Утром меня разбудили голоса за окном. Я раздраженно намял вокруг головы подушку, чтобы ничего не слышать, но голоса разрастались, становясь все громче и громче, и даже сквозь подушку уже можно было кое-что разобрать.

– Ты мне голову не дури! – ревел Степан. – Нашел мальчика.

– Да что дурить-то? – виновато оправдывался незнакомый голос. – Я же к тебе с добром пришел. По-человечески.

– Ты, что ли, – человек? – издевательски хмыкнул Степан. – В зеркало давно заглядывал? А то посмотрись! Полюбуйся! Авось протрезвеешь.

– В последний раз выручи, ну? – лебезил голос. – Богом клянусь, что отдам. Вот лес начнем вывозить, так сразу и рассчитаюсь.

– На! – Степан, очевидно, сдался под таким напором. – И чтобы глаза мои тебя больше не видели.

– Ай, спасибо! – голос заметно окреп. – Вот так выручил.

Я подполз к окну и боязливо выглянул из-под занавески. Никого. Я еще сильнее вытянул шею. Может, они под навесом стоят?

Мимо окна протащился чей-то силуэт. Ушел, значит! Я не успел разобрать – он или она. Но голос был точно не женским.

– Опять, что ли, Роман приходил? – послышалось хриплое ворчание. Аким! Его я тоже сразу узнал.

– Он, – недовольно буркнул Степан.

– Что хотел? – Аким и сам говорил не сказать что дружелюбно.

– А ты как думаешь?

Молчание. Потом резко «кхе-кхе» – закашлялся. Как тогда, в машине, когда мама его по спине лупила.

– Рожа уже синюшная, а все туда же, – выдохнул он сквозь кашель.

– Его дело! – неожиданно возразил Степан. – Хочет помереть, так что – мешать человеку?

– Я тебе сто раз говорил – не связывайся! – голос Акима зазвучал непривычно резко. – Знаешь ведь, что за порода.

– Кажись, получше твоего, – отбрил его Степан. – Иди уж, воспитатель.

– Иду-иду! – обиженно прогудел Аким. – Вся поты́лица[3] седая, а мозгов под ней так, видать, и не завелось – раз я с тобой разговоры плести выдумал.

– А ты у Нинки спроси! – грубо хохотнул Степан. – С утра завоз был. Каких-никаких, а свиных она тебе как пить дать отмерит.

– Ах ты ж бес растакучий… – загремел Аким. – Я к тебе по-хорошему, а ты мне вон как – помоями в лицо плещешь.

– Что просил, то и получил, – буркнул Степан, как мне показалось, виновато. – Учить он меня вздумал!

– Да тебя уже сам черт всему научил, – негодующе воскликнул Аким. – Осталось только рога вырастить!

– Иди-иди, – подначивал его Степан. – Пока Нинка на обед не закрылась.

– Тьфу! – Аким нервно зашагал. – Свяжись с дураком – сам же идиотом останешься.

Он, как и недавний силуэт, быстро прошел под моими окнами. Я торопливо пригнул голову. Не хватало мне еще попасть в свидетели. А вообще, конечно, ну и парочка!

Усевшись в кровати, я довольно потянулся и только тогда вдруг заметил, что близнецы уже встали. Но это и нормально. Они же обычно раньше всех просыпаются. И сразу – к игрушкам.

Но, видимо, не в этот раз. Игрушки были аккуратно сложены. Так, будто вчера их никто и не разбрасывал. Значит, точно мама заходила, пока я дрых без задних лап.

Ног. Я тут же весь напрягся, глядя на всклоченное одеяло. Надеюсь, мама ничего под ним не заметила. Хотя на что тут можно надеяться? Разве что на ее неожиданно ослабшее зрение. Так-то я вообще без одеяла сплю – вечно во сне скидываю.

Я почувствовал, как мое настроение, только-только взыгравшее после прослушанного спектакля, снова начало портиться. А это уже все – на целый день, считай, состояние. Я схватил ногу и стал быстро собираться. Простые бессмысленные движения. Протяжка, крем… веревка? Ха-ха! А с другой стороны… Ну, допустим, увидела она меня без ноги. И что? Я-то тут при чём? Сама же и виновата!

Я рекордно быстро оделся, но вместо того, чтобы выйти из комнаты официальным, так сказать, способом, юркнул через запасную дверь. Все-таки это потрясающее изобретение! Можно хоть всю жизнь ни с кем не встречаться. Если приспичит, вот как сейчас.

Я спустился к дорожке и уверенно пошел – понятно куда. Непонятно только одно – почему первым же делом я встретил Степана. По моим прикидкам, он должен был находиться на другом конце участка! Но нет, Степан был тут как тут. Стоял возле волчьей клетки и с недовольным видом ковырялся в замке́.

– Опять ты? – проворчал он, как и раньше, не оборачиваясь.

– А как вы догадались? – без тени иронии спросил я.

Ну правда, как? У него что – глаза на затылке?

– По шагам, как еще, – Степан все же мельком глянул на меня – с неприятным таким прищуром: – Я тебе запретил ходить одному к клеткам! Разве нет?

– Так а кто ходил? – я сделал честное лицо. – Но раз вы теперь здесь, значит, и мне можно, да?

На лице у Степана читалось явное подозрение, но вслух он ничего не сказал.

– А где волк? – я наконец спросил то, что больше всего меня волновало. – Гуляет?

– Прям-таки! – Степан кивнул в сторону будки. – Спит твой волк, чуешь?

Я прислушался. Нет, не слышно.

– Храпит, что дровосек, – Степан снова склонился над замком. – Шутка ли, всю ночь кукарекать.

– Это как? – иногда до меня с большим трудом доходили его странные шуточки.

– Да голосил всю ночь, точно бешеный. Всех соседей распугал.

Тут уже я врубился. Выл, значит.

Я подошел ближе, высматривая, что он там делает с этим несчастным замком.

– Гляди вот! – Степан накренился в сторону, давая мне обзор. – Почти с корнями выдрал, изувер. Грыз он его, что ли?

Я посмотрел, но ничего подозрительного не заметил. Замок как замок. Разве что старый.

– Может, у него болело что? – предположил я из вежливости. – Живот, например.

