Дело в том, что это не мои одноклассники.

* * *

Дорогой Единорог, наверняка ты вымер оттого, что у тебя не осталось сил.

– Нам еще нужно дописать диплом в художке! – бодро доложила мама по телефону. – А декоративно-прикладное мы сдали. Да, да… Роспись по шелку, линогравюра, графика и куклы из пластики.

Видимо, бабушка требовала у мамы отчет. Беспокоилась.

– Не говори «мы», – попросила я, облизывая кисть, впитавшую акварель.

– Историю искусства она сдала, да… На отлично!

Бабушка и мама уже вошли в учебный ритм жизни. Они сработались и стали помогать в четыре руки. Они поняли, что я ничего не могу в таком состоянии.

Но в каком – таком? Этого они не могли понять. А я не могла объяснить.

Все, что я могла делать (пока еще), – это рисовать. Рисовать карандашом, писать маслом и акрилом, чертить линии тушью, вырезать линогравюры, расписывать шелк, лепить из пластики. И все такое.

Поэтому бабушка с мамой решили оставить мне это – творческий процесс.

– Это поможет, – посчитали они.

И я делаю это. До скрипа в костях. Я слышу изнутри, как тяжело дышу. Работа получается – на уровне, не больше и не меньше. Мама и бабушка говорят: «Очень красиво!» Прабабушка начинает причитать: «И в кого ты такая талантливая?» Дед довольно кряхтит.

Может, они меня и вправду любят.

В какой-то момент я забываю о том, что мне сто три года. Что у меня без остановки болит голова, ломит в спине, хрустят коленки, что я чувствую себя дряхлой и потрескавшейся. Закончив работу, я падаю на диван. У меня нет сил.

На моей картине – всадники из «Мастера и Маргариты». Черные и белые контуры на ультрамариновом фоне.

«Волшебные черные кони и те утомились и несли своих всадников медленно, и неизбежная ночь стала их догонять. Чуя ее за своею спиною, притих даже неугомонный Бегемот и, вцепившись в седло когтями, летел молчаливый и серьезный, распушив свой хвост».

Я закрываю глаза. Чувствую, как на меня набрасывают легкий плед. Или мне это снится. Плюшкин положил горячую голову на мое плечо. Он пахнет мокрым носком, подогретым на батарее. Но я терплю. Мне с ним тепло.

Может быть, завтра случится что-то такое, чтобы не нужно было вставать? Вот бы никуда не ехать, никуда не спешить, никуда не опаздывать опять и опять… Что, если я попала в какую-нибудь временную петлю? И не могу выбраться. Ужас!

«Ночь начала закрывать черным платком леса и луга, ночь зажигала печальные огонечки где-то далеко внизу…»

Я засыпаю.

«Ночь обгоняла кавалькаду, сеялась на нее сверху и выбрасывала то там, то тут в загрустившем небе белые пятнышки звезд».

* * *

Дорогой Единорог, я получила отличные оценки по всем работам в художке. И за дипломную работу тоже. Мне выдали свидетельство об окончании художественной школы. И что теперь? Что с этим делать? Я не чувствую радости. Я сделала то, что от меня требовалось.

Ученики со всех курсов нашей художки стояли на улице возле Дворца культуры имени чего-то, где нас поздравляли. Все смотрели в небо и смеялись. Я не понимала, чему они так радуются. Подумаешь, разноцветные шары в облаках! Кто-то не понимал, почему я не веселюсь.

Самый глупый и раздражающий вопрос в этом случае:

– Ты чего такая грустная, а?

Мне не грустно, мне безрадостно. Это разные вещи.

Летящие красные и синие шары вызывали во мне тревожность. Я пыталась ее скрыть.

– Все, что поднимается вверх, когда-нибудь упадет вниз! – услышала я где-то рядом и обернулась.

– Что?

– Глупо и опасно запускать столько шаров одновременно! – ответили мне. – Это – летающий мусор!

Я уставилась на Лауру из класса «О». Как она здесь оказалась?

– Я читала, что латекс разлагается года четыре, – ответила я машинально.

– Да. Но птицы и животные принимают куски латекса за еду. Шарики падают в воду. Их глотают утки и черепахи.

– Как будто много черепах в нашем суровом климате, – ответила я почти как мама…

Но… да. Шарики убивают… их слишком много. Целый полк шаров.

– Шарики убивают… – повторила я вслух. – И это не радует.

– Ты хотела спросить, что я здесь делаю? – подсказала мне Лаура.

Я пожала плечами. Может, мне и нет до этого дела.

– И что? – спросила я.

– Я окончила художку заочно.

– Как это?

– Мне разрешили. Я здесь считаюсь типа особо одаренной, – равнодушно поведала Лаура.

Вот как… Выходит, Лаура одна в своем классе «О» – Одна Одаренная Особа. А может, и не единственная. Может, стоит в этом разобраться. А кто будет разбираться?

– Но в нашей школе я считаюсь очень отсталой. Короче, ненормальной, – улыбнулась Лаура.

