Вот зачем это мне?

* * *

Дорогой Единорог, Шекспир – предатель!

Я увидела, как Шекспир забрался на мамино плечо и стал обнюхивать ее ухо. И она еще такая счастливая, смеется, что щекотно.

Я быстро подошла и содрала его с ее плеча. Шекспир цеплялся пальцами за воротник и оцарапал маме шею.

– Я завела друга для себя! Ты не должна с ним разговаривать и играть!

– Но он же на меня смотрит!

– Ничего он не смотрит. Это мой друг!

– А как же мне чистить клетку? Он же сам на меня забирается, когда я открываю дверцу. Тогда сама убирай за своим другом Шекспиром то, что он натворил.

– Я не могу, от клетки воняет. У меня аллергия, ты же знаешь! Просто чисть клетку при мне! Я в это время с ним поиграю.

Мама с сожалением смотрела, как я тискаю Шекспира и потом пускаю его гулять по мне. Он пытался зацепиться за маму, заигрывал с ней.

– Нет! – сказала я маме. – Я хотела друга для себя! Запомни.

Нельзя приручать моих друзей!

* * *

Дорогой Единорог, я знаю, кем стану.

Правда, мама никогда не поддерживает меня ни в чем, я уже рассказывала.

– Мам, знаешь, кем я стану?

Мама смотрит настороженно. В последние полгода я ей перечислила несколько десятков профессий.

Например:

Тату-мастер. (Мама: «Фу, рисовать на чьих-то жирных животах!»)

Пирсинг-мастер. (Фу, прокалывать кому-то пупки!)

Визажист. (Вообще-то я надеялась, что ты станешь художником. Ведь у тебя талант… он пропадает, если его не развивать. Это – дар!)

Тут мы поспорили о даре Божьем и прочих глупостях. Я сказала, что никакого «Божьего дара» не бывает.

Она все время ждет как чуда, что я скажу, наконец, эту заветную фразу: «Мама, я стану художником!»

Ну я почти сказала:

– Я стану скандально известным художником, а потом уйду в монастырь.

– А без этого никак? В смысле, просто художником нельзя? Ведь для начала надо стать просто художником, а уж потом – скандальным.

– А я – сразу скандальным!

– Это как та художница, которая рисовала голой грудью портреты политиков?

– Зачем же так банально?

– Ну что ж. Дали тоже был скандальным. И эпатажным.

– Да ты кого-то, кроме Дали, знаешь?

– Конечно. Я знаю Микеланджело, Рафаэля и Леонардо, потом этого… с банкой супа и бананом. Энди Уорхол, вот! Я знаю всех, про кого писала рефераты для твоей художественной школы!

* * *

Дорогой Единорог, вот представь, что ты оказался в лесу, где все не такие, как ты. Какие-то все черные, страшные, на другом языке говорящие, и ты чувствуешь, что ты один. Ты белый, и тебя видно.

Станешь ли ты таким, как они все? Ведь они все такими, как ты, не станут.

А вдруг я стану такой же, как мои одноклассники? Это реально страшно.

В нашу школу приходила полиция. Одна девочка, Т., не ночевала дома. Потом оказалось, что она ночевала в каком-то подвале с друзьями. Сказала, что маме назло. Но ее мама боялась признаться полиции, что они поругались перед этим.

Я не представляю, что должно случиться, чтобы я не ночевала дома. Если только вдруг заблужусь и не найду дорогу домой. Со мной такое бывает, я теряюсь в чужом месте, в соседнем дворе могу потеряться.

Но я всегда дома, даже если нахожусь в своем мире.

* * *

Привет, Единорог.

Искусственный интеллект – вот что меня волнует. Я смотрела видео о роботах с искусственным интеллектом. Самое жуткое зрелище – это робот-женщина. У нее лицо в точности как у человека. Она умеет механически смеяться и выражать человеческие эмоции. Она умеет жутко шутить.

У нее нет волос, это тоже добавляет жути. Конечно, ученые-изобретатели могли бы сделать ей волосы, но вместо этого – полупрозрачная пластиковая черепная коробка, через которую просвечивают провода. Еще у этой красотки нет ног, и ее возят, а руки сделали только недавно.

Безрукая, безногая, безволосая высокоинтеллектуальная женщина. Что может быть страшнее?!

* * *

Знаешь, Единорог, вот что мне кажется… Наука не должна быть политичной. Может быть, я неправильно выражаюсь, сейчас объясню.

Например, азиатские роботы. У них прекрасная кожа и мимика, в точности как у людей.

У американских роботов – искусственный интеллект на высоте. Я видела, как ведут себя роботы, похожие на каких-то овечек или оленей. Они сами открывают двери, куда-то убегают, топают ногами, даже играют и общаются друг с другом.

Может быть, скоро создадут тебя, дорогой Единорог?