Ну я же чисто по опыту знаю! Вон у близнецов когда болит, они похлеще любого волка воют.

– Болело? – пренебрежительно фыркнул Степан. – Разве что задница, по которой давно никто не стучал.

– Серьезно? – я сразу весь заледенел. – Вы что, правда его бьете?

– Неправда! – Степан как будто бы даже обиделся. – Шучу я так, понятно?

– Смешно! – я надменно сложил на груди руки. – Насилие – это не решение проблемы.

– Ишь! – он вдруг тоже, как будто копируя меня, воинственно сложил свои. – Хоть скажи, в кого ты такой умный?

– А вы сами как думаете? – я смотрел на него в упор. А он на меня. Так и мы и стояли, меряя друг друга взглядами.

– Может, в этого? – не выдержал он первым.

В этого – это в Акима. Я сразу понял по тону, о ком речь.

– Может, и в этого, – заносчиво отчеканил я. – Он же мой дед!

– Дед! – Степан презрительно хмыкнул. – Так и иди к нему, балабол. Пусть он тебя еще чему-нибудь полезному научит, кроме как языком махать.

А я уже так и так собирался. Раз волк спит, что мне тут ловить? С этим, что ли, родственными чувствами обмениваться? Ага, прям! Я на его хамство вообще-то не подписывался.

– Но вы же тоже мой дед, нет? – услышал я собственный примирительный голос.

Нормально, да? С кем поведешься, от того и наберешься. Осталось только близнецов обучить. И будет у нас семейка лицемеров в полном, так сказать, составе.

Степан, видно, тоже не ожидал от меня такого признания. Весь скукожился. Даже ростом меньше стал! И такой:

– Ну, может, и дед, коль уж ты так считаешь.

Тут меня прямо понесло:

– Конечно, считаю! Мы же одна семья. Должны держаться вместе.

И еще такое лицо изобразил – как в самом последнем дешевом кино. Животрепещущее!

Степан снова окатил меня настороженным взглядом. Потом что-то там себе подумал и в итоге, как я понял, сдался. Решил-таки поверить в невероятное!

– Ох и плут же! – глаза у него сделались по-акимовски мягкими. А улыбка так вообще – один в один как у папы – широкая и добрая. – Чую, что плут. А сделать ничего не могу.

– Может, волка разбудим? – легко предложил я. – Ему уже, наверное, есть пора.

– Успеешь! – Степан теперь тоже держался свободно. – Пусть отсыпается, бродяга.

Я задумчиво проехался пальцами по решетке. Жесткая!

– Можно спросить?

– Ну спроси, коли хочется, – Степан неуверенно пожал могучими плечами.

– А почему он воет?

Нет, в теории-то, конечно, и так все ясно. Волку положено выть. Такая у него натура! Но, с другой стороны, в той же самой теории сказано, что волку и шапочка, особенно если она Красная, – на один укус. А этот вон не то что на меня, даже на Зинкино (или Нинкино?) мясо не позарился. Значит, уже не простой перец.

– Так ты тоже слышал? – Степан вдруг зыркнул на меня как-то по-дикому. – Слышал?

– Я… а что такого? – мне даже как-то не по себе стало от его безумного вида. – Ну слышал, и что? Волки ведь воют, так?

– Так, да не так! – Степан лихорадочно потер руки. Ну один в один чокнутый!

«И-и-и?» – спросил я одними глазами.

– Он же не выл у нас никогда, понимаешь? Я все думал, может, немой какой. Еще и с этого бока калеченый. А пару дней назад вдруг слышу – тянет.

– Тянет? – сонно переспросил я.

Степан обрадованно закивал:

– Тянет, подлец. И главное ведь, красиво как. С завитушками!

– А! – сказал я, просто чтобы не молчать. – Здорово!

Но Степан, казалось, не замечал, как я позорно туплю.

– Я же и не поверил сразу. Думал – померещилось! А вчера чую, опять. – Он с явным удовольствием поскреб подбородок. – И ты вон говоришь… Не врешь же?

– Нет, конечно! – я оскорбленно насупился. – С чего мне врать?

Степан увесисто хлопнул меня по спине. Типа по-дружески!

– Ай, хорошо! Значит, и правда наш волк заговорил.

– А что хорошего? – я тут же включил иронию на среднюю. – Сами ведь жаловались, что он вам спать мешает.

Но он и тут ухом не повел. В разведку его, что ли, готовили – чтобы вот так запросто в игнор уходить? Еще, главное, взял такой и снова мне дружественный хлопок отвесил. Заявил:

– Да бес с ним – со сном этим. Главное, что у нашего серого душа заворочалась.

С хорошей такой улыбкой сказал, искренней. Как будто у него и правда какая-то радость случилась.

– Заворочалась? – недоверчиво переспросил я. – Как это?

– Гляди… – он вдруг заговорил проникновенным голосом, точно какой-то древний сказочник. Мама таким голосом обычно близнецам читает. – Волк – это такой умный зверь. От нечего делать выть не станет!

– На луну, может? – предположил я.

– Ну! – хохотнул Степан. – Людские враки!

– Так ведь в книгах… в фильмах тех же! – не сдавался я. – Сидит там какой-нибудь волк и воет. На луну! Типа от одиночества!

– Наоборот! – Степан помахал у меня пальцем перед носом. – Волк – парень общительный. Что ему эта луна, когда у нее нутро мертвое? Нет уж. Дудки! Он только с теплой душой кликается.

– А теплая – это?.. – у меня вдруг застучало в ушах – то ли предчувствие, то ли просто кровь – громко-громко.

– Которая сердцу близкая, – пояснил Степан. – Родная. Он этим своим воем с ней в контакт входит.

– А как волк ее узнаёт? – еле выговорил я. – По запаху?

– По звуку, – поправил Степан. – Один позвал, второй ответил. Такое вот прикосновение.

– Прикосновение? – завороженно повторил я.

Степан с серьезным видом кивнул:

– Так этологи придумали называть. Ну, которые поведение животных изучают.

– Я знаю, кто это, – вырвалось у меня обиженное.

Вообще-то этология для меня вроде как мечта. Еще с детства!

