, – и он берет и не умирает. А что – так ведь бывает, да?

– Ренат, – губы у мамы тут же задрожали. – Дорогой мой…

– Да при чем здесь дорогой, мам! – я свирепо отбросил ее протянутую руку. – Это что – правда работает? Я тебя спрашиваю!

– Что работает? – она смотрела на меня блестящими глазами.

Я отдаленно понимал, что, наверное, пугаю ее. И того, кто внутри, – тоже. Я же не идиот, чтобы не понимать – с ними нельзя вот так. Но сейчас даже на эти ее глаза я вообще никак не реагировал. Я продолжал говорить, чтобы хоть как-то дышать через это.

– А я даже не попросил, понимаешь? Если бы я попросил… Если бы я только успел, может, он и не ушел бы.

– Кто? – мама вдруг так моргнула… не знаю, чисто механически, что ли. Как кукла! – Кто не ушел?

– Папа! – в щеке у меня что-то дернулось. – Он так быстро ушел! Я просто не смог его удержать.

– Сынок! – мама резко потянулась и обняла меня. Я такого не ожидал и просто не отреагировал. Сидел, спустив руки в пол, безжизненно размазавшись по нему костяшками. А вот она наоборот – вцепилась в меня, как какой-то безумный краб, стискивая все сильнее и сильнее.

Я чувствовал, как ее живот упирается мне в бок. И было в этом что-то такое… неловкое, что ли. Какой-то непереносимый озноб во всем теле – то ли жжение, то ли тошнота. Я хотел отодвинуться или как-то вывернуться – подальше от этого чувства, но вдруг понял, что не смогу. На меня навалилась такая слабость! Как будто я что-то не то съел и сразу отравился. Я уже, честно, даже сидеть не мог – навалился на маму и вдавился в нее всем телом. Рот еще так открыл, широко, как помешанный, – наверное, чтобы вдохнуть воздуха. И вдруг неожиданно заревел.

Конкретно так заревел, по-настоящему. И мама тоже заплакала. Только я низко, басом – точно как Сёма, когда у него бронхит. А мама наоборот – тоненько. Так мы и сидели, обнявшись, как два дурака, и ревели, раскачиваясь. Долго-долго.

Потом, когда успокоились, мама опять начала:

– Сынок…

Мы все еще сидели рядом, но уже не в обнимку, а так – просто прижавшись.

– Ренат, – строго сказала мама. Она когда выплачется – всегда очень серьезная. – Ты ничем не мог помочь.

– А должен был! – я свирепо прошелся рукой по мокрому носу. – Папа бы мне помог. Я знаю.

Она глубоко, но прерывисто вздохнула:

– Конечно, помог бы. Как и ты – ему. Но есть вещи, которые от нас не зависят. Просто происходят, и всё, хотим мы того или нет.

«Старая песня, ля-ля-ля», – я издевательски хмыкнул. Но тут же кивнул, вроде как соглашаясь, чтобы она опять не расстроилась.

– А от кого зависят? – спросил я больше для протокола.

И выразительно добавил взглядом: «Вот только не надо сейчас про Бога!»

Но мама молодец – бывает очень понятливой, когда надо. Наверное, почувствовала, что это – тот самый момент, потому и промолчала.

Но я все равно хотел объяснений. Хотел услышать ее версию – почему? Она же тоже так думает, нет? Что это я виноват. Ведь это же я потащил его на тот стадион. И дал ему пропасть. Исчезнуть вот так – бесследно. Теперь еще и волка угробил. Дубль два, называется. Конкретный такой сиквел.

– Мам, от меня одни несчастья, понимаешь? – выпалил я. – Может, это проклятье, а? Почему все вокруг меня умирают?

Она снова потянулась к моей голове. Погладила, как маленького:

– Ты ни в чем не виноват.

– А Катька? – вдруг выпалил я. – Мы же даже не попрощались.

Я не собирался о ней говорить. До сих пор вспоминать не хотел – так это было невыносимо. Но вот сказал же, дурак такой. А все почему? Потому что мне если уж умирать, так на всю катушку надо. Чтобы со всеми возможными муками!

– Ренат, ну ей-богу, – мама вдруг порозовела, точно от злости. – Уже сколько мы пережили, а ты все из-за какой-то ерунды страдаешь.

Я вытаращился на нее, как не знаю кто. Ушам своим не поверил! Она правда так сказала? Это Катька, что ли, ерунда?

– И потом, – как ни в чем не бывало продолжала мама, – север – это еще не конец света. Есть же телефон. Интернет! Хоть сутками сиди – мне не жалко. Ну в самом деле!

– Мама, ты что, – испуганно прошептал я. – Какой интернет?

Я реально испугался. Подумал, что у нее от переживаний вообще все лампочки в голове лопнули. Я слышал, такое тоже бывает!

– Смотри-ка, – она вдруг вскрикнула. – Кажется, очнулся?

