Утром я проснулся и первым делом глубоко вздохнул – проверить, не приснилось ли мне вчерашнее. Воздух полился через горло, точно по трубочке, наполнив живот до самых краев. Я немного подержал его внутри, перекатывая с бока на бок, а потом со смаком дунул им наружу. Он вылетел, ни за что не цепляясь, а я снова вздохнул, но теперь уже из чистого удовольствия.

«Значит, не приснилось, – подумал я еще. – Значит, и правда – свобода».

Я потянулся – лениво, как кот, упираясь ногами в одеяло, и тут же поправился: «Ногой».

Вот это в пробуждении – самое неприятное. Открываешь такой глаза и даже не подозреваешь, что все – жизнь-то уже закончилась, а ты просто забыл об этом, потому что спал. Но в следующую секунду, когда уже до конца просыпаешься, понимаешь, что не ноги, а нога, не папа, а пустота, и опять всё по кругу – вот эта пытка под названием бодрствование.

А теперь ко всему еще и дед добавился. И Марьяна. И пахнущий деревом дом. События вчерашнего дня замелькали у меня перед глазами, как взбесившиеся мухи. Я торопливо зажмурился и сунул голову в подушку. Но тут же в страхе высунул обратно – из-за резкого крика.

Петух, будь он здоров. Близнецы одновременно заворочались, каждый на своем месте, а я, наоборот, затаился. Не хватало еще, чтобы они проснулись. А мне их потом одевай!

– Ку-ка-ре-ку-у-у! – петух, как назло, заголосил еще громче.

Реально так, будто его режут. Я хоть и не любитель подобных сцен, но мне даже интересно стало: кто его так – ни свет ни заря-то. Я осторожно сел и только тогда заметил, что так и не разделся вчера. Разодранное трико, помятая майка – все было в прежнем виде, кроме носков. Вот их-то как раз и не было.

– «Носка», – поправил я себя недовольно. Один же еще вчера вместе с ногой снялся.

Я покрутил головой, пытаясь вспомнить, куда ее забросил, и почти сразу увидел – нога стояла, аккуратно прислоненная к тумбочке. Сверху лежали крем и протяжка.

«Мама постаралась, – подумал я все так же недовольно. – А кто же еще?»

Но, с другой стороны, спасибо, конечно. А то ползал бы сейчас по комнате, как недобитый таракан.

Я схватил тюбик, выдавил немного крема и, ни о чем не думая, стал втирать его в кожу. Без крема теперь нельзя – кожа роговеет. Запах, конечно, тот еще – то ли ментол, то ли деготь. Но я и на него не сказать что особо реагировал. Спокойно размазывал, как учили, пока не впиталось. Потом взялся за протяжку. Я ее хорошо надел, без паники. Даже перепроверил – нет ли складок. Ну а зачем мне опять мозоли? И гильза сразу на место стала, как родная!

В общем, ничего в этом сложного нет. Культю всунул, протяжку вытащил. Простая процедура. Как зубы почистить!

Если бы еще не болело так! Но про эту боль я стараюсь не думать. Она же, по сути, не настоящая, раз я ее телом не чувствую. Может, какой душой… Но это уж точно не лечится. Так толку зря думать!

Лучше фокусироваться на другом. На ноге, например. Она ведь тоже болит, и еще как, но тут я, по крайней мере, знаю, что с этим делать. Вот я встал сейчас и хорошенько прошагался, чтобы оценить ситуацию. И уже буквально с ходу могу сказать, да – это точно вчерашний волдырь. Он болит. Ну, поболит и перестанет – какие проблемы?

А с душой – еще какие.

Кстати, рана от мозоли болела ощутимо меньше вчерашнего. Я вспомнил, что, перед тем как заснуть, намазал ее мазью, которую Богдан Тамирович велел носить с собой (что-то вроде крестика, ха-ха). Так прямо и сказал – это твое спасение на все случаи жизни.

Хотя сейчас я понимаю, что не так уж он и шутил. Мазь и правда меня спасла. Вчера я думал, что сегодня не встану.

Вообще, то, о чем я думал вчера, – почти все благополучно забылось. Я и не помню, как уснул. Просто лежал и смотрел в потолок, а потом словно провалился куда-то. Даже не слышал, как мама близнецов укладывала.

Кстати, где она? Уже встала?

Я выглянул в окно. И сразу ее увидел. Мама прохаживалась между деревьев, смешно переставляя ноги в высоченных сапогах. Она вообще смотрелась очень забавно – в лохматом канареечном свитере, закрывающем до колена джинсы, и с растрепанной косичкой. Это у нее всегда так – со сна. И мама тоже всегда с утра такая – молодая и красивая. А теперь вон вообще стала… Такая тонкая, как девочка. Случайно проглотившая воздушный шар!

Пока я таращился на ее живот, мама вдруг тоже меня заметила и радостно помахала рукой. А у меня от всей этой ее радости сразу челюсть свело. Или от злости? Не знаю, я пока сам не понял своего конечного отношения. И злюсь, и не злюсь – как-то всё вместе.

Я махнул ей рукой, но тут же отвернулся и еще штору задернул – для убедительности. Еще секунду задержался взглядом на трости и уверенно похромал к выходу.

В коридоре я снова притормозил, если не сказать больше. Я прямо столбом стал – так обалдел от количества дверей. И главное, ни одного указателя. Хоть бы таблички какие повесили, я не знаю… Для затерявшихся путников! В общем, я бы так долго стоял и хлопал глазами, если бы не запах. Сногсшибающий горячий запах – то ли хлеба, то ли еще чего, но я даже не стал разбирать. Весь подобрался и бодро, можно сказать, хромым галопом поскакал в ту сторону, откуда он доносился.

Запах привел меня в столовую. Прямо в объятия Марьяны. Я не шучу! Она как увидела меня – сразу накинулась. И такая:

– Встал уже? Ах ты мой хороший. Ненаглядный ты мой. Небось уже слюнки глотаешь, а? От запахов-то?