– Так и получается! – продолжал вещать Степан. – Встретились, соприкоснулись и снова – в стороны. Но это уже всё – навсегда.

– Ага, ага, – я бездумно кивал, как болванчик.

– Они потом друг друга даже на большом расстоянии узнают. Причем, как бы это поточнее сказать… телепатически!

– Ничего себе, – я никак не мог сосредоточиться.

– Ренат, ты здесь? – послышался издалека мамин голос.

Мы со Степаном почти синхронно дернулись и так же резко обернулись.

– Ренат! – мама стояла в конце дорожки, обеспокоенно прижимая к себе платок. – Вот ты где.

– Привет, мам, – я ошарашенно махнул ей рукой. В голове у меня была какая-то непонятная каша. – Это…

Я перевел взгляд на Степана, но сказать ничего не успел.

– Здравствуй, Степан, – холодно поздоровалась мама.

– Здравствуй, Алёна, – таким же тоном ответил Степан, хотя лицо у него было далеко не холодным. Скорее печальным. Или смятым? Да, точно! Как будто ему невидимым прессом щеки придавило.

– Ренат, иди в дом – завтракать, – велела мама. – Тебя Марьяна ждет.

Я сразу понял по виду, что вот именно сейчас с ней лучше не спорить, и кротко сказал:

– Ладно.

Потом посмотрел на Степана:

– Еще увидимся?!

Это я сказал уже с надеждой, хотя судя по маминому лицу – надеяться там было не на что.

– Вот уж вряд ли, – тут же подтвердила мама и, не дожидаясь, пока я выберусь из поля ее зрения, накинулась на Степана:

– Считаешь, что можешь вот так запросто с ним общаться? Еще и в зверинец свой на экскурсии водить!

«Так-так, интересно!» – я свернул за ближайший сарай и там замер. Даже дышать перестал – так меня захватила интрига.

– Не горячись! – просто сказал Степан. – Не путами же его тянули. Сам пришел.

– Вот именно что путами! – запротестовала мама. – Он ребенок. Несчастный ребенок, который потерял отца.

Я сразу весь сжался, как будто мне без предупреждения по бокам настучали.

– Ну так и закрой его от жизни своей юбкой! – огрызнулся Степан. – Авось и спрячешь ненадолго.

– Я его мать! Мне лучше знать, где авось, а где – не авось! – смешно кипятилась мама. Все-таки скандалы – это не ее. Я уже сто раз ей говорил. А папа, кажется, все двести.

Степан протяжно вздохнул:

– Не умеешь ты злиться, Алёна. Добрая твоя душа.

Ну! А я что говорил?

– Степан, скажи, – мама резко понизила голос, – для чего все это? Зачем тебе Ренат?

– Зачем? – вскинулся Степан. – Я ему не чужой, забыла? Какой-никакой, но кровь-то одна. И никуда ты от этого не денешься.

– Что же ты раньше об этом не думал? – вскинулась мама. – Когда городил свой огород.

– Дурак был! – он с силой стукнул рукой об руку. – Только толку сейчас об этом? Теперь уже все одно – бесполезно.

Мама, казалось, не ожидала такой капитуляции. Смутившись, отступила назад. Пробормотала жалобно:

– Вот именно.

Потом и вовсе развернулась и медленно пошла обратно. Так медленно, что со стороны было заметно – она явно ждет, что ее остановят.

– Алёна, погоди! – догадался-таки Степан.

– Ну что еще? – мама обернулась и посмотрела на него не пойми как – то ли с надеждой, то ли с отчаянием.

Зато Степанов голос звучал чуть ли не умоляюще:

– Если Ренат захочет… Придет, не придет – тут уж как сам решит. Но и ты не тяни на себя!

Он резко вдохнул, как будто захлебнувшись, потом сразу выдохнул:

– Я бы всё отдал, чтобы он жил. Слышишь? Вместо него бы лег, кабы дозволили.

Я стоял, набрав полные легкие воздуха, но никак не мог выдохнуть.

– Понятно, – мама, навесив сзади платок, отвернулась. – Жаль, что он об этом никогда не узнает.

– Он сам так хотел, помнишь? – беспомощно выкрикнул Степан. – Не перекладывай!

Мама, странно изогнувшись, застыла – как печальная пластмассовая кукла:

– А ты все такой же. И Саша таким был – упрямым.

Она вдруг некрасиво улыбнулась, как будто вспомнила гадкую шутку, припасенную на конец вечеринки:

– Завтра в обед прощание. Надеюсь, ты придешь?

Степан резко отвернулся. Схватился руками за железные прутья и с силой прижал их к лицу. Понятно, что все было наоборот и он сам к ним прижался. Но со стороны его отчаяние казалось именно таким – невозможным.

Как будто он решил зависнуть так навсегда – головой в заборе, с передавленным металлом горлом. Но он вдруг отстранился и сказал – почти шепотом:

– Я живым его вижу. Пусть так и дальше будет.

Мама, потоптавшись на месте, молча кивнула. Я думал, сейчас она наконец обидится и уйдет. И тогда я смогу подойти к Степану и сказать, что вижу то же, что и он. И думаю так же. Нет, ну правда. А что там делать-то – на этом прощании?

Вот просто подойду и скажу. Что в этом странного? Он же мне не чужой! Раз уж мы оба так решили!

– Пора простить, Степан, – вклинилась в мои мысли мама. – Давно пора!

Он стоял, вцепившись в железные прутья. Такой же натянутый. Сжимая и разжимая пальцы – снова и снова. Как будто собирался с силами, готовясь сказать что-то непроизносимое.

– Я себя никогда не прощу, – все-таки вырвалось у него вместе с хрипом.

Но мама уже пошла вперед, аккуратно переставляя ноги – так, словно боялась испачкаться. Маленькая и сгорбленная, как столетняя старушка. Плечи у нее под платком заметно вздрагивали, но сжатые губы не пропускали ни звука.

– Мам? – позвал я из-за сарая. Можно было, конечно, спрятаться и пересидеть. Но смысл? Я-то планировал выведать у нее подробности. С какой такой стати они со Степаном на ножах? И что за разговор такой странный я только что подслушал?

– Мама! – я пошел за ней следом. – Подожди!

