Не успел я войти в дом, как тут же столкнулся с Марьяной.

– Силы небесные! – завопила она, роняя деревянный поднос. – Ты где это так изгваздался?

– А! – я беззаботно пожал плечами. – Гулял просто.

– Ренат пришел? – послышался из кухни мамин голос.

Марьяна окинула меня насмешливым взглядом:

– Он самый! – и уже шепотом добавила: – Иди хоть умойся, а то – вылитый черт.

– Угу, – я потопал в ванную.

– Куда в обуви? – Марьяна двинула следом. – Только полы помыла!

– Извините, – сказал я на ходу, но все равно не стал разуваться. Я даже не остановился! А как? Мне же сначала сесть надо.

Я зашел в ванную, закрылся и сразу включил горячую воду на полную. Со дна ванны повалил приятный пар. Я сел на краешек, подставив ему спину, и стал стаскивать размокшие кеды. Потом прилипшие носки. Такую грязищу развел – мрак.

В дверь громко забарабанили.

– Я все уберу, – как можно громче крикнул я, стараясь перекрыть шум воды. – Только сначала помоюсь.

– Одежу в машинку кидай, – так же громко скомандовала Марьяна. – Я постираю.

«А мне что – голым ходить?» – глянув вниз, я с отвращением поморщился. Сама не знает, о чем просит.

Марьяна снова заколотила в дверь:

– Я тебе свежую принесла. Возьмешь с крючка. Чуешь?

«Еще бы мне не слышать, так орать!» – подумал я, но уже беззлобно.

Свитер был грязным и весь в какой-то трухе. Я рывком стянул его через голову и бросил на пол. Туда же майку и под конец – джинсы. Все в одну кучу, как и полагается.

И вдруг случайно посмотрелся в зеркало. Весь целиком. Обычно у меня на такое одна реакция – отвернуться, зажмуриться и убежать – очень далеко в себя. Особенно если зеркало – слишком близко.

А тут же даже не зеркало – почти стена, от макушки до пяток всего показывает. В самых мучительных подробностях.

Но в этот раз я сумел. Смог удержать голову и не отвернуться. Не знаю, может, у меня просто сохранный инстинкт не сработал. Или наоборот – сила воли разыгралась? Но я даже жмуриться не стал! Наоборот, выпучил глаза – широко-широко, чтобы они случайно не закрылись, и начал себя осматривать.

Голову, туловище, ноги. На них я застыл, как и положено, – стоял, вдавившись взглядом в зеркало, и ждал, когда меня по привычке затопит: стыдом, обидой, яростью. Смесью того невыносимого, что я таскал в себе каждый день безо всяких передышек.

Но ничего не произошло. Я ждал и ждал, потом, потеряв терпение, стал водить глазами – влево-вправо, попеременно останавливаясь на «до» и «после». И все равно ничего не почувствовал. Даже эта борозда на обрубке бедра – жирная и розовая, облепившая его, как крысиный хвост, – и она никак меня не взволновала.

– Культя как культя, – равнодушно сказал я и отвернулся.

Я никак не мог перестать думать о волке.

* * *

– Ренат, а ты где пропадал все утро? – спросила меня мама, пока Марьяна разливала по тарелкам суп. Мы вчетвером сидели за обеденным столом и как зачарованные следили за движением половника. Акима не было. Он, как выразилась Марьяна, где-то там Соловьихе руку фельдшерует, потому и опаздывает. Фельдшерует. Ха-ха. Почти как фарширует.

– А Соловьиха – это кто? – проигнорировал я мамин вопрос.

– Так председательша, – Марьяна ловко накидала мне в тарелку дымящихся фрикаделек. – Валька Соловьева. Сельсоветом у нас дирижирует.

– Ничего себе, – сказал я со знанием дела.

– Вот и я говорю! – оживилась Марьяна. – Такая баба молодая, а поди ж ты – уже в люди выбилась. И, главное, сама!

Мы с мамой сделали восхищенные лица. Я хоть и не смотрел на нее, но, зная маму, представлял, что именно она изображает.

– Так Аким и правда врач, получается? – на всякий случай я решил продемонстрировать еще и любознательность.

Марьяна прямо-таки расцвела от гордости.

– Еще какой! Первый человек в городе!

– Ренат, ты слышал, что я спросила? – напомнила о себе мама. – Мы с мальчиками тебя обыскались.

– Да гулял просто! Что со мной станется? – я подмигнул Ерёме, сидевшему напротив. – А вы сами чем занимались, кроме того, что меня обыскивались?

– Уляли! – ответил за всех Сёма. – Урочек морели.

– Урочек? – развеселился я. – Это курочек, что ли?

После горячей ванны настроение у меня, можно сказать, взыграло.

– И все же? – не отставала мама. – Расскажи, где гулял? Что видел?

К обеду она переоделась в широкое цветастое платье – деревенское такое, а сверху повязала платок. Местный модный лук, как я понял. Хотя если без шуток, то им с животом и правда ужасно шло это глупое одеяние.

– Красивое платье! – похвалил я.

Мне вдруг стало не передать как совестно за то, вчерашнее. Ну, как я по-дурацки на него отреагировал. Как будто и правда ревную.

А где я там ревную? Это просто от неожиданности все. А живот что? Он же не виноват, что так не вовремя решил появиться. Когда папа уже умер.

– Тебе к волосам подходит, – уверенно добавил я, глядя куда-то поверх маминой косы.

– Спасибо, – мама смущенно разгладила ткань на коленях. И вдруг подозрительно сощурилась. – Ты что-то натворил?

– Мам! – я недовольно звякнул ложкой по краю тарелки. – Ну что ты начинаешь? По-русски ведь говорю – я гу-лял! К щенятам ходил.

Потом, не удержавшись, выпалил:

– И волка встретил!

Мама, проглотив было суп, чуть не выплюнула его обратно:

– Кого? – и посмотрела на меня страшными глазами.