Она даже не спросила, нет. Заявила! А меня такая уверенность просто бесит – вот эта примитивная версия подростка глазами взрослого. Как будто мы, подростки, только об одном в этой жизни и думаем – о еде! Интересно, да? А как же высокие чувства? Таким приматам, как мы, они вообще, что ли, неведомы?

Но, с другой стороны, что мне с Марьяной спорить? По ней же сразу видно – она всегда и во всем права. Прямо как мама! Поэтому я поспешно кивнул, так, чтобы она сразу поняла – да неси ты уже скорее свой хлеб, что тут еще спрашивать.

– Сейчас-сейчас, – Марьяна тут же умчалась на кухню, протащив за собой: – Несу-у-у!

Я сел и приготовился. Вот правда, что у нее за еда такая волшебная – раз она вся так сумасшедше пахнет?

Марьяна вернулась из кухни с глубокой тарелкой чего-то дымящегося. Я обрадоваться не успел, как она взяла и вложила мне в руку ложку. И такая:

– На вот тебе, на здоровье!

Нормально, да? Как будто я и правда какой-то инвалид.

А даже если и так, все равно – ее это вообще ну никак не должно заботить. Моя ложка – моя проблема! Она бы мне еще слюнявчик повязала, честное слово! В общем, я только чудом сдержался, чтобы не швырнуть эту злополучную ложку куда подальше. Уткнулся носом в тарелку и такой:

– Это… каша, что ли?

– Это затирка! – разулыбалась Марьяна. – Только с печи, бачишь? Еще дымится.

Я задумчиво посмотрел на густую жижу с комьями и, сморщившись, утопил в ней ложку. Потом так же медленно отставил тарелку.

– А есть что-нибудь еще? – и с удовольствием отметил, как Марьянины щеки медленно наливаются красным. Как будто она на подогреве стоит, ха-ха!

– Еще? – пролепетала Марьяна, беспомощно озираясь. – Так ведь…

– Что-нибудь человеческое, – подсказал я.

Марьяна спрятала руки за передник.

– Человеческое? – в голосе заскрипело явное отчаяние. – Это как же?

– Ну-у-у, – я напустил на себя равнодушие. – Хот-дог там. Или бургер!

– Бургер? – Марьяна выкатила на меня испуганные глаза. – Ах ты ж…

– Ага, – я с довольным видом кивнул. – Острый. Хорошо бы с халапеньо.

В какой-то момент она догадалась, что я над ней издеваюсь. Я понял это по хитрой улыбочке, внезапно растянувшей и без того широкое Марьянино лицо.

– С хлопеньей, говоришь? – она крадучись двинулась в сторону кухни. – Сейчас, сейчас.

– Это соус такой, – теряя остатки радости, выкрикнул я ей в спину. Ну а мало ли? Вдруг это я – дурак, а она еще и не такое умеет.

Марьяна возилась на кухне дольше обычного, но в конце концов появилась – с прежней загадочной улыбочкой и банкой чего-то ядрено-розового.

Она на ходу отвинтила от банки крышку и, резко наклонившись, вот так, без всякой ложки, плеснула мне в тарелку малоприятную гадость.

– Э-э-эм, – я изо всех сил старался казаться невозмутимым. – А что это?

Марьяна подвинула мне тарелку:

– Хлопенья твоя, как и заказывал, – сообщила она с нескрываемым торжеством. – Клюквенная!

– Ясно, – я с недовольным видом откинулся на спинку стула. А Марьяна вдруг грозно свела брови:

– А теперь берись-ка ты, царь-батюшка, за ложку и живо давай – хлопай.

Я и рта не успел раскрыть, как она уже гордо удалилась на кухню и загремела там посудой. Как я понял, угрожающе.

Но вообще я мало что понял. Раньше со мной такого не было – чтобы вот прямо есть заставляли. Это же насилие над личностью – впихивать в человека какую-то затирку! А если я вообще не голоден – что тогда?

Слабым местом во всей этой цепочке претензий было лишь то, что я уже и правда проголодался. А для меня такое состояние – хуже любой затирки. Сразу тошнить начинает. В общем, я кое-как заставил себя проглотить ложку. Не потому что Марьяны боялся! Разбежалась! Просто я себе в принципе – не враг. А затирка оказалась очень даже ничего. Что-то вроде молочного супа. Нам похожее в садике часто давали. Но, конечно, далеко не такое вкусное, как у Марьяны.

Она как раз проходила мимо, когда я уже облизывал ложку.

– Спасибо, – сказал я примирительно. – Вкусно.

Она тоже, как будто и не было всей этой истории, подошла и погладила меня по голове:

– На здоровье, золотенький.

Странно, но и с этим я тоже как будто бы уже примирился. Со всеми ее нежностями.

– Может, еще и добавки попросишь, а? – Марьяна так весело подмигнула, что я сразу понял – злиться на нее, как и на маму, почти что бессмысленно. Ну разве только иногда, в качестве профилактики.

– Уже наелся, спасибо, – я убедительно покачал головой и тут же спросил – с самым невинным видом: – А мама где?

Я-то, понятно, знал где – сам же ее в саду видел. Просто я искал предлог, чтобы уйти. Не то чтобы мне не нравилось Марьянино общество. Наоборот! Нравилось, и даже очень! И вот это как раз пугало. То, что я так быстро расслабился. А ведь только вчера ненавидел их с дедом чуть ли не по-настоящему. Потому-то я и хотел удрать – подальше от затирки, заботы и всего того хорошего, что мне явно обещалось. Я хотел остаться один и подумать – спокойно и не торопясь, – что мне со всем этим делать.

– На прогулку пошла, а голову забыла, – докатилось до меня возмущенное Марьянино. – Раздетая и по такому ветру! Ни себя, ни дитёнка не жалеет!

Я так понял по тону и испепеляющему взгляду в сторону окна – Марьяна это про маму.

– Пойду куртку ей отнесу, – не пришлось меня уговаривать. – Заодно и сад посмотрю.