А она, главное, даже не обернулась. Получается, что и не удивилась, с чего вдруг я стою у нее за спиной, а не скучаю за завтраком, как мне было велено.

Я кое-как обогнал ее и заглянул в лицо. Оно было привычно белым, но с непривычно зеленым оттенком.

– Тебе плохо, мам? – не на шутку испугался я.

Она замотала головой.

– Может, лекарство принести? Я сбегаю!

Ха! Сбегает он. Размечтался!

– Ренат, иди завтракать, – безжизненным голосом отозвалась мама. – А я к себе пойду. Устала.

– Ладно, – я зашагал с ней рядом. – Но если что будет нужно, ты скажи. Я рядом.

– Ладно, – она даже кое-как улыбнулась, хоть я и понимал, конечно, что ей совсем, ну ни капельки не весело.

* * *

– Ренат, приятного! – в столовую заглянул Аким. – Ты маму не видел?

– Вижел, – гречневая каша во рту мешала мне говорить. – Она в комнаше.

– Ну жуй, жуй! – он вроде как собрался уходить, но вдруг передумал. – А! Я же тебе каталог принес. На-ка, ознакомься.

Я краем глаза глянул, что там за каталог такой. Ноутбуки.

– Когда определишься, дай знать, – Аким деловито кашлянул. – Если растеряешься, я Соловьихиного малóго попрошу – поможет. Он в этих компьютерах того это… хакер, значится!

– Кто? – оторвавшись от тарелки, я нахально выкатил глаза. – Это Кешка, что ли?

Нашел хакера! Он хоть алфавит-то знает?

– Оный! – подтвердил Аким. – А вы, что ли, уже знакомы?

– Типа того! – я с неохотой кивнул.

– Так и здорово! Кешка – малый хороший. Хоть и пу́та[4], но добрый.

– Что за пута? – я снова уперся взглядом в кашу. Ну и словечки!

– Да ты не слушай, – Аким озабоченно, почти по-Марьяниному, замахал руками. – Не слушай меня, старого. Нормальный парень, говорю тебе. Будете дружить по-соседски. В школу вон вместе ходить.

– В школу?

Такого поворота я не ожидал. Хотя почему нет? От школы еще никто так запросто не уходил. А если еще и с ногами проблемы, так вообще без шансов.

– В нее, родимую! – Аким, судя по виду, уже окончательно передумал уходить. Сел рядом на стул, закинул ногу на ногу. Того и гляди начнет по второму кругу манку с вареньем лопать.

– Я вот уже и к директору сходил. К директрисе! – важно сообщил он.

– Какое счастье! – я закатил глаза.

А что? Теперь осталось только умереть от восторга.

Но Акима, судя по улыбочке, мои ужимки только позабавили.

– Там такая представительница, скажу я тебе… Огонь, а не женщина! – он сделал выразительные глаза. – Ее вся школа хуже кипятка боится. Ну, это которые учителя. А дети, говорят, любят. Ну а кто ж не любит, когда к ним с душой.

– Так когда мне в школу идти? – я решил оборвать запутанный монолог, пока не поздно. Знаем мы эти философские размышления на три часа! А меня, между прочим, еще волк ждет. Я ему уже и бутерброд приготовил. И не просто с душой, а с маслом! От такого бутерброда ни один волк не откажется. Это я точно знаю.

– Так с осени и пойдешь, – напомнил о нашем разговоре Аким. – Когда оклемаешься.

Пришлось сделать доходчивое лицо (которое неприятное):

– Я здоров!

Не сказать, чтобы эта школа у меня прямо-таки горела, но и почетное звание калеки мне уже тоже порядком надоело.

– Здоров! – торопливо согласился Аким. – А кто говорит, что нет?

Он вдруг закинул мне руку на плечо и подтащил к себе, прижавшись своей головой к моей. И зашептал так – чуть ли не в ухо – заговорщицки:

– Школа, брат, это такая дама – она от умного человека никуда не убежит. А если и да, то недалеко. Ты ее в два счета догонишь!

– Так а что мне до осени делать? – вяло запротестовал я, уже почти соглашаясь.

– Как что? – Аким вскочил и зашагал по столовой. – Работать! Угодья у нас большие, сам видишь. Здесь лишних рук не бывает.

– Ноги тоже лишними не бывают, – буркнул я сердито.

Ну я же не идиот! Ясно же, что он это специально делает. Вроде как дает понять, что я еще ого-го. Типа не бесполезная единица в обществе трудящихся. Но при этом в школу пока нельзя. А почему нельзя – ежу понятно. Меня же там сразу заклюют – такого. Вот и получается, что сиди-ка ты, Ренат, всю жизнь за забором да навоз разгребай. В этом деле и без ног можно блестящую карьеру сделать.

Чтобы хоть как-то скрыть разочарование, я схватил со стола каталог и стал листать, чуть ли не носом, особо не вглядываясь. Долистав до середины, ткнул в первую попавшуюся картинку:

– Вот этот ничего. Тут процессор надежный.

Да мне на этот процессор плевать было! Раньше я бы, конечно, долго думал, прикидывал бы, как не прогадать. Ноут – это тебе не мороженое купить. Тут к каждой характеристике с головой подходить надо.

Но это было раньше. А теперь… Теперь я вообще не знаю, зачем он мне. Смартфон еще ладно. Музыку послушать, почитать что. А игрушки… Стрелялки особенно. Я уже этим на всю жизнь так наелся, что и на следующую останется.

Вот интересно, а она вообще будет? В последнее время я только об этом и думаю. Пусть бы была! Да побыстрее! И чтобы с собой туда можно было взять только хорошее. Самое дорогое, как при переезде! Вот я бы, например, никакие вещи точно не брал. Особенно всякие ноуты – это же тлен и вообще бред собачий. Маму бы, конечно, взял. Близнецов, само собой. Ну и этих тоже – Марьяну, Акима. Да того же Степана! Понятно, что он тот еще тип. Но мы как-никак семья. Тем более раз он за папу умереть предлагал, значит, по-любому надо брать. Такие люди на любом свете нужны!