«Очнулся?»

Но я уже и сам видел. Он и правда лежал с открытыми глазами и совсем не моргал. Просто смотрел, как будто заглядывал во что-то. У меня в тот момент все внутри, кажется, оборвалось. И сердце, и желудок – все куда-то в ноги ушло. Я мельком посмотрел на маму, надеясь понять: я правильно думаю? Открытые глаза – это же не обязательно хорошо. Особенно когда такие – остекленевшие.

Но мама вела себя как лунатик. Сидела себе, улыбалась задумчиво.

Я кое-как собрался и через силу протянул к нему руку – осторожно потрогал полоску на морде. Обычно она у него белая, но сейчас была бурой и запекшейся.

– Албастый! – тихонько позвал я.

И тут он чихнул. Совсем слабо, но я же не глухой. Натурально так тявкнул, как он один умеет.

– Албастый, – я переместил пальцы ему на нос. Пощупал. Мокрый.

Он снова чихнул, лениво вывалив язык, и не знаю, случайно или намеренно, но проехался им по моей руке. Нет, он точно меня лизнул! Тут вообще без вариантов.

– Ах ты! – тут я уже целиком уткнулся лицом ему в морду. – Хороший… Живой!

Я еще что-то там шептал, смеялся даже, лишь бы снова не заплакать.

Мама тоже меня поразила. Пристроилась и давай этого барона чесать. Прямо через бинты, по пузу. А он, главное, лежит кряхтит. Глаза закатил – от удовольствия.

– Живой, живой, – повторял я, счастливо вдыхая запах шерсти. Она невообразимо воняла – кровью и еще чем-то ужасным. Но я вдыхал и вдыхал, как какой-то дорогущий аромат. Потому что все это пахло еще и жизнью. Надеждой. И немного чудом.

И правда ведь – чудо! Я ошалело помотал головой, проверяя, не сплю ли. Нет, голова была ватная, но на месте. И Албастый был рядом. И счастливая мама тоже. Я давным-давно не видел, чтобы она чему-то вот так по-настоящему радовалась.

И вдруг до меня дошло. Как-то сложилось все – ее слова и мое непонимание – в одну картинку.

– Мам, – позвал я хрипло, – так что ты там про север говорила?

И как у меня только ума хватило – понадеяться. Я же знал, понимал, что нет – тут другое. Она другое хотела сказать! Но на какую-то секунду я и правда – просто забыл о плохом. Забыл и поверил, что да – случается. И если с Албастым сработало, то, может, и здесь – прокатит.

У меня там такого в голове намешалось! И да и нет, называется. Я ведь не какой-то там наивный. Прекрасно понимаю, что черное и белое – это как минимум теорема. Раз сейчас хорошо, значит, скоро будет плохо. А чудо – оно вообще – под жизненным вопросом. И даже если случается, то не навсегда. Поигрались, как говорится, и хватит. Ну потому что! Бог-то один, а нас много. И чудес на всех не напасешься!

В общем, та секунда ожидания, пока мама открывала рот, чтобы заговорить, показалась мне вечностью. А потом она все-таки сказала:

– Ну, не совсем уж север. Петрозаводск. У Катиного папы там брат родной живет. Так они сразу после всего и уехали.

– Все? – я с трудом облизнул пересохшие губы.

– Все, – мама кивнула. – Даже Тусю с собой забрали. Я разве не говорила?

Я через силу помотал головой. Туся – это Катькина кошка.

– Ренат, ну ты что? – мама улыбнулась мне сквозь слезы. Сквозь мои слезы. Я их и смаргивал как мог, но они опять набегали.

– Так она жива? – спросил я уже совсем невероятное. Быть того не может. Жива?

– Ну что за ужасы ты говоришь? – мама шутливо замахала на меня руками. – Конечно, жива. Что с ней сделается!

– Да, – я сидел, как пьяный, слегка покачиваясь. Взад-вперед. Взад-вперед.

– Ренат, – мама что-то заподозрила. – Шел бы ты в постель, а? Отдохни. А я тут посижу, хочешь?

– Нет, не хочу, – ответил я откуда-то из потустороннего мира. Сердце стучало так громко, что у меня, кажется, заложило уши. И глаза. И нос. Я вообще перестал чувствовать.

– Ну что за ребячество? – уже окончательно завелась мама. – Тебе нельзя такие нагрузки…

А я и правда улыбался. Сидел, как псих, и улыбался. Рот так растянулся, что, кажется, сполз с лица и сам себе не давал говорить. Но я это как-то пересилил. Собрал в кучу – и его, и себя. И эту радость сумасшедшую. Просто ради мамы собрал, чтобы больше ее не пугать. И сказал так – твердо. Чтобы она четко поняла – я не просто так, а по-взрослому:

– Можно, мам. Мне теперь все можно. Обещаю.