– Иди уж, – проворчала она, не оборачиваясь. – И сам в теплое апранись, а то, не дай господи, простуду схватишь. Потом не оберемся.

Апранись, я так понял, значит оденься. Она много такого говорит – вроде и непонятного, но смысл почему-то доходит.

«Всенепременно апранусь, – мысленно перекривлял я. – Только разгонюсь сначала!»

Я вышел в коридор, но вместо того, чтобы свернуть налево – к себе в комнату, пошел мимо лестницы ко входной двери и, толкнув ее, сразу оказался на улице. Само собой, не… как бы она там сказала? Неапранутый!

* * *

К слову говоря, я очень быстро об этом пожалел – на улице было ужас как холодно. Но я все равно не стал возвращаться за курткой и двинул по узкой дорожке в обход дома, энергично размахивая руками. Хромому это делать не так-то и просто, но и хорошо – от невыполнимости задачи я мигом согрелся.

Впереди показался сад – весь как будто в вате. У нас дома тоже сады цветут в это время. Красиво, да, но я к таким вещам отношусь спокойно, без истерики, как некоторые. Катька вон спала и видела, когда придет настоящая весна и она наконец устроит себе фотосессию. Говорила:

– Нат, а давай, как сады зацветут, к бабуле моей рванём? Только ты, я и фотик. Там у неё абрикосы – обалдеешь! Круче только в раю. Вся инста от зависти лопнет!

Я вдруг представил Катькину страницу, а там на аватарке она – смеющаяся такая, вся в абрикосах. И подпись: «Круче уже не бывает».

«Как у нее там? Неужели даже инста тянет?» – подумал я чуть ли не весело и тут же мысленно прикусил язык: «Совсем, что ли? Нашел о чем думать».

Вообще и правда – странно это. Я ведь о Катьке совсем не думаю. Я хочу, но не могу. Только начинаю и сразу слышу, как она плачет. Где-то очень далеко и тихо, тоненько так, как будто это даже не плач, а писк какой-то. А тут вот забылся, подумал без всякой осторожности, а она вон что творит. Улыбается!

Я тоже сразу захотел улыбнуться – куда-нибудь ей в волосы. Но вместо этого почувствовал, как губы дрожат и разъезжаются не вдоль, а поперек. Как будто сейчас свернутся в трубочку и я опять завою.

Ветер засвистел мне в лицо холодом. Но я не стал прятаться. Наоборот, сощурившись, подставил ему щеки. И это хорошо. Пусть остудит.

Вот так, щурясь, я пошел дальше и незаметно для себя сошел с дорожки на траву. Кеды тут же набрались росы и промокли. «Но и это неплохо, – рассудил я, снова перебираясь на дорожку. – Не голову, так хоть ноги остужу. Если повезет, потом еще и заболею».

«Ногу, черт побери! Ногу!»

«И умру!» – добавил я с ликованием.

Детский сад, согласен. Но иногда я и сам не понимаю, когда шучу, а когда говорю серьезно.

Дорожка резко изогнулась, и я вместе с ней, обходя край дома. Я завернул и тут же остановился – в недоумении. Передо мной опять был двор. И крыльцо. И горшки на ступеньках.

Я моргнул. Потом еще раз и еще. Я не мог понять, как это мне так быстро удалось обойти вокруг дома. И вообще – чудеса какие-то. Где тогда сад? А мама?

И тут до меня дошло: двор этот – он не наш! Похож, но не наш. Занавески на окнах другие. Наши в горох, а тут вообще без всего. Просто жалюзи.

«Ну и зачем это? Дом один, а входа два. К тому же одинаковых!» – я с интересом рассматривал резные перила.

«Хотя, зная ковбойского дедушку, – он еще и не такое придумает!» – подумал я неприязненно. Может, Марьяну я и простил, а этого предателя точно не стану. Видно же, кто у них в доме всем заправляет. Вон даже занавески в комнате снял. Точно! Наверное, там он и живет, а запасное крыльцо – это чтобы от Марьяны сбегать к дружкам своим ковбойским. Я же этот народ хорошо знаю. Ну даже если и по книжкам, что с того? Любому же ясно – на то они и ковбои, чтобы в отрыв уходить. Для них ведь что главное? Дух свободы – вот что! А какая в этом доме может быть свобода, если Марьяна, как коршун, за каждым шагом следит.

В общем, под конец этих запутанных размышлений я даже проникся к дедушке чем-то вроде симпатии. И вдруг дверь, через которую ковбойский дедушка совершал свои героические побеги, резко отлетела в сторону. На крыльцо, тяжело переставляя ноги, вышел Аким. Увидел меня и замер. А я, сглотнув набежавшую панику, сказал:

– Здрасьте.

Я не то чтобы даже запаниковал. Просто занервничал, что вся эта внезапная симпатия у меня уже на лице читается, а зачем мне такое? Чтобы он потом моим сознанием манипулировал, зная слабые места? Не хватало еще!

Поэтому я и сказал «здрасьте». Не вежливое «доброе утро» или простое приятельское «привет», а вот это «здрасьте» – холодное и ни к чему не обязывающее.

– И тебе не хворать, – пророкотал дедушка. Со вчерашнего дня он еще больше охрип, так что слова звучали не как слова, а как медвежье ворчание.

Я вообще ненароком подумал, уж не заболел ли он по-настоящему. Не то чтобы мне было не наплевать, но по всему было видно – Аким слегка не в себе. Смотрит так напряженно. Как будто впервые видит.

– Как спали? – сам не знаю с чего, но зачем-то спросил я и тут же торопливо исправился: – Спал.

Вся эта ситуация меня немного нервировала.

– Как мертвец, – осклабился дедушка. – Беспробудно.

Он смотрел на меня не отрываясь. А я на него. Правда, в итоге не выдержал и опустил глаза вниз – на кеды.

– У меня ноги промокли, – чуть ли не радостно объявил я. – Пойду переобуюсь.

– Иди!