Хотя характер у товарища, конечно, кхм-кхм. Видно, поэтому они с папой и не ладили. У него же тоже свой был – огогошный! Наверняка что-то не поделили! Ох, главное, чтобы не маму. Я не в том смысле, что Степан на нее виды имел. Нет, конечно! Он ведь уже старый. Просто мало ли? Вдруг это мама папу уговорила на Украине остаться? Вот Степан их и проклял. Ну а что, в фильмах такое сплошь и рядом… Плюс ко всему мама – украинка, а это тоже могло сыграть. Хотя нет – бред, конечно. Уж что-что, а толерантность у Степана в крови. И не потому, что он белорус. Вспомнить хотя бы, как он моего волка любит.

В общем, я вдруг подумал… Это даже хорошо, что пока так! Ну, что есть какая-то тайна. Может, я еще не готов узнать всю правду до конца. Поживу пока – присмотрюсь. А тайны – на то они и тайны, чтобы долго не храниться. Рано или поздно вскроются!

– В общем, если ты определился, я звоню в магазин и заказываю, – Аким, наклонившись, тронул меня за плечо. – Что скажешь?

– Хорошо, – я даже не сразу понял, на что соглашаюсь. Потом уже дошло.

– Спасибо, – еще добавил я.

– Если не уверен, можем в городе по салонам походить. В Витебск, если надо, съездим. Вживую-то, поди, удобнее выбирать. – Аким смотрел на меня осторожно, как будто с тайным сомнением. Словно понимал, что у меня этот выбор – чисто автоматический. Ну и плюс из вежливости. Понятно ведь, что он для меня старался. И я это вроде как ценю. Просто показать не могу. Я как мой волк – только глазами умею.

– И так сойдет, – заверил я. – Не беспокойся.

– Ну вот и славно! – Аким хлопнул себя ладонями по коленям и тяжело вскочил. Стул от его движения почти отлетел в сторону. – Пойду маму твою потревожу. Нам с ней еще за цветами ехать.

У меня сразу все упало. За цветами? Это для завтрашнего, что ли?

Завтра. Об этом я вообще думать не мог. Вчера перед ужином Аким сказал, что завтра, то есть уже сегодня, они с мамой встречаются с батюшкой. С тем самым, который папу крестил. И если он согласится, то и хорошо, потому как тянуть больше некуда, к тому же у них с Марьяной все готово к церемонии. К церемонии? Вот после этого слова я уже и отключился. Там еще что-то про поминки было. Но кого это волнует? Не меня так точно. Я уже – всё, на своей волне. Делайте что хотите, главное, меня не трогайте.

– Если хочешь, можем вместе поехать, – как будто издалека предложил Аким. – Погуляешь, пока мы там с мамой… определимся.

Он уже стоял возле дверей, неловко взявшись за ручку.

Я же смотрел на него, как на какое-то явление. Определимся? С цветами? Это так надо, что ли, – не просто цветы, а чтобы особенные, так? Для це-ре-мо-ни-и???

– Я Степану обещал, – быстро соврал я. И сам себе удивился – как это у меня получается? Все лучше и лучше с каждым разом. Раньше я вообще не врал. Просто не хотел. Да и незачем было. Папе так вообще! Мы с ним как-то и без вранья неплохо жили. А тут вот как… Один раз соврал, и поехало. Нет бы английский так давался, да где там! У презент пёрфекта ко мне вообще какая-то пожизненная неприязнь.

– Что обещал? – Аким, видно, решил повременить с уходом.

– Ну, по хозяйству помочь, – продолжал я совершенствоваться. – И с волком еще…

Но, кстати, это уже не вранье! Просто мечта в чистом виде.

– Ты, как я погляжу, к этому волку неровно дышишь, а?

Чем мне нравится дед – тем, что он никому свое мнение не навязывает и чужое не трогает. Вот про волка этого… Он ведь и спросил так, будто уже сам все подтвердил. Типа неровно и неровно, лишь бы, как говорится, на здоровье. В общем, это вам не мама, которая чуть что – сразу в критику впадает.

– Нравится, да, – без всяких кривляний признался я. – У нас с ним много общего.

– Ну ведь и хорошо же! – посмеиваясь, одобрил дед. – Родная душа – это тоже, знаешь ли, не камень на дороге. Еще попробуй отыщи.

Родная душа. Точно как Степан говорил.

– А из-за чего вы сегодня ругались? – брякнул я на эмоциях.

– Не вы, а ты, – машинально поправил дед. Я даже имени не назвал, но по лицу Акима было ясно – он все понял.

– Ты, да, я знаю, – смущенно затарахтел я. – Просто имел в виду, что ты и он, в смысле Степан, – это уже вы, получается.

Аким кивнул. Потом сказал:

– У близнецов так часто бывает. Ничего поделить не могут. Сначала мать, потом игрушки, потом еще что-то.

– Дом, например, – услужливо подсказал я.

Дед печально кивнул:

– И дом, и жизнь. А, пустое!

– Я бы хотел иметь брата, – зачем-то вставил я.

– Так у тебя их целых двое, – фальшиво улыбнулся Аким.

Ему, видно, и одного – выше крыши.

– Нет, это совсем не то, – я махнул на него рукой, как и он на меня недавно. – Близнецы – они же только друг для друга. А больше им никто не нужен.

Запнувшись, я через силу добавил:

– Был бы у меня брат, как у вас… свой, я бы с ним ничего не делил. Все бы ему отдавал, что попросит! Потому что свой человек – он, как камень, на дороге не валяется.

Тут я уже, конечно, его же словами ввернул. Потому что со стороны – оно же всегда виднее!

Аким смотрел на меня не отрываясь. У него там столько всего было в глазах – и смех и слезы, что называется. Хотя нет. Смеха точно не было. А вот грусти – хоть отбавляй.

Я уже и сам пожалел, что затеял весь этот разговор. Кто меня вообще просил лезть со своим миротворчеством? Не маленькие дети, в конце концов. Пусть сами разбираются.

– Спасибо, все было вкусно, – объявил я, отодвигая стул. Аким по-прежнему стоял в дверях без движения.

– Я пошел!

Понятно, что это была та еще наглость – уходить вот так безо всяких церемоний. Еще же и посуду надо было помыть, раз Марьяны нет.