– Волка! – ободряюще улыбнулся я. – Здоровенный такой – обалдеть! Ты бы видела!

Мама, повернувшись, с бесконечным ужасом уставилась на Марьяну. Та наоборот – виновато потупилась:

– Да, это Степанов. Дал Бог наказание.

– Нормальный волк, – тут же вступился я.

– Нормальный волк? – в мамином голосе залязгал металл. – Ты с ума сошел, что ли? А если бы он на тебя набросился?

– Ну… – меня так и распирало посвятить ее в подробности, но здравый смысл подсказывал: лучше не стоит. – Степан сказал, что он вроде как безобидный.

– Степан сказал? – чуть ли не взвилась мама. – То есть, надо понимать, ты и с ним уже познакомился?

В этот раз взгляд, которым она угостила Марьяну, явно смахивал на убийственный.

Та сразу раскраснелась. Распереживалась вся:

– А я что? Я ему – указ? Сказал, дескать, в сад пойду, к матери. Ну и бог с тобой, ступай! Что я – тюремщик какой, чтобы дитенка кандалами путать?

– Да я же и не на тебя вовсе, – мама в отчаянии прижала руку к животу. – Я просто… Он же еще ребенок, понимаешь?

– О, все уже в сборе, – в дверях нарисовался жизнерадостный Аким. – Никак трапезничаете?

– Явился – не запылился, – пробурчала Марьяна, явно обрадовавшись.

– Приятного-приятного! – Аким в несколько шагов пересек столовую и, отодвинув стул, грохнулся на него чуть ли не с треском.

– Марьяна Андреевна, – обведя взглядом стол, он смачно потер руки, – неси скорее суп, голубушка. Я голоден, как волк!

При слове «волк» мама громко закашлялась.

– Что такое? – Аким, наклонившись, обеспокоенно придержал ее за плечо. – Заболела, Алёна?

– Подавилась просто, – мама замахала себе в лицо ладошкой. – Уже прошло.

– Марьяна! – тут же скомандовал Аким. – Неси воды живее.

В общей суете я утащил с общей тарелки котлету. Завернул в салфетку и сунул в карман. Потом подумал-подумал и стянул ещё одну. Что ему эта одна котлета? На зубок, считай!

Мама наконец перестала кашлять, и Аким вернулся на свое место. Схватил ложку и тут же с жадностью принялся за суп. Хам-хам, он съел его, кажется, в два счета. И еще ложку облизал! Ну точно как папа.

– И правда оголодал, – Марьяна тут же подсунула ему второе, которое исчезло примерно с той же скоростью, что и суп. Потом пришел черед компота из сухофруктов. И только после этого, устало откинувшись на спинку стула, Аким наконец обратил на меня внимание.

– Ну-с, молодой человек, – он подмигнул мне, кажется, двумя глазами, – как обстановка в штабе? Докладывайте!

– Что? – не понял я. – В каком штабе?

– Да шучу я, – дед совсем по-детски хихикнул. – Со Степаном как? Подружились?

Марьяна в этом месте подскочила как ошпаренная:

– Я ему покажу – этому пню стоеросовому – дружбу! – она зачем-то погрозила Акиму кулаком. – Ну ты представляешь?! К волку его повел!

– М-м-м… – Аким, словно собираясь чихнуть, надавил себе пальцами на переносицу. – Повел и повел. Не в вольер же.

– Да я сам зашел! – вырвалось у меня. – Без спроса!

Аким как будто и не удивился, но для приличия покачал головой:

– Это ты зря, брат. Волк – животное непредсказуемое. И опасное, что говорить!

Мама тихонько ахнула. Потом всхлипнула, прикрывшись салфеткой. Не знаю, с чего такие эмоции. Из-за ребенка, может? Или ей правда какая крошка в нос попала?

– Волк как волк! – горячо возразил я, чтобы хоть как-то ее утешить. – Он же ручной, считай.

– Это тебе Степан сказал? – Марьяна гневно уперла ладони в бока. – Вот же паразит.

– Нет, – я мотнул головой. – Сам понял.

– Где он вообще этого волка взял? – все еще нервно спросила мама. – Зачем эти издевательства? Дикого зверя и в клетку.

– А мы ему что – не говорили? – вконец разошлась Марьяна. – Да я одна ему все уши проела! Как человека просила – отдай знающим, не мучай.

– Охотники всю семью положили, – Аким тяжело вздохнул. – И мать, и щенят. А этот вот остался.

Он шумно отхлебнул остатки компота:

– Живехонький. Только лапу зацепило.

– Бедняга, – мама сочувственно покачала головой.

– Так хорошо егеря попались – человеческие, – снова влезла Марьяна. – Не добили. Степану принесли. А он, волчок этот, ну малеча малечей. На ладонь положить – и то не увидишь.

– Так Степан ему, получается, жизнь спас? – меня, как водой, затопило благодарностью. – Вылечил?

– Вылечил, – сердито кивнул Аким. – Только проку от его лечения? Волчок должен в среде расти. Питаться, охотиться – его этому, как любого дитенка, надо учить. Но не по-людски, а по-звериному!

– А Степан не учил? – не поверил я. Собаки его вон как слушаются!

– Учить-то учил, но, видать, не так, как надо, – Аким неприязненно поджал губы. – Великий зоолог, понимаешь! Вот только природа – не дурак. Ее так просто не обманешь!

Сюрпризы сыпались мне на голову, как майский снег. Честно, я даже немного устал удивляться. Степан? Я думал, он простой дядька типа рабочего. Ну максимум конюх какой.

– Что, правда зоолог? Настоящий? – я не мог справиться с восхищением. Бред, конечно, кто он мне? Просто это… это же моя мечта с самого детства! Я ведь даже в Киевский институт хотел поступать. Потом сразу в тайгу ехать. Жить там среди зверей.

– Ну, был по молодости, – неохотно отозвался Аким. – Носился все со своими волками…

– Так и доносился! – трагически подхватила Марьяна. – И себе, и другим жизнь испоганил.