Я чувствовал, как он продолжает таращиться. Как будто пытается проткнуть меня взглядом! И стал медленно пятиться:

– Здорово. Тогда… э-э-э… пока.

Он хмуро кивнул.

– Ренат! Встал уже? – послышался знакомый голос у меня за спиной. Я резко крутнулся и даже слегка подпрыгнул от неожиданности, уже не говоря о другом. О другом – это о том, что я, наверное, впервые в жизни чуть штаны не намочил – от потрясения. За моей спиной стоял Аким. Вчерашний Аким, в той же самой клетчатой рубашке, со знакомой улыбочкой на лице.

– Ну, вижу, вы уже познакомились! – радостно прогремел он.

Я испуганно кивнул, косясь на дедушкин дубликат. Тот, тяжело переваливаясь с ноги на ногу, топтался рядом.

– Ну что, подрос наш мальчик? – Аким, как будто не замечая общей неловкости, хлопнул меня по плечу. – Красавец, а?

– Да, – дубликат смущенно кашлянул. – Мне к собакам надо. Сидят голодные.

Он на удивление резво сошел с крыльца и так же быстро прошел мимо – близко-близко, но старательно не касаясь. Как будто я какой-то заразный! Правда, поравнявшись с Акимом, все-таки обернулся и сказал:

– Хорошо, что приехали.

– Вот и я говорю! – Аким его словам явно обрадовался. Его прямо-таки накрыло счастьем! Нежданным-негаданным, ну-ну.

Я же просто стоял с открытым ртом и, как дурачок, переводил ошалелый взгляд с одного на другого.

Они были настолько похожи – не передать просто. Один и тот же человек, просто раздвоенный.

Близнецы? Клоны? Андроиды? – в голове у меня крутились самые безумные идеи.

– Сегодня дрова привезут, – непонятно к чему заявил дубликат.

Аким кивнул и такой – тоже не в тему:

– Знакомься! Степан!

Это он, получается, уже в мою сторону выдал.

«Степан? Потрясающе! – я чуть ли не глаза закатил. – Как будто это что-то объясняет».

– Брат мой, – сжалился Аким, глядя вслед удаляющемуся дубликату. – Ну, ты, видно, и сам уже заметил.

– Вы что с ним – близнецы? – спросил я и без того очевидное. – Еще одни?

– Еще одни, – Аким вдруг рассмеялся. Как мне показалось, слишком уж громко и оттого не особо искренне.

Да оно и понятно! Братец там – по всему видно – тот еще подарочек.

– Ты завтракал? – поспешно сменил тему Аким.

Но я на это не купился:

– А почему вы сразу о нем не рассказали? – строго спросил я.

– Не вы, а ты, – дед, подобрав с земли какой-то горшок, задумчиво покрутил его в руках. – Мы же договорились.

Я хмуро выдержал паузу.

– Не рассказал почему? – Аким равнодушно пожал плечами. – Да как-то не пришлось… к слову.

Слыхали? К слову! Ничего себе отмазочка для человека, у которого имеется брат-близнец. Да если бы у меня такой был, я бы о нем на каждом шагу рассказывал. Хотя… если бы он был таким, как этот, – угрюмым, то, наверное, вряд ли.

В общем, я решил свернуть все вопросы и сказал:

– Мне в дом надо. Я ноги намочил.

Аким так выразительно посмотрел на мои кеды, что я сразу понял, о чем он думает. «Ногу, а не ноги!» – вот о чем.

Конечно, я разозлился. И без всяких объяснений пошел мимо Степанова крыльца дальше.

– Ты гулять, что ли? – Аким явно не понял моего порыва. – А ноги?

«Ноги! Вот же где лицемер!»

Я снова ничего не ответил и пошел еще быстрее, молясь про себя, чтобы не упасть. И уже на ходу прикинул, так, чисто по логике – сейчас я сверну за угол, обойду кругом и наконец окажусь возле нашего крыльца. Будет хоть какое-то спасение от всего этого бреда!

Впереди показался двор – огромный, но снова не наш. Хозяйственный, что ли, с низенькими такими постройками… или подсобками? С сараями, может? Справа от всего этого добра развалился сад – тот самый, в котором где-то гуляла мама. Я взял взглядом повыше и вдруг понял, что смотрю на лес. Странно, как я не увидел его раньше. Он был везде – тянулся вдоль горизонта, черный и ломаный, с нелепыми остроносыми вершинами, как будто нарисованными детской рукой.

Лес. Настоящий сказочный лес, облепивший Межу дремучим, непроглядным воротником.

Насмотревшись, я кое-как отлепился от него глазами и поводил ими из стороны в сторону, цепляясь за знакомый уже пейзаж – трава, деревья, сарай с вы-правленной крышей, слева – каменный колодец, рядом – беседка, растворившаяся в виноградной зелени. Дорожка подо мной дрожала и подпрыгивала от нетерпения – так ей хотелось бежать. Понятно, что все это мне только казалось – бежать хотел именно я, но почему-то продолжал стоять на месте. Я и дорожка – мы как будто сцепились друг с другом, мешая взаимному движению.

Но я таки пришел в себя первым. Отцепился. Еще секунду потоптался, но поворачивать было поздно. И я пошел вперед, крутя головой, как юлой. Это, наверное, от количества впечатлений. Я правда не мог понять, куда меня занесло. Под ногами шуршал песок и мелкие камешки – чувствовалось, как они хрустят под подошвами. И запах… Запах был непередаваемым. То ли навоз, то ли еще какие удобрения. Мы один раз с папой ездили на ферму – за свежими яйцами и домашней колбасой. Так вот запах там был примерно такой же, только здесь – в сто раз хуже.

Я вдруг увидел Степана. Он стоял возле деревянной лачуги, согнувшись над огромным котелком, и медленно помешивал палкой какое-то жуткое варево.

Я приблизился и предупреждающе кашлянул. Мало ли как этот дикарь отреагирует. Но он даже не обернулся. Как будто знал, что я у него за спиной торчу.