Кстати, где она?

– А где Марьяна? – притормозив, спросил я. Как и ожидалось, знакомое имя подействовало на Акима магическим образом. Он сразу ожил!

– А-а-а, так она в церковь пошла, – дед суетливо кивнул на тарелку у меня в руках. – Ты давай это, бросай все. В раковину поставь, и достаточно.

– Да тут делов на полминуты! – не дожидаясь разрешения, я пошел в кухню. Марьянино царство.

Тут и правда было на что посмотреть. Баночки, кружечки, фартучки. Мечта домохозяйки, одним словом.

– Ренат, я побежал! – донеслось до меня из столовой.

«Беги, беги, – подумал я с чувством. – Только от себя не убежишь!»

Я не знаю, с чего вдруг у меня проскочило такое. Я даже и не вникал особо. Просто подумал и тут же забыл. С головой ушел в посуду!

Тарелку я вымыл со знанием дела – сначала горячей, потом холодной, ложку – тоже, а вот чашку не стал. Поставил на решетку как есть – с заваркой. И чувством выполненного долга, на минуточку! Посуда вымыта, так какие ко мне вопросы? Теперь могу идти куда хочу.

И я пошел. Из кухни в столовую. Из столовой – во двор. А дальше уже по накатанной.

* * *

– Ну ты есть сегодня собираешься? – гремел на всю клетку Степан. – Или правда помирать собрался?

«Не дождешься!» – зачем-то подумал я. Как будто сам за волка ответил.

Албастый снова сидел в углу, глядя на Степана с явным безразличием. Я подошел ближе, и на секунду, – возможно, мне только показалось, но я почти уверен, – он сместил фокус на меня. Посмотрел так – глаза в глаза – и сразу же отвернулся.

– Привет! – недолго думая, я тоже забрался в клетку. – Может, мне попробовать?

Степан сидел на корточках, но при моем появлении выровнялся.

– О, покоритель волков пожаловал! – он насмешливо качнулся вперед. – Что ж, давай, великий дрессировщик.

Я пошарил в кармане и достал заготовленный бутерброд. Видок, конечно, не ахти – весь помялся. Но я картинно втянул в себя масляный запах:

– М-м-м, вкуснотища! – и бросил его волку: – Албастый! Кушать!

Ноль эмоций. Даже глаза не опустил – посмотреть, что там.

– Еще не привык, наверное, – как будто оправдываясь, пробормотал я. – Долго у них это тянется?

– А я почем знаю! – Степан досадливо сплюнул. – У нормальных, может, и быстро. Тех, которые жить хотят.

– А он что – не хочет? – у меня сразу затылок заныл.

– Да бес его знает, чего он хочет. Видишь же, что не ест.

– Может, сводим его погулять? – неожиданно предложил я. – Подышит воздухом, проголодается.

– Ты, что ли, с нами пойдешь? – не поверил Степан. – А мать отпустит?

Я посмотрел на него как на какого-то старого перечника. И так, снисходительно:

– Вообще-то я уже взрослый. Могу и сам решить.

Степан одобрительно хмыкнул. Но я и не удивился. По нему же сразу было видно – мямлей он не терпит.

– Я сам поведу! – для пущей убедительности заявил я. Пусть не сомневается: Ренат Кареев – крепкий орешек.

Но Степан все еще пытался меня запугать:

– Идти далеко! Устанешь!

А я даже подумать себе не дал. Мало ли, вдруг и правда под самый конец струшу.

– Не устану! – сказал я твердо. – Ну что, пошли?

– Погоди ты! – добродушно перебил он. – Не на пожар ведь спешим! Дай хоть упряжку достану.

– Зачем упряжку? – возмутился я. – Он же не лошадь!

– Хуже! – Степан, потянувшись, стянул с крючка какое-то жуткое приспособление. Судя по всему, пыточное!

– Это для него, что ли? – я уже не просто закипел, а вообще – приготовился в Гринпис писать за такое. На волка – и ремни. Это же зверь как-никак. Дураку ясно, что он свободу любит.

– А поводок что – уже никак? – голос у меня натурально дрожал от злости. – Или это специально такое? Типа наказание.

– Можно и поводок, – мирно объяснил Степан. – Но с подпругой удобнее. Она ориентир задает. Да и ему для лап полезнее.

– Болят, да? – у меня и внутри все дрожало, только уже от жалости. Я же видел, как он ходит. Да что видел?! Сам знаю. – Это из-за той пули? Ну, браконьерской?

– Из-за нее, – Степан задумчиво разгладил ремни. – Я ведь его без надежды брал. Думал, намается да помрет. А вот, бачишь, выдюжил. Бегать научился. В природе он, конечно, не жилец, – но и на всем остальном, как говорится, спасибо.

Я стоял и смотрел, как Степан медленно подбирается к волку. Раз – и он уже схватил его за шею. Прямо за пушистый воротник, как за шкирку. Я думал, Албастый взвоет или еще как-то обидится, но нет, он даже не дернулся. Стоял, терпел, пока его вертели. Натурально, как какого-то игрушечного волчка! Туда-сюда, протаскивая между лап ремешки.

Вот я бы уже весь взвился, если бы мной так манипулировали. Может, даже куснул в отместку. А он ничего – вел себя бесшумным образом. Можно сказать, покорно! В общем, без всякого сопротивления.

«Делайте со мной что хотите, только не трогайте», – примерно вот так.

«Понимаю, – я заглянул ему в глаза. – Но ты уж потерпи. Сейчас пойдем с тобой…»

– Ну все, – заключил Степан и вдруг ласково погладил Албастого за ухом. Прямо сюрприз какой-то. Мне казалось, уж кого-кого, а моего волка Степан точно не жалует.

– На вот тебе, – он протянул мне край ремня. – Держи крепко. Будет дергаться, сразу вот здесь хватай, – он похлопал рукой по основанию упряжки. – И смотри в оба. Не дай бог цапнет, потом не расплатимся.

Не расплатимся. Он так это сказал, что я сразу весь подобрался. Как будто мы втроем – сообщники!

– Здорово! – я вцепился в поводья намертво. – Ну, поехали!