И тут до меня уже стало доходить. Весь этот тон – чуть ли не пренебрежительный. И дом на две части. Я спросил, как мог, аккуратно:

– Вы что – в ссоре? Типа не на жизнь, а на смерть?

– Ренат! – мама предостерегающе округлила глаза и еще головой покачала, чтоб я точно понял – эта тема под запретом.

– Ну-у-у, – фальшиво протянул Аким. – Не то чтобы…

– В ссоре, в ссоре, – сдала всех Марьяна. – Сколько себя помню, они на ножах. Это такие братья, называется.

– А ну цыц! – беззлобно прикрикнул Аким. – Ишь раскудахталась. Неси лучше свои пироги. А то людей голодными держишь.

– Мне не надо пирогов, – я тут же вскочил. – Все, уже наелся.

И попытался проскользнуть мимо мамы. Но она поймала меня за рукав:

– Ты что, опять куда-то собрался? Тебе нужно отдохнуть!

– Так а это разве не отдых? – я легко высвободился и пошагал, довольно насвистывая. – Свежий воздух, все дела.

– Ренат, – мамин голос у меня за спиной трещал как наэлектризованный. – Я тебя прошу, будь осторожен.

– Буду, – я вышел за дверь, чувствуя, как они дружно провожают меня глазами.

* * *

«Куда он делся?»

Вольер был пуст.

«Неужели удрал?»

Я снова поводил глазами по земле, насыпи веток, будке. Ее я, кстати, тоже не сразу заметил – может, из-за цвета. Грязно-серая или серо-зеленая, низенькая и совсем узкая. Я тут же представил, как огромный волк мучительно втискивается в это маленькое отверстие своими боками, и чуть не задохнулся от жалости. Все-таки Степан этот и правда – жестокий. Зачем так измываться над бедным животным. Может, он и удрал потому, что устал терпеть издевательства.

Я бы там, наверное, еще много чего нафантазировал, если бы вдруг не услышал голоса за забором:

– Эй, Кешка, слыхал! Городские явились. Ну, которые Кареевых!

«Кареевы – это же мы! – тут же среагировал я. – А что там еще за Кешка?»

Я оценивающе поглядел на забор. Высоко. Такому как я туда никак не забраться.

Это было первое, о чем я подумал. Второе примерно такое:

«Потрясающе! Ты теперь не только ведешь себя, но и думаешь, как инвалид».

В общем, я сам на себя разозлился. И уже с большого горяча подумал третье:

«Черта с два!»

Осмотрелся и почти сразу обнаружил груду поленьев возле сарая. Неслышно подобрался, так же беззвучно вытащил самый толстый обрубок и, пихая его руками, покатил обратно к забору. А докатив, аккуратно приставил, как ступеньку, впритык. Своей ногой стал, не своей оттолкнулся и – опля – повис лицом вперед, как на перекладине.

Еще подумал:

«А что? Неплохо сработал!»

Честно, я даже обрадовался. Раз такое смог, значит… или просто, может, я и правда – не совсем безнадежен?

– А ты кто такой? – какой-то белобрысый по ту сторону забора таращился на меня снизу вверх, испуганно хлопая лягушечьими глазами.

Я так удивился, что ответил:

– Ренат.

– Ты Акимов, что ли? – догадался второй, лопоухий.

Я покачал головой:

– Кареев.

– Дурень ты! – насмешливо сообщил белобрысый. – Я спрашиваю, ты их внук, что ли? Ну, Акима.

– А! – я подвигал руками, чтобы удержать равновесие. Висеть на заборе оказалось совсем не просто. – Ну вроде как да – внук.

– У вас еще близнецы есть! – напирал на меня белобрысый. – Марьяна моей матери все уши про них прожужжала.

Поразмышляв секунду, он многозначительно добавил:

– И про тебя тоже!

– Борька, глянь, он же на одних руках держится, – с восхищением присвистнул лопоухий. – Ты что, скалолаз?

– Типа того, – выдавил я сквозь зубы.

– Ты давай это, не выпендривайся, – смилостивился Борька. – Слезай и топай к калитке. Мы с Кешкой тебя на выходе встретим.

Я сделал вид, что еще подумаю, но, кажется, слишком быстро отпустил руки и, протащившись животом по забору, брякнулся на землю. Нога сразу скрипнула от боли.

– Эй, скалолаз, ты там живой? – мерзко хихикая, поинтересовался то ли Кешка, то ли Борька. Голоса у них были просто нереально похожи.

– Живой, – пробормотал я сухими от страха губами. Какого черта я вообще полез на этот забор? Сейчас бы сломал ногу – было бы тогда веселье.

– Так ты идешь? – не отставал голос.

– Иду, – сказал я, просто чтобы отцепиться.

На самом деле никуда я не собирался. Думал, сейчас доковыляю до нашего дома, и все – залягу в нору до завтрашнего. Может, мама и права, когда говорит, что мне нужно больше отдыхать.

Я похромал по дорожке обратно. На ходу достал котлеты в свалявшейся салфетке и с яростью метнул их в огород. Всё, закончились приключения. Хватит.

Но куда там! Завернув за угол, я увидел знакомую парочку. Они сидели на нашем крыльце и болтали как ни в чем не бывало. Как будто я их сюда звал!

– Ренатик! – объявила непонятно откуда взявшаяся Марьяна. – А к тебе тут друзья пришли.

Я чуть не завыл от злости. Ренатик!

– Какие еще друзья? – и попробовал просверлить в ней дыру глазами.

– Ну как же? Вот Бориска, – она с умилением погладила белобрысую голову. – А это – Кешенька. Нашего председателя сын.

«Соловьихи, что ли? Которая фаршированная?» – некстати вспомнил я, булькая от смеха животом.

– Вот, – Марьяна не пойми зачем одобрительно кивнула, – с друзьями-то, поди, веселее.

– Я их первый раз вижу, – совралось у меня само собой.