Я подумала, что бы ей такое ответить.

– Ненормальная – это то, что не в норме, – сказала я. – Норма – это обычность. Это правило. Правила – не для всех.

– Скажи это завучу, – засмеялась Лаура. – Ты ее здорово удивишь!

Я усмехнулась.

* * *

Дорогой Единорог!

Как-то я начала тебе рассказывать, что мои одноклассники – не мои.

Это – другие люди. Мои были талантливые. Они сочиняли песни, занимались музыкой, шахматами, хореографией, играли в настоящем театре. Половина класса – отличники, олимпиадники. У нас был свой театр. Мы с нашим классом участвовали в театральных постановках и получали районные и городские дипломы… Мы ходили в походы, ездили на интересные экскурсии. У нас была чудесная учительница. Мама говорит, что она возилась с нами, как с цыплятами. Потом нас передали другой… Она с нами не очень-то возилась, если честно. Но все еще как-то держалось.

После шестого класса все изменилось. Самые лучшие ученики разбежались по специальным школам с разными уклонами. Им нужны были «сильные» преподаватели. Учительница не смогла удержать учеников (вернее, их родителей).

Директриса, эта любительница пирогов, решила наказать нашу новую учительницу. И отобрала остатки нашего класса у нее. И оставшуюся часть объединили вот с этим! С этим дебильным классом. После этого из школы ушли еще человек пять. Мама считала (и я сначала тоже), что мне лучше остаться в родной школе. Я тяжело привыкаю к новым людям, к новой обстановке.

Еще одна наша с Янорой подруга – лучик солнца, веселый, добрый человек – уехала в другой город, по семейным обстоятельствам.

Я близко общалась еще с одной девочкой, она очень необычная, но ее тоже перевели в «сильную» школу с каким-то уклоном, чтобы развивать ее способности. Нет, там не будут развивать необычные таланты. Так… Математика, иностранный, что-то такое, стандартный набор.

У меня нет никакого уклона. И у Яноры нет.

Но никто не ожидал такого: что мы однажды придем в наш класс, а класса нет! Совсем. То, что от нас осталось, – человек пять – вынуждены были приспособиться или тупо смириться. У кого-то получилось. Оля и Нина даже с мальчиками этими дебильными подружились. Мне кажется, они вписались в этот класс.

А у нас с Янорой – нет, не получилось.

Но ведь всем плевать.

* * *

Дорогой Единорог, я не верю психологам. Что такое психология? Ведь это не наука. Это все чушь, ерунда. Неужели кто-то этому верит? Это все равно что верить в гороскопы.

А какие смешные они задают тесты! Объяснить смысл пословицы, найти что-то лишнее на картинке. Детский сад!

Например, один психолог удивился, когда я нашла в цепочке «лишнее» животное – свинью.

– Почему свинья? – спросил он. – Здесь совсем другое лишнее животное. Посмотри еще раз внимательно.

«Он и правда не понимает?» – удивилась я.

– Потому что у свиньи ДНК как у человека.

Психолог слегка растерялся. Потом посмеялся и сказал:

– Интересно, интересно… Какое-то нарушение связей…

Я вышла из его кабинета ужасно злая. Тоже мне, интересно ему… У него у самого нарушение связей!

Мама сидела под дверью кабинета.

– Что такое? – поднялась навстречу мне мама.

– Ты ведь понимаешь, да, что больше я сюда не приду?!

Я отобрала у нее визитку психолога и разорвала на мелкие кусочки.

Мама вздохнула.

* * *

Единорог, привет. Да, именно к нему я больше не ходила. Но…

После этого я встречалась еще с несколькими психологами. Дурацкие тесты. Противные слащавые, супервежливые врачи. Смотрят, выспрашивают, улыбаются, типа участливые такие. Одна назвала меня то ли котеночком, то ли цыпленочком. Бр-р. Она думает, это работает?

Улыбаются, такие… А бесполезно улыбаться. Я им не верю. Их всех можно обмануть, обвести вокруг пальца. Меня бесит, что каждый раз меня выворачивают наизнанку до самого дна, до самого горшечного детства.

Когда у родителей был развод? Я люблю солнце? Общаюсь ли я с отцом? Какие мне нравятся цвета? У меня много друзей? У меня есть проблемы в школе?

Не помню. Нет, не люблю. Нет, не общаюсь! Черный. Нет. Ха-ха! Нет, конечно, ну откуда в школе проблемы?!

Им интересно поковыряться во мне и разобрать меня по частям. Я не конструктор! Они следят за мной – не дойду ли до слез. Им кажется, если я заплакала, то это хороший признак, я освобождаюсь… от какой-то фигни, как они там ее называют… Может, они просто вампиры, только высасывают эмоции вместо крови?

И вообще, зачем они обо всем этом выспрашивают? Из любопытства, что ли? Им все равно это не помогает. А мне только хуже становится.