И мы пошли. Я, волк и Степан. Я ступал осторожно, даже боязливо, пытаясь подстроиться под его мельтешащие шаги. Но чем услужливее я себя вел, тем больше он дергался.

– Ровнее веди, увереннее, – командовал Степан. – Не кота же тащишь!

Он почти висел над нами – так волновался. Вида не подавал, но я чувствовал, на каком человек взводе – в нервной готовности броситься и подхватить – то ли меня, то ли его, а может, и двоих сразу.

Поначалу меня это просто бесило! Я шел и думал – тебя еще не спросили, как нам идти. Даже чуть не упал! Поскользнулся, получается, на своей же ярости! Но Степан вовремя подставил мне локоть, и я, сгруппировавшись, удачно выровнял положение. Еще подумал – фух, может, и хорошо, что он рядом.

Потом мы кое-как добрались до калитки и вышли на дорогу. То ли это сыграло, что она такая ровная, то ли Степан, изображающий из себя няньку, но я в какой-то момент не выдержал и дернул волка – не сильно, скорее просто потянул на себя. А он как будто понял сигнал и тут же сбавил. Прижался ко мне. И я пошел ровнее. Не сказать, что уж прям совсем грациозно, но и не как инвалид. Я даже не сразу понял, что делаю. А оказалось, просто иду и глазами в него упираюсь, как будто телом на трость. И это было обалдеть как здорово – вот так шагать с ним рядом. Как будто у меня под боком какая-то невидимая опора, которая тоже идет – сама по себе, да еще и меня держит.

Так мы и дошли до самого поля. Степан молчал, но и я особо не стремился к жарким разговорам. Ну потому что о чем в таких ситуациях говорить, кроме как о погоде. А я в синоптики как бы и не набивался!

Однако на подходе к лесу он все-таки сказал:

– Ты молодец.

– Правда? – я чуть воздухом не захлебнулся от счастья. – Получается?

– Для первого раза неплохо! – смилостивился Степан. – Посмотрим, как дальше себя поведет.

Но он никак себя не вел. Просто шел, ни на что не реагируя. Даже я дергался – от всех этих звуков и запахов. Я ведь в лесу уже сто лет не был. Последний раз лет пять назад, когда мы с папой «на зонтики» ездили. Мы их столько понабирали – полный багажник. Тогда же как раз сезон был! А мама как увидела, так сразу ругаться стала, что ей такое счастье и даром не надо и если мы такие великие добытчики, так милости просим – ножи в руки и вперед, чистить. А она уж, так и быть, потом пожарит. Жареные зонтики, кстати, это полный улет. Особенно если с корочкой, так вообще – чистая курица.

Я резко зажмурился. Очередное воспоминание – яркое, как вспышка. Неожиданное, как щелбан в лоб. Больно.

Албастый остановился возле куста и, задрав лапу, жизнерадостно пожурчал на ветки. Я вежливо отвернулся.

– А что, если его отпустить? – спросил я, стараясь отделаться от запаха жареных зонтиков. – Что будет-то?

– Ничего, – Степан равнодушно пожал плечами. – Все то же самое.

– Как это? – искренне удивился я. – Неужели не убежит?

– Куда? – Степан посмотрел на меня чуть ли не с жалостью. Как будто я какой-то убогий и вопросы у меня – такие же. – У него дома нет! А значит, и бежать ему некуда, понимаешь?

– Все лучше, чем в неволе, – промямлил я какую-то книжную истину.

– Неволя – это не клетка, – Степан выудил из кармана конфету и протянул мне. – Она у него внутри.

– Как это понять? – я перевел взгляд на волка. Тот расселся под кустом, застыв, как чучело.

– А вот так! – Степан достал еще одну конфету, закинул ее в рот и захрустел. Видно, леденцовая.

Я тоже, чтобы хоть чем-то заполнить паузу, стал шуршать фантиком.

– Вот дикий зверь – он какой? – причмокивая, уточнил Степан. – Бесхозный! В том смысле, что ему никто не указ. Он сам что хочет, то и делает. И мысли его, и чувства – все ему принадлежат.

– Так и должно быть, разве нет? – не понял я.

– У домашних не должно. Они свои мысли и чувства хозяину отдают – так сказать, на пожизненное содержание.

Я кивнул. Логично. Вспомнить тех же собак! Какие они преданные…

– Но собаки – это одно, – подхватил мои мысли Степан. – Им сам бог велел служить человеку. А этим вот… Нет, им такое не подходит.

– Какое? – я примерно понимал, о чем он, но не до конца.

– Подчинение! Волк так не может. Ему не хозяин нужен, а партнер. Чтобы они с ним были на равных.

– То есть другой волк? – дошло до меня.

– Не знаю, – Степан виновато вздохнул. – В том-то и дело, что не знаю. Поначалу я считал, что любой живой сгодится. Пока мальком был, у собак его приживал. Думал, подрастет, попривыкнет, авось и примется.

– Не получилось? – участливо спросил я.

Степан обиженно щелкнул языком:

– Не приняли они его! Не их, видите ли, порода. Ходят вон, носы задирают.

– Вот это да! – я почти изумился. – Прямо как у людей.

Степан поморщился:

– Люди – это те же звери. Только куда более дикие.

«И безжалостные», – я сразу вспомнил браконьеров. Они же чуть Албастого не убили. Гады!

– Но ведь вас он слушается, – и тряхнул головой, чтобы прогнать ужасное видение.

– Слушается! – Степан горько ухмыльнулся. – В этом-то и беда.

Я смотрел на него, выжидая.

– Природа-то ему совсем другое велит, – объяснил Степан. – Искать себе ровню. А обстоятельства не позволяют. Вот и сидит он в своей клетке. Терпит меня. Но не признает! Не хозяин я ему, понимаешь? И не друг!

– Вы человек, – сказал я. – Может, поэтому.

– Может, я просто не его человек? – Степан запрокинул голову куда-то в небо. – И в этом вся разница!

* * *

– А мое это лохманьё – ну такие черти! Ты бы посмотрел, как они себя на воде ведут. Это же чистые крокодилы!

Я небрежно кивал, слушая, как Степан нахваливает собак. А сам думал – глаза бы мои их не видели. Вот правда, такая меня обида грызла.