– Так и познакомитесь! Делов-то! – не успокаивалась Марьяна. – Сейчас песочников вам отсыплю, и всё – идите куда хотите.

Эти два прощелыги – Бориска и Кешенька, услышав про песочники (кстати, что это?), тут же с жаром закивали. Вот наглость, да? Ходят по домам и попрошайничают.

Марьяна скрылась в доме и тут же вернулась обратно – с желтой миской, полной печенья.

– А ну-ка! – она потянулась ко мне первому. – Хватай, пока горячее.

Я из скромности взял одно (самое большое), хоть эта миска и пахла так, что ее можно было и саму не жуя проглотить.

– Бери, бери, здоровее будешь, – подначивала меня Марьяна. Но пока я размышлял, брать – не брать, эти налетели, как ворóны, и расхватали всё до последней крошки.

– Пойдем, – махнул мне жирной ладонью Кешка. – Я на всех взял. Сядем потом – поделим.

Офигеть, да? Мои же песочники делить придумал.

Но, с другой стороны, что мне, жалко? Это я так – из легкой вредности повозмущался. Если хотят – пусть едят, конечно. Особенно Кешка этот – вот где настоящий дрыщ. Его надо не песочниками, а салом кормить. А то одни уши торчат.

– Голову на плечах держите! – прокричала нам вслед Марьяна.

Я сложил пальцы в «окей» и похромал к забору, потом за забор, а потом даже глазом не успел моргнуть, как мы втроем оказались на каком-то поле. Я еще покрутил головой, думая – как так? А дорога куда делась? Но сообразил: поле это – оно сразу за нашим домом, оказывается. Пару шагов пройти, и все – без всякого предупреждения начинается. Асфальт в траву съезжает, и понеслось – на километр вперед. А то и на два. А там уже сразу лес.

– Красиво здесь! – зачем-то сказал я, вглядываясь в сосновый горизонт.

– Ага! – с набитым ртом подтвердил Борька. Они с Кешкой сидели на огромном валуне, а я просто стоял рядом. Ну понятно, где я, а где валун.

– Бери еще! – Кешка протянул мне кругляш и тут же сунул себе в рот следующий. – Марьяна ваша обалдеть как печет. Особенно смаженки всякие!

– Смаженки? – не понял я. По-нашему жаренки получается. Шкварки, что ли?

– Мг-м, – Борька счастливо зажмурился. – Это такая штука из теста, а сверху начинка – какая хочешь. Я больше с рыбой люблю.

– А я с колбасой! – подхватил Кешка.

– Понятно! – я вроде и поел крепко, но от всех этих рассказов как будто снова проголодался. – Что-то вроде пиццы, значит?

– Ага, ага, – они одновременно закивали.

Забавные такие. Особенно Кешка. Он, когда жует, еще и ушами двигает. Чуть ли не хлопает даже.

– Слушай, Ренат, – проглотив очередной кусок, выдохнул Борька. – А ты правда, что ли, без ноги?

Кешка, выкатив глаза, ткнул его в бок.

Вообще я ждал чего-то подобного, но все равно не смог подготовиться. И сказал – резче, чем следует:

– Почему без ноги? Видишь же, стою нормально.

– Ну, – Борька густо покраснел, – говорят, она у тебя вроде как… протезная?

– Да замолкни ты! – у Кешки даже уши побелели. – Что пристал к человеку?

– Все нормально, – я попробовал улыбнуться. Криво, конечно, но не плакать же?

– Покажешь? – Борька сделал большие глаза – круглые, как два мячика.

– Ну всё, – Кешка метнул в белобрысую головешку недоеденный песочник. – Еще одно слово, и ты у зубного!

– Ой-ой, – Борька сверкнул щербатой улыбкой. – Напугал ежа голым задом!

Судя по улыбочке, за болтливость ему уже не раз доставалось.

– Вот! – я рывком задрал штанину. Надо же хоть какие-то зубы ему сохранить! Да и потом, нельзя избежать неизбежного. – Можете любоваться, – в итоге разрешил я.

– Ух ты! – Кешка, оттолкнув Борьку, бросился ко мне со всех ног. – Очуметь какая!

Борька еще лучше – с разгону бухнулся на колени:

– А потрогать можно? – и, не дожидаясь разрешения, цапнул меня рукой – где-то в районе голени.

– Можно, – я и тут проявил великодушие. – Только аккуратно.

Эти ненормальные стали ощупывать мой протез, расхваливая на все лады:

– Это просто нереально крутая штука, – авторитетно заявил Кешка. – Такой ногой, наверное, и стену можно проломить. В общем, однозначно стоящая вещь!

– Ты дурак – стену? Только зря портить! – Борька картинно покрутил у виска пальцем. – А вот если кому под зад наподдать… – тут он мечтательно вздохнул. – Эх, была бы у меня такая, я бы Федьке Машкенцеву всё-всё припомнил.

– Запомни, Машкенцев – это враг номер один, – грозно велел мне Кешка. – Так что на тебя одного теперь – вся надежда.

Наверное, он ждал, что я рассмеюсь, оценив шутку, но я вдруг скривился. У меня просто нога затекла – стоять вот так в одном положении.

– Ходить больно, да? – Кешка поспешно изобразил печаль. – У тебя же там по самое не хочу… ну, того это… да?

– До бедра отчикали, – я шутливо разрезал пальцами воздух. Странно, но когда об этом говоришь вслух, вся драма как-то сразу теряется.

– Вот же гады! – Кешка трагически закусил губу. – Очень больно, да?

– Вообще не больно! – насмешливо сказал я. – Даже станцевать могу. Хотите?

Хитро переглянувшись, они дружно закивали:

– Конечно! Давай!

– Ага, щас! – я скрутил им фигу. – Нашли клоуна.

Борька прыснул, а Кешка тут же подхватил, заливаясь хохотом. И я, как дурак, вместе с ними.

– Ты у нас в Меже теперь звезда, – отсмеявшись, доверительно сообщил Кешка.