В конце концов, я просто стала им врать. Так интересно, когда они задумываются и говорят «хм»… И идут по ложному следу.

Ха! Они ведь только делают вид, что им не все равно. На самом-то деле им плевать на меня.

А знаешь, что меня больше всего бесит? Они заставили меня понять, что на самом-то деле я хотела видеться с отцом. Ведь я только говорю, что нет, не хотела.

На самом-то деле я ждала, что он придет, что он помирится со мной. Иногда он мне мерещился на улице. Думала, вот увидит меня, такую красивую, уже взрослую… А я, такая, пройду мимо. А он пожалеет, конечно. Хотя – почему я жду? Ведь я рада, что мы с ним не живем, он меня всегда пугал. Но все-таки… Пусть пожалеет!

Шесть лет прошло. Уже не жду. Вроде бы…

Мама сказала, что своего родного отца она перестала ждать после шестнадцати. Мне немного осталось потерпеть…

* * *

– А что ты делала, когда его ждала? – спросила я маму.

– Кого?

– Отца своего. Который «родной».

– Искала, писала куда-то письма. Ждала откуда-то ответа.

– А потом?

Мама помолчала.

– Потом… Я придумала себе новое отчество. И не одно. У меня было миллион новых отчеств! Красивых, оригинальных, какие я сама хочу. И я подписывала ими тетрадки и блокноты. И анкеты заполняла… разные.

Мама засмеялась, что-то вспомнила.

– Правда, иногда я путала, кому какое из своих отчеств называла. Приходилось потом выкручиваться.

– И дальше что?

– И ничего. Совсем ничего.

* * *

Единорог, привет!

Я поняла, что мама – это тоже ребенок. Это маленькая девочка, выросшая не до конца. Ей бывает страшно и что-то непонятно. Она начинает плакать, обижаться. Она говорит, что никому ничего не сделала плохого. Она все бросает или чем-нибудь бросается. Буквально бросает предметы на пол, а не только дела, которые у нее не получаются.

Тогда где тот порог, который переступаешь и – бац! – ты взрослый человек? На какой стадии начинается настоящее взросление? Но может быть, настоящее взросление – это еще хуже. Может, эта та стадия, когда взрослый навсегда отрезан от детского мира, и не может его понять, и даже вспомнить не может.

И что теперь? На кого же мне рассчитывать? Хорошо, что у меня есть ты. На тебя одна надежда.

Ха-ха… Не смешно.

* * *

Дорогой Единорог!

Надеюсь, в последний раз пишу тебе об этих психологических штучках. Но это касается и тебя.

Мы с мамой дожидались своей очереди возле кабинета очередного психолога. Мне внушили, что ходить к психологу – это нормально, все ходят.

У меня на смартфоне кончилась зарядка, и я не могла слушать музыку. Я встала возле окна. Конечно, рядом со мной тут же появился кто-то из детей. Так раздражает, когда не дают побыть одной. Спросят еще о чем-нибудь… Или схватят мою вещь… Почему-то родители часто не следят за малышами и занимаются своими делами, вроде телефонных разговоров.

Но кто-то рядом со мной молчал и меня не трогал. Я искоса посмотрела на девочку лет десяти, очень красивую. Она с интересом следила за чем-то в окне. У нее были огромные блестящие глаза, как будто в них зажжены фонари. Но за окном ничего не было. Пустой двор и забор, всё.

Я сразу вспомнила Лауру из класса «О».

– Что там? – спросила я.

– Единороги, – улыбнулась она.

– Много? – поинтересовалась я.

Она кивнула. Дальше я спросила, какого они цвета, есть ли у них рог и светится ли он. Девочка мне все подробно описала. При этом она явно (и очень артистично) наблюдала движение за окном.

Вот так. Единороги forever!

Лауру спасают заклинания, которые она сама сочинила.

– Ясно, – сказала я, потом подошла к маме и порвала направление к врачу.

– Что ты де…

– Пошли, – сказала я. – Больше я сюда не приду.

Если я сказала «не приду», значит, не приду.

Да уж, занятное местечко – эта поликлиника, набитая психологами.

Сюда приходят люди, которым увидеть тебя, дорогой Единорог, – раз плюнуть. Наверняка единороги так и скачут возле них целыми табунами.

Это тебе не класс «О», это кое-что покруче.

– Но ведь если у тебя депрессия, ее надо лечить, – попыталась остановить меня мама.

– Себя лечи! – ответила я.

Де-пресс… Да, на мне пресс… Меня прессуют.

* * *

Единорог! Орут не только в школе. Орут в поликлинике, орут в магазине.

Учителя. Врачи. Медсестры. Гардеробщики. Охранники.

В поликлинике наорала гардеробщица, непонятно за что. То ли я номерок не взяла, то ли, наоборот, взяла. То ли слишком быстро, то ли слишком медленно.

Наорала врачиха, что я не помню, с какого числа болею.

Медсестра – за то, что мой глаз вздумал загноиться в «день младенца». Я уже не ребенок, дети – только младенцы.