– Свиня`м корм надо дать, – пробурчал он. – За ночь оголодали.

– А! – выдавил я ошарашенно.

Свиням – это свиньям? Получается, у них здесь и правда – деревня настоящая?

– Ты, верно, и свиней никогда не видел? – Степан вдруг распрямился и посмотрел на меня сверху вниз. Чуть ли не насмешливо.

– Почему это? – ответил я с вызовом. – Не совсем уж пропащий.

– Поди, и не пропадешь, – хмыкнул Степан. – С таким-то норовом.

Он вдруг оставил палку свободно болтаться в котелке и махнул мне рукой:

– Идем, покажу что.

Я сунул руки в карманы и с таким видом, будто мне все равно, куда идти, двинул за ним. Я шел медленнее обычного, чуть ли не насвистывая. Но при этом глаз не сводил с его спины – широкой и немного сутулой, западающей на правое плечо. Оно и понятно, ведь самым любопытным здесь было не то, куда мы идем, а вот он – этот странный, угрюмый Степан.

Мы подошли к деревянному забору – широкому, с большими такими проемами. Я еще подумал – зачем он вообще нужен? Туда ведь при желании даже голову можно засунуть. Короче, явно не от воров. Степан протиснулся через решетчатую дверцу и, обернувшись, снова махнул – мол, пошли давай. Я пошел. И вот тут они на меня налетели.

Я сначала даже не понял, что это. Пушистые визжащие мячики. Они в секунду облепили мне ноги. Ногу! Да и черт с ней! Главное, что я ничего подобного в жизни не видел. Свиней видел, а вот такого количества щенят – никогда.

– Ну всё! Всё! – грозно пыхтел Степан, отбиваясь от лижущейся братии. Но это я только думал, что грозно, а потом смотрю через всю эту шерсть – нет, улыбается. У меня прямо в глазах закололо, так он в этот момент был на папу похож.

Я быстро наклонился и, подхватив одного щенка, прижался к нему лицом. Сильно-сильно, чтобы не чувствовать боли в горле. Щенок был теплым и мягким, с дрожащим под ладонями животиком. И пахнул – очуметь как здорово. Наверное, молоком.

– А ну разойдись, саранча! – рыкнул Степан, и щенята, послушавшись, прыснули в стороны. Он пошел дальше, вдоль вольера, а они покатились следом – толстенькие колобочки с коротенькими хвостиками.

– На больших будешь смотреть? – не оборачиваясь, спросил он, но я сразу понял, что это – мне. И сказал, все еще тыкаясь лицом в шерсть:

– Буду.

– Бросай ты эти нежности, – он вдруг резко ухватился за продолговатую доску забора и яростно дернул на себя – точно проверяя на прочность. – Еще наиграешься.

Но я же не щенок! С чего мне его слушаться? В общем, я сунул Жору себе под мышку и пошуровал – всем своим видом демонстрируя полное спокойствие.

Сердце у меня, конечно, стучало черт знает где. Везде! Я же о щенке с детства мечтал. А может, и еще раньше. Я сколько жил, столько чувствовал, что именно щенка мне для счастья и не хватает. А тут даже не один. Тут их вон сколько. И все мои! Ну, раз Степан сказал – еще наиграешься.

Но, кстати, мне другие и не нужны. Раз я себе уже Жору выбрал.

Вот даже имя это! Я ведь его, считай, из ничего взял. Просто – раз – и придумал. А значит, только его я и ждал! Ну а что же еще?

Степан, естественно, сразу все понял – видно, по моему упертому взгляду. Я думал, начнет отговаривать или вообще сразу на корню обрубит – мол, да-да, держи карман шире!

Но нет, он подошел, ухватил Жору за ухо, отвернул и давай что-то глазами выискивать. Я думал, может, блох проверяет, ну или еще что. Да откуда мне знать? А потом смотрю, а у моего Жоры, оказывается, внутри уха число выбито. Типа татуировки.

– Этот чистый, – объявил Степан. – Без помеси.

Я ничего не понял, но кивнул. Грязный – чистый – какая разница? И хотел уже прямо спросить – можно ли мне Жору себе оставить, но Степан меня опередил. Сказал:

– Еще недели две возле мамки побудет. А потом можно и отлучать.

– Правда? – я радостно выпучил глаза. – И что, прямо в дом взять разрешите?

Степан пожал плечами – точь-в-точь как Аким недавно:

– Это ты с Марьяной договаривайся, – буркнул он. – Тебе же под ее крышей жить.

«Так я и у вас могу!» – чуть было не ляпнул я сгоряча. Ну а что, мы же вроде как родственники.

Но это я, конечно, так – просто изнутри расскипидарился. А снаружи благоразумно смолчал. Или просто не успел ничего сказать, потому что вдруг увидел огромного волка, несущегося на нас с дальнего конца вольера.

Я даже пикнуть не мог – стоял, как какой-то паралитик, и беспомощно прижимал к себе Жору, вместо того чтобы со всех ног уматывать.

Волк добежал до нас в три огромных прыжка и вдруг резко сел, вывалив язык из пасти. Жора громко тявкнул. Я натужно сглотнул. А Степан сказал:

– Ну, шельма! Чего пугаешь?

«Шельма» тут же с радостным визгом кинулся ему в ноги и, энергично елозя спиной по земле, выставил на обозрение розовое пузо.

Я чуть глаза на землю не уронил, глядя, как он ластится. Прямо как собака!

– А второй где? – уточнил у волка Степан и тут же протяжно свистнул: – Туман! Ко мне!

Из деревянной будки вылетела еще одна звериная тень и бросилась к Степану. Я с опаской смотрел на серую всклоченную тушу. Туман, говорите…

Волки прыгали и скакали вокруг Степана, как расшалившиеся щенки. А он преспокойно гладил их, обоих сразу, и, почесывая за ушами, приговаривал:

– Ай, бродяги! Ай, молодцы! Хорошие…

– Это же волки! – не удержавшись, выпалил я. Голос у меня охрип до скрежета.