Еще у кого-то роботы с ногами, и с руками, и с телом, как у человека.

Так вот. Мне непонятно, почему бы всем этим ученым не объединиться и не создать одного совершенного робота, у которого есть это все сразу? Нет, им надо соревноваться, выпендриваться друг перед другом.

Я показала маме несколько роботов с искусственным интеллектом. Она смеялась над забавными железяками, похожими на козочек. И просила показать еще.

У меня появилась надежда, что с мамой можно нормально поговорить. Но ее хватило ненадолго. Она стала задвигать что-то про помаду. Что ярко краситься не надо.

– Вот и не красься, я тебя не заставляю.

– Ну что ты так разговариваешь?

– Я тебе говорю про роботов, а ты мне про что? Как всегда.

– Но мы же хорошо поговорили.

– Ты хорошо поговорила. А мне поговорить не с кем на своем уровне.

– Ну извини, что я не дотягиваю до твоего уровня.

– Очень интересно мне слушать! То про помаду, то про макароны. Ты ничего интересного больше не знаешь.

В общем, она достала меня с этой помадой. И я ушла в ванную. Нет, не плакать. Хотя я часто ухожу в ванную или плакать, или танцевать. Мама постучала в дверь. Испугалась.

– Уйди! Я занята.

– Я хочу поговорить.

– Заведи себе друзей и говори с ними!

Мама убедилась, что я не рыдаю, и ушла.

Я пишу стихи. Мне некуда выплеснуть свои мысли.

Мои стихи – о ветре, о смерти, о луне, о рыбах.

Только не о бабочках.

* * *

Раньше я думала, что Ленина свергли, а оказалось – наоборот. Ленин сверг царя. Почему-то мы этого не проходили. Многие вообще не знают, кто такой Ленин.

Потом был Сталин. Потом еще этот… с бровями… (подхожу к маме и показываю кусты над глазами.) А, точно! Брежнев. Потом Горбачев. Вот люди раньше жили: президенты все время менялись. А у нас что? Ничего не меняется годами. Целое поколение выросло с одним президентом.

Я не знаю, плохо это или хорошо. Я просто знаю, что ничего не меняется. Кроме экзаменов. Каждый год добавляются какие-то новые испытания.

Каждый год нас запугивают новыми мониторингами и экзаменами. Вы не сдадите тесты, ЕГЭ, ГИА и т. д.

Можно сказать просто: «Вы дебилы, вы дебилы, вы дебилы».

А некоторые учителя так и говорят.

* * *

Привет, Единорог!

Подруга – это та, с которой можно сходить в кино и Макдоналдс (взять там «Хэппи Мил» для малышей, с игрушкой, если она из любимого в детстве мультфильма), поболтать и поржать, обсудить книгу, забраться на диван с ногами и посмотреть детсадовский мульт про собак или что-то психоделическое, накрасить друг друга, пройтись по бутикам и перемерить все подряд, от клоунских париков до блестящих шляп (не забыть про магазин игрушек!), побродить вдоль озера или просто посидеть возле него на траве, на песке, на камнях, на тетрадках по алгебре. И болтать, и болтать, и болтать обо всем в этом мире. От учебной реформы до боли в спине (похоже, мы обе развалимся годам к шестнадцати), от стремного поведения Нины до стихов Бродского. От новых шизофренических демонстраций феминисток до свежего выпуска «Рика и Морти». От маньяков-убийц до котяток и милых пушистых паучков (ах-ах!).

И потом – помолчать. Долго. Это важно.

Бывает неловкое молчание, а у нас с подругой – комфортное молчание.

Можно сесть рядом возле озера на траву, в наушниках, и слушать каждому – свою музыку. У кого-то Rammstein, Ausländer, к примеру, а у кого-то – Валентин Стрыкало «Гори, твое фото, гори». Это неважно.

Можно слушать каждому свою музыку, но смотреть на одно озеро. Ты понимаешь, о чем я.

Такая подруга для меня – Янора.

* * *

Дорогой Единорог, она опять орала. Она орала так, что была вся красная. Она орала так, что хотела пить. Она хлебала воду из стакана. Потом давала себе отдышаться. И снова орала, орала, орала. Наша математичка! У нее тряслись щеки, как живое малиновое желе.

Теперь я стала бояться не только математики, но и других уроков. Мне кажется, что если орут, то на меня. Если ругают, то именно меня.

Я вздрагиваю, когда начинают ругать наш класс за то, что мы плохо написали контрольную, мне кажется, что именно я ее плохо написала.

– Ты что, плачешь? – заметила однажды русичка. – Я же не тебя ругаю.

А какая разница? Я же это слышу!

Но математичка не замечает, кто там где плачет.

Я пришла домой и упала на диван. У меня не было сил.

– Да не бери так много на себя. Ведь учителя всегда ругают. Вообще. Не тебя же. За что тебя ругать? – пыталась успокоить мама.