– Ага! – Борька заискивающе посмотрел на мою ногу. – Девчонки наши – все хотят с тобой познакомиться!

– С чего вдруг? – буркнул я, хоть мне и стало до ужаса приятно.

– Ну как с чего? – явно удивился Кешка. – Ты же на войне побывал. Типа герой.

– Да уж, герой, – тут я вообще сдулся. – Мне такой героизм сто лет не нужен.

– Нужен не нужен, а раз дают – надо брать, – по-житейски рассудил Борька.

Я там чуть не умер. Сам же маленький – натурально шибздик, а какие речи большие толкает. В политики, может, метит?

– Ты чего насупился? – Кешка помахал рукой у меня перед носом. – Обиделся, что ли?

– Не обиделся, – я вдруг почувствовал дикую слабость. – Устал просто.

Борька, привстав на цыпочки, покровительственно закинул мне руку на плечо:

– Ничего, малый. Мы тебя быстро к жизни вернем.

– Малый? – я прямо изумился. – Тебе-то самому сколько?

– Двенадцать уже, – Борька гордо выпятился. – Скоро будет с половиной.

«Ну понятно, – я еле сдержался, чтобы не закатить глаза. – Мелочь пузатая».

– А тебе сколько? – Кешка тут же насторожился.

– Тринадцать! – я широко зевнул. – Уже давно!

– А! – он разве что не вздохнул с облегчением. – Так и мне уже тоже почти.

– Здорово! – я изобразил неподдельную радость. – А мне вот идти надо.

– Ну так и пошли! – Борька попытался снова меня обнять, но Кешка его опередил – впился мне своими растопырками в плечо и такой:

– Ну что, малый, погнали!

Малый! Я вообще заметил, что они между собой очень похожи.

– Вы не братья? – спросил я, когда мы уже двинулись.

Они снова, уже в который раз, переглянулись.

– Ну, может, и да, – прыснул Кешка.

– Как это – может? – не понял я юмора.

– Его мамка с моим папкой крутит, – Борька, как заправский фокусник, щелкнул у меня над ухом пальцами. – Шуры-муры у них, сечешь?

Я холодно пожал плечами:

– А что ж тогда не поженятся? Были бы вы тогда не может, а точно братьями.

– Так маманя не хочет, – Кешка задумчиво поковырял в носу. – Говорит – я уже и так четырех мужей перевела. Зачем мне еще пятый в доносок?

– А папа твой какой по счету? – брякнул я, не подумав.

Но Кешка, похоже, даже не обиделся. Сказал:

– А кто их разберет? Мне вообще что первый, что четвертый – все одинаковы.

– Ой ли? – ухмыльнулся Борька. – Прямо-таки уж и все.

– Ага! – Кешка довольно захрустел пальцами. – Но Костян, который третий, – самый любимый. Этот до сих пор с каждой получки отстегивает.

И как загогочет. А Борька вместе с ним. Говорю же, два веселых гуся.

– Ты не думай, – заметив мое лицо, торопливо добавил Кешка, – мы нормальные, не алкаши. Просто у мамки характер – зверь. Она ни с кем ужиться не может.

– Ясно, – я честно пытался скрыть неприязнь, но ушами чувствовал, что затея – провальная. Просто мне эта тема, про пап, сразу так резанула!

На мое счастье, из кустов вдруг выскочил уголок знакомого забора. Я так обрадовался – как будто и правда свой дом увидел. Такой сразу махнул им рукой:

– Ну ладно…

Борька, как будто испугавшись, ухватил меня за локоть.

– Ты еще выйдешь?

– Выходи, а? – Кешка тоже так смотрел – чуть ли не умоляюще. – В центр сходим. У нас там даже кафе есть!

– И киношка, – поддакнул Борька. – Можем как-нибудь на ужастики завалиться.

В его курносом лице было столько надежды, что я тут же согласился:

– Можно! Но только в другой раз, – и, выдернув рукав из Борькиных клешней, потащился к калитке.

– Ренат!

«Ну что еще?» – я недовольно обернулся.

Они стояли, как два цыпленка на параде, – вытянувшись по стойке смирно тонкими шеями.

– Вон ваш Степан идет, – пискнул Борька, а Кешка с трепетом выдохнул:

– Опять своего серого выгуливал!

– Где? – от неожиданности у меня даже глаз задергался.

– Да вон же! – они, точно по команде, одновременно кивнули.

Но я уже и сам увидел. Даже не Степана сначала. Его! Как будто, кроме него, там вообще никого не было. Потом уже, конечно, осмыслил – и Степана, и поводок, и все остальное. Они шли по дороге, тесно прижавшись друг к другу. Степан – широко и размеренно, а этот наоборот – суетливо вихляя задом. Как будто у него там в лапах шарниры разболтались. Он качался, толкаясь в стороны, рвался с короткого поводка. Но Степан держал крепко. Видно, что до боли. У меня от этого зрелища у самого костяшки заныли.

– Здорóво, молодежь! – издалека кивнул Степан. Голос у него был запыхавшийся. Кешка тут же вырвался вперед и заюлил:

– Дядь Степан, ну дайте хоть разок погладить! На секундочку, а? Ну что с ним станется?

– С ним, может, и ничего, – пропыхтел Степан, обходя Кешку за пару метров, – а вот меня твоя маманя, ежели что, ломтями посечет и этому самому волку на завтрак скормит. И с кем ты тогда будешь науки зубарить, балбес?

– Ну дядь Степан, – плаксиво заныл Кешка. – Ну пожалуйста.

– Всё, я сказал! – тот упрямо мотнул головой. И уже поравнявшись с калиткой, в шаге от меня вдруг сказал, ни на кого особо не глядя:

– Идем, Ренат. Покормим этого парня.

На секунду мне показалось, что я просто ослышался. Мы с ним? Покормим? Он же еще недавно мне кричал, мол, нельзя, и точка. Но судя по завистливым физиономиям Борьки и Кешки, на нашу, то есть мою улицу и правда в кои-то веки пришел праздник.