Пока мы шли из леса домой, Степан всю дорогу пытался их оправдать. Говорил:

– Природа, брат, всех мудрее! Ну не велит она домашним с дикими жить. Инстинкты у них разные.

– Но он же маленький был, – горячился я. – Какие там у волчонка инстинкты?

– Вот тут ты не прав! Инстинкты у зверя еще в детстве проявляются. И если их подавить, то всё – это уже не зверь. Так, пугало. Вон как этот – шкура ходячая.

«Вот почему сразу шкура? – я неприязненно покосился на Степана. – Просто он безрадостный. Но ведь живой, не какая-то там мумия!»

– Я ведь как думал… – с досадой бормотал Степан. – Буду их наравне воспитывать. Глядишь, адаптируется. Ага, шиш с маслом! Он только-только стал характер показывать, так эти ироды ему тут же войну объявили. А я же не сразу понял, что они его травят. Думал, это так у них – внутриклеточное. А потом гляжу – нет, не разберутся. Выгрызут друг друга зазря. Пришлось разводить.

«Так он что-то вроде изгоя, получается? Теперь понятно, почему у Албастого такой вид. Как будто ему плевать на все на свете. А его еще и шкурой ни за что обзывают! Что бы они, интересно, запели, те, которые обзывают, если бы их вот так, всей стаей определили в аутсайдеры?

Я негодующе уставился на Степана. Как так можно вообще? Ты же взрослый человек. Мог бы и вступиться!

– А что я мог! – Степан снова, как будто угадав мои мысли, развел руками. – Ну, сдурил. Много на себя взял. Думал, сам в одиночку волка воспитаю. Теперь вот голову ломаю, что с ним делать. Стрелять жалко, в таком виде держать – еще хуже.

– Стрелять? – у меня сразу во рту пересохло. – Вы шутите?

– Нет, – отрезал Степан. – Не шучу.

Я даже рта не успел раскрыть, как он вдруг с жаром добавил:

– Ты это… хочешь – верь, хочешь – нет, а я его в жизни пальцем не трону! Я на себя обязательства взял, ясно? Теперь надо не надо, а придется маяться. Пока живой – пусть живет.

– Спасибо, – просто сказал я, хотя меня разрывало от чувств. От дикой, невыразимой благодарности. У меня даже в глазах закололо, так захотелось его обнять. Или руку пожать. Как у них там, у дикарей, принято?

«Ничего, – мысленно сказал я волку. – Ничего».

Он, конечно, не ответил.

* * *

– Ренат! – глядя себе в тарелку, сказала мама. – Померь рубашку, пожалуйста. Если подойдет, я поглажу к завтрашнему.

– Хорошо, – сказал я.

К завтрашнему. Судя по всему, это был девиз нашего сегодняшнего скорбного ужина.

– Салат доложить? – Марьяна, наклонившись, случайно задела меня плечом. Но даже не извинилась!

«Странно, – подумал я. – Обычно она к таким вещам внимательная».

– Картошки? – фальшиво пропела Марьяна. С ней, видно, то же творилось, что и со всеми, – что-то неладное.

Мы с мамой заговорили одновременно:

– Спасибо, не надо!

– Мне хватит, – торопливо уточнил я.

– Марьяночка, все очень вкусно, – как будто оправдываясь, добавила мама.

Обстановка была та еще. Как будто поверх скатерти над столом растянули еще одну – только невидимую. Туго-туго. И мы все, кто вокруг, держимся за нее мертвой хваткой и вообще – чуть ли не зубами. Да вот именно что ими, кстати, – чтобы рта не раскрывать. Чтобы ни одно лишнее слово не уронить! А то как отпружинит от этой скатерти – да под самый потолок. А там же доски, с гвоздями! И сама люстра острая. Как пить дать обо что-нибудь уколется. И взорвется! И будет тогда бах-тарабах. Похлеще любого фейерверка.

Но всё лучше, чем это гробовое молчание.

– Спасибо, – я встал из-за стола. – Пойду почитаю.

– Иди-иди, – устало отозвался Аким. – Даже он сегодня был непривычно молчаливым. Я так понял, потому что ему достался самый тяжелый кусок. Ну, от скатерти. Он же вроде как глава семейства.

– Ренат! – настойчиво окликнула меня мама. – Рубашку померь.

Я кивнул и хотел уже уйти. Но в последний момент передумал.

– Я не пойду, – вырвалось у меня резко. Я этого не планировал. Думал, да и хотел очень, но сказать не мог. А тут оно как-то само вдруг получилось.

– В каком смысле «не пойду»? – мама неожиданно уронила вилку. – Ты так шутишь?

Марьяна испуганно обняла близнецов.

– Не шучу, – я кое-как упрямо сдвинул брови. – Мне там делать нечего.

– Ренат, это же папа, – мама умоляюще посмотрела сначала на меня, потом на Акима, и от его ответного взгляда у нее вдруг часто-часто задрожали губы.

– Сынок, ты не горячись, – осторожно завел Аким. – Сегодня так, завтра вот так. Утром проснешься, и все будет в новом цвете.

– Вот и я говорю, что́ на ночь глядя решать! – боязливо поддакнула Марьяна.

Я так понял, про скатерть уже все благополучно забыли. Так и я свой кусок отпустил:

– Зачем ждать? Что изменится? Или он к утру оживет?

Я, наверное, впервые себе позволил такое. Вот чтобы почти зареветь. Не заплакать, а именно зареветь – как бешеный. Понятно, что они ни при чем. А я разве при чем?

– Ему не нужны эти дурацкие похороны, – сказал я, еле сдерживаясь. – И мне не нужны.

Развернулся и пошел к дверям. Рванул за ручку. Хлопнул со всей силой. И тогда уже по-настоящему заорал:

– Он не умер, понятно? Не умер! Не умер!

Там в двери было стекло, но по тому, как заплакала мама, я понял – все мои вопли прошли насквозь.

– Ну и плевать, – сказал я сам себе и зашагал в комнату. Схватил книгу, лег на кровать и стал читать. Сначала вверх тормашками, потом вроде как одумался – зашвырнул ее под кровать. Закрыл глаза и застыл. И больше, кажется, ни о чем не думал.