Один из зверюг вдруг вскочил на задние лапы, а передние закинул на Степана, как будто обнимая. А этот чокнутый, вместо того чтобы обделаться, как я (ну, фигурально), запрокинул голову и расхохотался:

– Волки, волки, – покрякивая от смеха, подтвердил Степан.

– Они что – настоящие? – я так выпучил глаза, что у меня даже во лбу закололо.

Понятно, что вопрос был тот еще – тупой, ну а что я мог спросить, когда у меня от страха вся голова одеревенела.

Степан же знай себе веселился. От недавней его угрюмости не осталось и следа!

– Почти настоящие, – выдохнул он, наконец отсмеявшись.

Я тут же насупился, почувствовав себя идиотом:

– А разве нет?

– Это лайки, – он ласково потрепал Тумана по косматой башке. – От волков в них разве что шкура осталась. Давай погладь. Не бойся!

Я с осторожностью протянул руку и коснулся густой шерсти. Туман (я уже различал его по черным крапинкам на морде) извернулся и шаловливо лизнул мне руку. Такой здоровенный, а повадки – как у щенка.

– Молодой еще, – словно прочитал мои мысли Степан. – Даже года нет.

– А это?.. – я, все еще с опаской, погладил второго.

– Тайгур, – подсказал Степан. – Они из одного помета.

– Братья, значит, – я прищурился. – Может, еще и близнецы?

– Можно и так сказать, – Степан с довольным видом опустился перед собаками на корточки.

А я наоборот – еще больше сморщился. Вода здесь, что ли, какая. Я однажды читал про какое-то необычное селение, жители которого – сплошные близнецы. Они и женятся на близнецах. И дети у них рождаются такие же – со всех сторон одинаковые. Над ними даже научные опыты проводили. Ну, не над жителями, конечно, а так – почву там, воду исследовали. И в итоге вычислили, что вода как раз и виновата. Был в ней какой-то секретный ингредиент, который заставлял людей на двое умножаться.

Меня вдруг посетила фантастическая догадка. Близнецы – это же вроде как наследственное. Получается, если у Акима есть брат-близнец, а у нас самих есть Сёма и Ерёма, значит, и в середине тоже кто-то должен быть. И не кто-то, а папа, раз он сын Акима.

Я как следует помотал головой, чтобы вся эта цепочка хоть как-то у меня сложилась. И после этого уже четко подумал: «А вдруг у папы тоже есть близнец, а я об этом просто не знаю, потому что родители смолчали, решив, что мне это – необязательно!»

Ошеломленный, я заглянул Степану в лицо и спросил – в страшном волнении:

– А вы знали моего папу?

Голос у меня стал тонким-тонким, чуть ли не детским. А лицо Степана вдруг – плоским, как стена.

– Знал, – он неожиданно вскочил, грубо отпихнув от себя собак. Те, жалобно поскуливая, прижались мордами к земле – словно прося прощения.

Я и сам весь сжался. Что за зверь этот Степан? С чего вдруг такая реакция?

– Пора за работу браться, – сказал он уже мирно. – Скотина стоит некормленая, пока мы тут лясы точим.

– Если надо, могу помочь, – зачем-то предложил я. Мне почему-то ужасно не хотелось расходиться. Я понимал, что надо, потому что Степан этот, мягко говоря, тот еще тип. Если конкретнее, то неприятный.

Но это только внешне! А вот внутри, я прямо чувствовал, – он другой. Совсем не чужой! Как будто я его уже сто лет знаю. Как будто мы с ним уже где-то встречались! Может, в прошлой жизни или… я не знаю где! Но он казался странно, невозможно своим! Я даже слов таких подобрать не мог, чтобы описать – каким. Это было запредельное чувство. Потому что в моей жизни был только один человек, рядом с которым я ощущал подобное. Папа!

– Я к свиням пойду, – вклинился в мои мысли Степан. – А ты пока здесь побудь. Вон к щенам еще сходи – побалу́йся.

Я смотрел на него выжидающе.

– Потом поглядим, – он нерешительно кивнул, словно отвечая на мое предложение. – Придумаем, чем тебя занять.

Я тоже закивал – чуть ли не радостно. Уже хорошо. По крайней мере, он не отказался.

Жора, который все это время преспокойно сидел у меня на руках, вдруг завозился и стал повизгивать, точно просился на волю.

Я осторожно поставил его на землю и даже сообразить ничего не успел, как этот шарик уже выкатился за пределы вольера. Я, конечно же, пошел следом, но Степан остановил меня окриком.

– Ренат! – он предупредительно выставил палец. – К дальним вольерам не ходи. Понял?

– Понял, – согласился я. – А почему?

– Потому что я так сказал, – Степан сурово свел брови. – Нельзя, и точка.

Когда он в очередной раз отвернулся, чтобы закрыть дверцу вольера, я послал ему в спину скорченную рожу. Тоже мне – диктатор нашелся. Вообще-то я гражданин свободной страны. Ну ладно, не гражданин, но у беженцев в Беларуси тоже прав навалом. Ну, я так думаю. Это же очень демократичная страна. Мы на географии изучали.

В общем, я догнал Жору, подхватил на руки и пошел вперед. Но он так жалобно заскулил, сверкая влажными глазенками, что я сразу понял – пассажир явно напуган. Или просто к маме просится?

– Не паникуй, – я успокаивающе погладил его по спинке. – Думаешь, не понимаю? Я, когда маленький был, тоже по маме скучал постоянно.

Жора лизнул меня в палец, а потом еще и прикусил – в знак большой любви, очевидно. Зубы у него, кстати, ого-го какие острые, хоть и маленькие.

Я развернулся и понес его обратно в вольер. Ни щенков, ни Степановых волчар там уже не было. В норы они, что ли, попрятались?

– Ну и где твоя мама? – я с неохотой опустил его на землю. – Сам до нее доберешься?

Жора уверенно тявкнул и, смешно растопырив лапки, помчался к деревянной будке.