– Они кричат! – сказала я.

– У них тридцать детей! В каждом классе. Как им не кричать? До вас же не достучишься. Я вон с одной тобой не могу справиться. А вас – тридцать!

– Тогда зачем они пошли в учителя? Если они так ненавидят детей!

– Вот этого я не могу сказать, это всегда меня удивляло… Не знаю. Я бы не пошла, точно. Я бы в них чем-нибудь запустила, в этих детей.

– Тебя бы точно все боялись.

– Ну да, я же старая и страшная, я помню. Но вообще, ты можешь не раздражать их? Ты вечно вся в черном, от головы до хвоста. И эти ошейники с шипами…

– Чокеры!

– Ну чокеры. Ты можешь все это носить не в школе хотя бы?

– А где? Я никуда больше не хожу.

– Ну на улицу, в кафе. Ты же в художку так ходишь, там можно посвободнее одеваться, никто тебе ничего не говорит.

– Так я для себя это все ношу. Это – моя индивидуальность.

– Но ты же в общество приходишь, в учебное заведение. В школе ты просто ученица.

– То есть никто! Да? То есть там я не личность, да? Я поняла.

* * *

Единорог, посмотри.

Я нарисовала скетч: красный орущий кусок мяса, брызжущий слюной. Вокруг него – формулы, которые никому не понятны. Мне стало немного легче.

Странно… Даже когда математичка начинала орать, я представляла, какой я могла бы сделать макияж. Ее пухлое красное лицо можно затонировать так, чтобы оно казалось тоньше. Верхнее веко у нее достаточно большое, чтобы наложить тени. Тогда глаза не будут казаться такими пустыми и колючими и взгляд станет глубже и мягче. И вообще, ей нужен особый макияж для нависшего века.

На ее бордовые губы можно накладывать блеск для объема, иначе они теряются на толстом лице. Причем ей нужен блеск с ухаживающими компонентами, у нее с кожей губ вообще беда. Оттого что она часто брызжет слюнями во все стороны и облизывает губы, они вечно воспаленные и потрескавшиеся. Отвратительно.

Но потом математичка разоралась так, что превратилась для меня в красный орущий кусок мяса.

Да и как ей что-то советовать? Посреди этой истерики поднять руку: «Хотите совет? Я знаю средство по уходу за губами, вам это необходимо. Простите, не захлебнитесь слюнями, пожалуйста».

Может быть, она вместо помады и румян использует сульфид ртути красного цвета по рецептам косметики эпохи Возрождения? Все-таки ртуть не самый полезный металл, вот она и отравилась, теперь с ума сходит.

А мы тут при чем? Потом я вообще перестала понимать, что происходит. Меня начало трясти, и Янора дала мне платок.

Я не знала, что плачу.

Как так? Ведь пухлые розовощекие женщины должны создавать образ доброй тетушки. От толстой тетеньки должна исходить уверенность, что все в мире хорошо и спокойно, все будут сыты и обуты. Что с ней можно попить чай с пирожками, она прижмет к своей широкой горячей груди и всех успокоит.

А это что? Ведь ей точно нужна психологическая (лучше психиатрическая) помощь, а у нас полкласса отправили к психологу. Не тех отправили!

* * *

ВТОРОЕ ЗАКЛИНАНИЕ ЛАУРЫ

Заговор на снятие колдовства с учителя

(читать за дверью учительского кабинета)

* * *

Привет, Единорог.

Мне стыдно ходить куда-то с мамой. То она поет прямо на улице, то жует что-нибудь.

– Перестань, – прошу я ее. – А то убегу!

– Не так уж громко я пою. Я же себе под нос напеваю.

– Но я-то слышу!

Мама отворачивается и поет в сторону, мне назло.

– Почему, когда ты ходишь, ты разеваешь рот? Почему ты смотришь по сторонам? Почему ты так невежливо разговариваешь с продавцами? – спрашиваю я.

– Потому что они ходят за мной по пятам и вырывают у меня из рук тюбики, чтобы рассказать мне то, о чем я их не спрашиваю. Я даже разглядеть ничего не могу.

– У них же работа такая. Вообще, ты слишком громко разговариваешь. И еще ты вот так ходишь. Как тираннозавр.

Я изображаю ее, наклоняюсь немного вперед, приподнимаю руки и держу их возле груди.

Мама смеется:

– Кому какое дело, как я разговариваю? Да и как я хожу.

– Ты зеваешь на остановке! Громко! При всех!

– Никто не обращает внимания ни на меня, ни на тебя.

– Я-то обращаю внимание!

– Не обращай.

– Тогда я не буду с тобой никуда ходить. Мне стыдно с тобой ходить. Вот сейчас ты опять открыла рот! Почему, когда ты слушаешь, открываешь рот?