Я неловко отступил, пропуская их вперед, и сразу почувствовал, как по моей ноге проехалась пушистая шкура.

«Узнал! – я чуть не заорал от неожиданности. – Узнал меня. Хоть и не посмотрел ни разу!»

Он все больше Степану под ноги смотрел. Себе еще под лапы. А на меня вообще – ноль реакции. И тут, получается, сам прижался. Коснулся, можно сказать. Но я сразу почувствовал, вот так с ходу – волк меня узнал!

Он был такой теплый. Прямо горячий! Даже сквозь джинсы прошло.

– Ну, ты идешь? – Степан, развернувшись, сурово сгорбил брови. – Или есть дела поважнее?

– Иду! – я там чуть не взлетел. Конечно, тут же опомнился – у меня уже почти рефлекс – и просто зашагал – еле-еле. Ноги от волнения стали совсем ватными.

– Пока, Ренат! – хором закричали Кешка и Борька. – Увидимся!

– Увидимся! – кажется, сказал я.

* * *

– На-ка вот! – Степан протянул мне кусок мяса. Руки у него были до запястий перепачканы кровью.

– Спасибо, – я брезгливо взял сырой кусок двумя пальцами.

«Интересно, а перчатки в этих местах водятся?»

– Смелее, – Степан кивком подтолкнул меня к вольеру. – Пусть привыкает к твоему запаху.

«Это еще зачем? – подумал я настороженно и тут же сам себя одернул: – Конечно, надо. Волк – это же почти собака. Он все по запаху определяет».

– Волк – это тебе не собака! – Степан словно прочитал мои мысли. – Его не так-то просто приручить.

Он наклонился к металлическому ведру и выудил новый кусок – побольше. Покрутил в руке, словно изучая, и разочарованно бросил обратно:

– Вот же зараза эта Нинка! Опять одних костей накидала.

– Кто это – Нинка? – голова у меня соображала все хуже и хуже – от количества новых имен, услышанных за день.

– Да продавщица наша в мясном, – Степан подхватил очередной кусок и с тем же видом швырнул его обратно. – Просил же как человека – клади приличное. А она мне: «Твой оборотень, – говорит, – и кости съест, не подавится!»

Он весело покачал головой:

– Оборотень, представляешь? Вот же темный народ!

– Угу, – я все так же топтался на месте, боязливо цепляясь за мясо пальцами.

– А ты чего стал, как на выданье? – Степан, словно опомнившись, кивнул на клетку. – Бросай давай!

– Прямо так? Без миски? – я нерешительно скосил глаза вниз. – Как же он с земли есть будет?

– Ну! – хохотнул Степан. – Ты ему еще салфетку на бороду повяжи. Крахмалистую!

Я даже покраснел, кажется. И правда, глупость сморозил.

– Вот так и кидать? Через верх?

Степан молча кивнул. Судя по виду, я уже начал его напрягать своей бесполезностью.

– Ну ладно! Сейчас мы тебя покормим, – я нерешительно подступился к двери, хотя внутри весь колотился от предвкушения.

Волк, прижав уши, едва заметно дернулся.

«Ну, иди сюда» – я заглянул сквозь прутья в звериные глаза.

«Тебе надо, ты и иди!» – примерно так он мне и ответил, отвернувшись и нагло выставив свой зад.

Я смущенно скосил глаза на Степана, но тот делал вид, что ничего не замечает.

– Эй, волк! – предпринял я еще одну попытку. – На-на-на!

Я даже свистнул, как дурак последний! В ответ – все то же самое. Надменный волчий хвост!

– А имя у него есть? – догадался я. – Может, по имени надо?

– У этого, что ли? – Степан лязгнул ведром. – Ну есть…

– И какое же? – я вопросительно сморщил лоб. – Серый волк?

– Албастым его кличут, – пропустил мою шуточку Степан.

– Ого! – искренне удивился я. – Албастый?

– Ага! Леший, если по-нашему.

– Албастый… Леший… – медленно проговорил я, точно пробуя имена губами. – Мне первое больше нравится.

– Зато ему что то, что это – одинаково до лампочки, – Степан выразительно сплюнул. – Он и так и сяк не откликается.

– Албастый! – я помахал перед собой мясом. – Иди сюда. Кушать!

– Бесполезный номер! – Степан чуть ли не с радостью наблюдал за моим позором.

– Может, он не голодный? – растерянно промямлил я.

– Не может! Хищник сытым не бывает.

– И как быть? – меня начинала бесить эта его немногословность.

– Да никак, – он невозмутимо почесал бороду. – Бросай и жди.

– Чего? – вконец разозлился я. – Пока он умрет с голоду?

– Ты сначала попробуй, а потом уж ерепенься, – с серьезным видом предложил Степан.

– Ладно, – я, поднапрягшись, перебросил мясо через решетку. – Оно пролетело где-то в сантиметре от волчьего уха и шмякнулось об землю. Плюх.

И что? А ничего! Он снова не прореагировал! Вообще! Даже носом не повел!

– Да что за волк такой, ну? – пробормотал я, уже чуть не плача. – Может, он вегетарианец?

Вот правда, мне даже обидно стало – как так? Степана же мое бурчание, наоборот, развеселило.

– Вегетарианец! Ха-ха-ха!

– А что тогда? – честно, я уже готов был наброситься на него с кулаками – за все эти издевательства.

– Ну ладно тебе, не серчай! – Он вдруг отставил ведро и подошел – близко-близко. На меня пахнуло чем-то смутно знакомым. Я даже не сразу понял – что это за запах. А потом врубился – лесной! Хвойный такой, с шишками.

– Чужой ты ему, понимаешь? – Степан ободряюще похлопал меня по плечу. – Попривыкнет к запаху – возьмет, никуда не денется.

Я сразу всю злость растерял:

– И когда это будет?

– А кто же его знает? – снова удивил меня Степан. – Может, и никогда.

– Как это понять – может? – я вытаращился на него неверящими глазами.