Вообще это даже не будка была, а самые настоящие хоромы – с крышей и окнами. Там и ступеньки имелись – типа крылечка. В общем, все как у людей. Я вытянул шею и прислушался. Да, это точно Жорин дом. Будка прямо-таки кипела от визга, скулежа и прочих щенячьих нежностей.

Я аккуратно закрыл дверцу вольера и пошел – сам не знаю куда. Щенки эти… умереть какие забавные. И сам Жора! Да такой кого хочешь счастливым сделает.

Но только не меня, конечно. Очередной бессмысленный самообман. Ну, покрасовался я перед Степаном. Окей. Изобразил из себя тантры, мантры и вселенскую благодать. А толку? Сам-то ведь с первых секунд понимал, это – проект обреченный. В смысле я и Жора.

Да потому что! Ну куда ему я? С таким-то приданым. Он молодой, здоровый. Такому парню и хозяин нужен соответствующий. Прогулки, тренировки, все дела. Полная безнадега.

Я резко крутнулся и взял курс на дом. И, наверное, полетел бы, если бы вдруг не стал столбом. Потому что сквозь всю эту муть и горечь вдруг почувствовал настойчивый звук – такой знакомый, что у меня от ужаса задрожали колени.

– У-у-у, – влетело мне в ухо.

– У-у-у, – и, проколов насквозь голову, вылетело.

Еще бы я не испугался! Прямо сжался весь. Завернулся в себя, как в какой-то рулон.

Я ведь и не разобрал сразу. Подумал, опять летит. По звуку ведь и не поймешь – опасность это или просто кажется.

А потом сообразил – нет, не снаряд. Собака! Опять эта собака.

– У-у-у, – с каждым новым завитком звук становился все напористее.

«Что за псина такая бешеная? – подумал я то ли зло, то ли с облегчением. – Воет и воет».

Я развернулся и побежал. Конечно, побежал – это громко сказано. Пошел, но с такой яростью, как будто все во мне рвалось куда-то.

Я протиснулся по узкой полосе вдоль клеток, громоздившихся и справа, и слева. По сторонам даже не смотрел. Просто упорно толкал себя вперед, как будто чувствовал – туда, мне точно туда надо!

«К дальним вольерам не ходи! – в ушах у меня загремело недавнее предупреждение. – Я сказал нельзя, и точка!»

«А хоть и две!» – подумал я упрямо и тут же задрожал – то ли от навалившейся слабости, то ли от счастья неповиновения. Впереди показался еще один вольер. Он был заметно выше и шире всех предыдущих. Да и вообще совсем другой. В щенячьем вольере пол был застлан деревянными досками, а тут просто земля, заваленная по самые уши какими-то ветками, и металлическая сетка по периметру. Такая мелкая-мелкая – еле дырочки в ней просвечивают.

Все это я увидел издалека, еще только приближаясь. Примерно за пару секунд до того, как увидел ее.

Здоровенная! А высоченная какая! Прямо гора! Такая же призрачно-серая, как Степановы волки.

«Лайка, – сразу распознал я. – Только сильно худая».

Вот это мне сразу в глаза бросилось – ее болезненность. Тайгур и Туман вон какие бычки. А эта – кожа да кости.

Она стояла, вжавшись в угол, как будто ее туда силой загнали.

– Привет, – я приблизился к вольеру. – Ну, ты чего стала? Боишься?

Она даже ухом не повела! Просто наклонила голову, тыкаясь мордой в воздух. Принюхивалась, что ли?

Я вдавился лицом в сетку:

– Ау-у! Ты оглохла?

Собака вдруг сорвалась с места. Бросилась на полусогнутых лапах в противоположный угол, потом с той же скоростью понеслась обратно, сильно вихляя боками.

«Обалдеть!» – я стоял и смотрел, как она носится по одной линии, уперевшись носом в землю. Как заводная!

– Эй, – теперь уже ласково позвал я. – Соба-а-ака.

Она снова замерла. Кажется, посмотрела в мою сторону. Дико так, исподлобья. И тут я понял: собака – слепая. Она меня точно не видела! Смотрела, да. Но куда-то мимо.

Я осторожно толкнул дверцу. Петли натужно скрипнули, но псина даже не шелохнулась. Я представил, как делаю шаг. Потом еще один. И еще. Конечно, я стоял на месте. Я же не дурак, чтобы незнакомому животному на шею кидаться.

Но ведь и правда хотел. Не передать как – будто кто-то или что-то замотало меня в кокон и тащит, тащит. А я все приближаюсь. Не телом, нет. Мыслями!

Расстояние между нами было приличное. Я понимал – если вдруг что, убежать, даже при моей хромоте, однозначно получится. Просто шаг-второй назад, и до свиданья. И я стоял спокойно, не дергаясь, с жалостью всматриваясь в ее глаза – пустые и печальные, запавшие слепыми желтками под пушистые брови.

Собака снова повела носом – явно настороженно.

– Тихо, – я выставил перед собой руку. – Тихо. Я тебя не обижу.

И тут сделал то, чего делать не стоило, – самую настоящую глупость. Я, честно, не планировал ее дразнить. Думал просто посвистеть. А сам вдруг:

– У-у-у, – тихонько завыл на ее же манер. Низко так, из глубины живота. Говорю же, я не собирался кривляться. Просто хотел, чтобы она хоть как-то на меня отреагировала. Подошла, что ли… Я бы ее тогда погладил. Там ведь сразу было понятно – по виду, как ей в этой жизни несладко.

– Шурх! – я вдруг почувствовал движение – слева от себя. Еще успел подумать: «Курица? Бред какой-то!» А потом сразу – бах – удар, и вольер перевернулся у меня в глазах вверх тормашками.

Через секунду я уже лежал на спине, опрокинутый огромной тушей. Она висела надо мной, уперев лапы в землю, почти не касаясь, но я чувствовал звериный жар, разносившийся от ее шерсти. И запах. Теплый и сладкий, как в мясном отделе, но с примесью еще чего-то ужасного. С экстрактом дикого зверя!