– Как хочешь, так и понимай. – Степаново лицо снова стало чужим. – А теперь все, свободен.

Тут до меня уже дошло – он натурально надо мной издевается.

– Понятно! – я с яростью запихнул руки в карманы. – Спасибо, до свидания.

И пошел, злобно глядя себе под ноги. Проходя мимо ведра, еле удержался, чтобы не пнуть его – со всей дури. Но мягкий голос Степана вовремя меня опередил:

– Ренат!

Я подумал – ага! Сейчас он извинится и попросит остаться. Неторопливо, насколько хватило выдержки, развернулся.

– Что? – мой голос был почти ледяным.

Его глаза – примерно такими же. Только без почти!

– К волку без меня чтоб ни шагу! – он натужно кашлянул в кулак. – Я за тебя головой отвечаю, чуешь? Так что не подведи!

– Да плевать! – прошипел я. – Плевать мне на этого волка! Пусть катится!

Я развернулся и теперь уже точно пошел. А! Нет! Сначала все-таки пнул ведро, успев заметить, как мясо, навешанное подлой Нинкой (или Зинкой, как ее там?), вывалилось мерзкой кучей на землю.

* * *

Вечер пришел незаметно. Я лежал и читал «Волкодава», когда Марьяна позвала нас ужинать.

«Ничего себе», – подумал я, с удивлением выглядывая за штору. Там и правда уже прилично стемнело.

Аппетита у меня особо не было. Я, конечно, поковырял ради порядка в тарелке, чтобы не приставали с расспросами, но, как ни странно, в этот раз меня особо и не трогали. Только мама почему-то каждые пять минут спрашивала – не замерз ли я. Я терпеливо отвечал, что нет, не замерз.

После ужина все разбрелись по дому – кто куда. Мама осталась с Марьяной в столовой – помогать убирать со стола, Аким ушел к себе читать, а я забрал близнецов и повел их в комнату.

– Игушки, игушки! – донимал меня по пути Сёма. – Очу мои игушки.

«Ну хоти дальше!» – думал я с безразличием. Нет, ну а чем тут можно помочь? Когда все игрушки домом завалены.

Я же знать не знал, про что он. Потом только увидел.

Аким, оказывается, им новых натаскал – и сразу столько, что у меня с непривычки глаза разбежались. Нет, у нас, конечно, и у самих когда-то был целый склад. Но не до такой же степени! Магазин он, что ли, ограбил? Или сначала банк?

– Убики! – завопил Сёма и бросился в эту кучу чуть ли не с головой. Я еле успел удержать его за подтяжку, чтобы он не грохнулся.

– Аравоз! Ту-ту! – вслед за братцем завопил Ерёма, тыча пальцем в нарядную коробку.

– А ну тихо! – распорядился я. – Всем оставаться на своих местах!

И сам же, главное, полез. А с другой стороны… Ну большой, да. Так что, мне уже и ради интереса нельзя посмотреть?

В коробке оказалась железная дорога – с разноцветными вагончиками, светомузыкой и, как я понял по рисункам, с паром. Вот так дедушка! Офигеть. Я бы в детстве за такую дорогу даже ногу продал.

Ха-ха! Смешно, конечно.

Но дорога и правда была потрясная. Деревянная, не какое-то там китайское барахло. Дорогущая, наверное.

– Ну что, будем строить дорогу? – я притянул к себе близнецов. – Кого назначить первым вагоновожатым?

– Меня! Емя! – закричали близнецы.

У них были такие уморительные мордашки, что даже моя хмурая физиономия не выдержала и разулыбалась.

– Ну, тогда чего стоим? – весело скомандовал я. – Надеть фуражки!

* * *

Строительство дороги заняло у нас целый вечер. Но я был только рад. Когда руки чем-то заняты, голова как будто тоже подключается и уже не думает о всякой ерунде. Вот я, например, ни разу за весь вечер не вспомнил о ноге. Просто забыл о ней, и все. И только укладываясь в постель, снова вспомнил. На улице шел дождь. Несильный, но настойчивый. Я лежал на кровати и слушал, как капли занудливо бренчат по карнизу. Бдах-бдах, бдах-бдах.

Ко всему привыкаешь – вспомнил я старое мамино выражение. Еще из тех далеких времен, когда я лежал в больнице. Кажется, всего пару дней прошло, а ощущения такие – будто целая вечность.

Ко всему привыкаешь. Вот уж и правда – ко всему. Я даже к дождю привык! Раньше боялся, а теперь ничего. Просто как-то грустно.

Я облокотился на подушку и выглянул в окно. Небо казалось белым. Словно кто-то подсвечивал его с обратной стороны фонариками. Я присмотрелся и вдруг понял, что нет, мне совсем не кажется. Там и правда были огоньки – звезды. Только очень и очень далеко. Гораздо дальше и выше, чем полупрозрачный дождь. Как будто их просыпали над тучами по самой верхушке неба.

И вдруг, сквозь темноту и дождь, я снова услышал знакомое:

– У-у-у…

Не собака. Волк! Я уже знал или просто чувствовал, что это он. Албастый. Все-таки странное имя. Но ведь он и правда такой. Косматый, заросший леший. Совсем дикий. И ни разу не ручной.

Я тихонько встал с кровати и нащупал в темноте ногу. Протяжку я хранил в ящике, так что и она нашлась без проблем. А вот с кремом как-то не задалось.

«Да ладно! – подумал я, накладывая протяжку. – Всего-то на минуту».

Близнецы мирно спали, лишь изредка всхрапывая. Это точно Ерёма. У него с детства с носом проблемы. Я подошел и аккуратно поправил на нем одеяло. Тут же, не удержавшись, погладил по голове. Дурацкий порыв, конечно. Так обычно папа делал. Но с другой стороны – а почему бы и нет? Потянувшись, я провернул то же самое с Сёмой. Поправил одеяло, потрогал волосы. Тоненькие такие, как пух.

Я еще постоял немного, слушая их дыхание, а потом, крадучись, пошел к двери. К той самой, из которой вчера вывалился.

Обалдеть просто. Неужели это и правда было вчера? Я тихонько отодвинул занавески и взялся за ручку. Потянул ее на себя.

В лицо мне дохнуло дождем. Хорошо как! Свежо.

Честно, я не собирался никуда выходить. Думал, постою немного, послушаю. Как-никак, ночь на дворе. И еще дождь этот.

Но он завыл снова. Потом еще раз – как будто тревожно. И я вдруг почувствовал, как меня накрывает волной, похожей на панику. Или наоборот – заряжает движением? Ясно было одно – мне хотелось бежать. Не знаю куда, но куда-то вперед, без оглядки.

На улице было совсем тихо и пахло лужами. Я несмело шагнул – раз, второй. С деревьев сыпались капли – легкие, почти незаметные, но пару раз я все-таки вздрогнул, пока не привык.

«Ко всему привыкаешь», – снова подумал я. И пошел уже намного увереннее. Как будто точно знал куда.

Я не знал. В полутьме кое-как угадывалась дорожка, но смутно. Так что, глядя на нее, было сложно понять – она и правда есть или мне просто кажется. Но я все же пошел и прошел уже порядочно, пока дорожка вдруг не исчезла. Просто взяла и растеклась черной лужей у меня под ногами. Я остановился, застыл, вслушиваясь в шорохи, потом развернулся идти обратно, но так и не двинулся с места.

– У-у-у, – он как будто звал меня. – У-у-у.

И вот тут я снова пошел – зацепившись за этот звук, как за канат. Держась не руками, а слухом. Не видя, но чувствуя, как он настойчиво тащит меня вперед. Я шел легко и, кажется, вообще не хромая, как будто летел, подхваченный темнотой. Вдалеке замаячил огонек. Сначала тускло, потом отчетливее, стремительно набирая яркость, все шире и шире, расплываясь по темноте сверкающей кляксой. Фонарь! И тут же – знакомая решетка, полетевшая на меня из темноты. Я уже понял, куда пришел, еще до того, как увидел их.

Вольеры! Сердце радостно заколотилось у меня в животе.

Я выбрался, все-таки выбрался на поверхность! Выбрался из этой темноты.

* * *

– Тш-ш, – я не знал, как еще его утихомирить: – Тш-ш.

Так мама всегда успокаивает близнецов.

В темноте было сложно разобрать, что он делает. Но я чувствовал – волк мечется. Неслышно, как будто на лапах у него специальные бесшумные тапочки. Но я все равно слышал – ощущал его панику.

– Ты не один, ясно? – зачем-то объявил я и без того очевидное. – Тебе нечего бояться.

От волнения я так громко пыхтел, что меня, наверное, и на другом конце Межи было слышно. Но волк никак не реагировал.

Если честно, я с самого начала чувствовал себя полным дураком. Потащился черт знает куда, непонятно зачем, под дождем, чтобы разговаривать с пустой клеткой. Может, его там вообще нет и все это мне просто привиделось.

– У-у-у, – он вдруг сунулся носом мне в лицо – вот так, через темноту и клетку, сдув меня своим волчьим дыханием.

– Ай! – я хоть и завопил, но на деле даже не испугался. Просто от неожиданности сдал назад, резко откатившись в сторону.

В темноте что-то лязгнуло. Похоже, открылась дверь.

– Марьяна, ты?

«Степан! – я вжался лицом в колени. – Ох и влетит же мне сейчас».

– Пф-ф, – волк вдруг резко выдохнул. Как будто хотел чихнуть. Или фыркнуть?

– Это ты, что ли, волчья морда? – как будто засомневался невидимый Степан.

– Пф-ф-ф, – повторил свой трюк Албастый.

Судя по жалобному скрипу крыльца, Степан его не только шагами, но и тяжелыми раздумьями мерил. Видимо, прикидывал, стоит оно того, чтобы выходить под дождь, или не стоит.

– А ну бери свой хвост в зубы и спать, – надумал он наконец. – И чтобы больше ни звука, понял?

Волк больше не отвечал, но я слышал, как он беспокойно дышит рядом. Как будто и правда понимает сказанное.

Кряхтя и переваливаясь, Степан двинул обратно в дом, на ходу приговаривая:

– Ишь что надумал, черт волосатый. Беседы на ночь глядя устраивать.

Он громко хлопнул дверью. А я, не удержавшись, тяжело опустился на землю. Нога у меня дрожала от напряжения, а вторая, там, где бедро, – ныла от боли.

Я не знаю, сколько так просидел. Кажется, недолго. Потом все же поднялся и сказал:

– Мне пора.

Он ничего не ответил.

– Спокойной ночи? – совсем уж по-идиотски предложил я. – Или ты еще не думаешь спать?

Тишина.

– Если Степан разрешит, я тебя в дом заберу, – пустился я в обещания. – Не сейчас, но скоро! Там тепло. И еды какой хочешь – навалом.

И снова – ни звука.

Хотя! С чего я взял, что волк на такое клюнет? Подумаешь, еда. Да вспомнить только, что он днем вытворял во время кормежки! А ничего. Он же, видите ли, не берет от чужих подачек.

– Ну, пока! – я бодро махнул ему через клетку. – Завтра увидимся.

Конечно же, он ничего не ответил. Да и с чего вдруг? Я ведь тоже не псих, понимаю – такое только в сказках бывает. Чтобы волк вдруг взял и заговорил. Ха-ха.

В общем, я собрался и пошел, но в этот раз – без всяких переживаний. Я шел, тяжело опираясь на ногу, даже тихонько поскуливая от боли, но на душе у меня было не передать как радостно.

«Ишь что надумал! Беседы устраивать», – в голове все звучал Степанов голос. Я несколько раз спотыкался и чуть ли не падал, но даже этого как будто не замечал. В тот момент я, кажется, чувствовал только одно – как по-дурацки улыбаюсь сам себе – широко, от уха до уха.