Я не мог пошевелиться. Даже моргнуть не мог, парализованный ужасом. Лежал и смотрел перед собой – прямо ей в глаза.

Разве у собак они такими бывают – желтыми, как прожекторы? Ее глаза прожигали мне лицо – щеки, лоб, веки, пока она, приоткрыв пасть, дышала на меня своим вонючим мясом. И тоже смотрела! Не куда-то там в слепоту, а прямо на меня. Как охотник на долгожданную добычу.

«Это не лайка! – паника билась во мне громче сердца. – Это точно не лайка».

Я хотел зажмуриться, спрятаться от кипящего взгляда, от скалящихся клыков. Я понимал – вот сейчас, через секунду, они обрушатся на меня всеми своими зазубринами и порвут, как тряпичного зайца, – на мелкие кусочки. Но я не мог не смотреть – ресницы, кажется, прилипли к векам и никак не хотели опускаться.

– Ах ты шайтан проклятый! – вдруг заорал кто-то. – А ну пшел!

Я почувствовал, как мое тело сразу размякло. Как будто с него сняли тяжелые цепи. Руки, живот, спина – все снова стало чувствительным. Особенно позвоночник, упирающийся во что-то острое.

Я слегка пошевелился, пробуя его на ощупь. Наверное, камень попал.

– Ренат? – на меня опустились чьи-то руки. – Живой?

Руки впились мне в локти и легко приподняли, вернув телу привычную вертикаль.

Перед глазами замелькало знакомое лицо. Кажется, Степан. Или Аким? Я смотрел на него, не узнавая.

– Ах же ты паразитина блохастая, – гремел он явно не в мой адрес. – Это что же ты, тварюга эдакая, удумал? Сожрать его, что ли, хотел?

Тварюга оскорбленно заворчала в ответ.

– Ты еще порычи, – Степан, похлопывая меня по щекам, угрожающе засопел. – Порычи-порычи! Так я тебя сейчас возьму за этот хвост поганый да и выкину ко всем чертям – туда, откуда принес.

– Не надо, – слабым голосом вступился я. – Сам же виноват.

– Ну ты как – ничего? – Степан встревоженно заглянул мне в глаза. – Оклемался?

– Нормально, – я кое-как кивнул и поводил ими по сторонам.

«Куда подевалась?»

Она сидела на прежнем месте – в углу, – таращась на меня горящими угольками.

– И как это тебе в голову пришло, а? – Степан обхватил меня руками и не так чтобы нежно встряхнул. – Вот такое?

– Какое? – я смотрел то на него, то в угол.

– А такое! – с жаром выпалил Степан. – Ты на что к зверюге в клетку полез? Жить надоело?

– Может, и надоело, – я холодно пожал плечами.

– Ну! – он едва не подпрыгнул. – Чего выдумал-то?

Я чувствовал, как по моей спине капля за каплей скатывается к копчику пот, растекаясь вдоль резинки трусов холодящей лужицей. Но внешне старался держаться ровно:

– Ну залез, и что? Живой и невредимый, как видите.

– Это ты еще спасибо скажи! – Степан рассерженно ткнул в меня пальцем. – Был бы порядочный волчара – он бы тебя в два счета схамал. И еще косточки закопал – вовек не нашли бы.

– Волчара? – спросил я дребезжащим голосом. – Не лайка?

Хотя зачем? Я ведь и без этого все знал. Сразу, как только он на меня кинулся. Запах, шерсть – там все было другое. Может, я и не великий кинолог, но собаки на людей такими глазами точно не смотрят.

– А почему не порядочный? – спросил я как будто издалека. – Он ручной, что ли?

– Да какое там! – Степан раздраженно пыхнул себе в ладони воздухом. – Год с ним уже маюсь, а все одно.

– Что? – так и не понял я.

– А, – он тоскливо махнул рукой. – Безнадега!

– Почему безнадега? Он умирает?

– Хворый он, – Степан сделался еще тоскливее. – Башка набекрень. А для зверя такое сразу – всё. Он уже ни там, ни здесь не сможет.

Я прямо чувствовал, как начинаю походить на барана. То ли на самом деле такой тупой, то ли Степан объяснять не умеет.

– А там – это где? – спросил я виновато.

Степан вздохнул:

– В лесу, где же еще? Вот только ему туда никак нельзя. Не выживет он.

«Знакомая история», – я печально обвел глазами клетку:

– Так а здесь разве жизнь? Сидит один, в заточении.

– А я и говорю – что не сможет, – как будто обидевшись, забурчал Степан. – У него мозги как тот кисель – разболтаны. Вообще не кумекают!

– Еще как кумекают! – возразил я. – Раз он меня не съел!

Степан еще больше нахохлился:

– Не съел, потому что я подоспел!

– Захотел бы – съел! – упорствовал я. – И вас в придачу.

Я не планировал никого защищать. Просто вот эта фразочка – про кисель – она была жутко обидной. Для него обидной. Я же по глазам видел!

– Тебе домой не пора? – устало спросил Степан. – Мать небось волнуется.

– Пора, – я уже и сам вспомнил про маму. – Она, наверное, там с ума сходит!

– Тогда пошли, – Степан, явно обрадовавшись, подтолкнул меня к выходу. – Провожу до хаты.

Я покорно захромал к выходу. Потом не выдержал и обернулся. Волк сидел, как статуя, и по-прежнему не сводил с меня желтого взгляда.

– Можно я к нему еще приду? – не успев подумать, спросил я.

Степан, шагавший рядом, вдруг остановился и посмотрел на меня – прямо как тот волк – испытывающе.

– Нельзя! – отрезал он после недолгой паузы. – Это зверь. Дикий и опасный. Щена, хочешь, бери. Да хоть всех целиком. А к этому чтобы больше ни шагу, понял?

– А что непонятного? – я сделал невинные глаза. – Нельзя – значит нельзя.

А про себя подумал: «Это мы еще посмотрим!»