Предложение Елизавета отвергла. С Филиппом II они не ладили. Фирменный габсбургский метод захвата новых территорий на этот раз дал осечку, так что Филипп попытался действовать по старинке, отправив из Испании Непобедимую армаду. Это произошло гораздо позже, в 1588 году, когда идеей уничтожения Елизаветы стала одержима вся католическая Европа – подстрекаемая папой Пием V, который фактически объявил против королевы крестовый поход.
В 1570 году в своей папской булле (булла – это указ, но только вышедший из-под пера римского папы, точно так же как реадепция – это реставрация, но только когда речь идет о Генрихе VI) Пий объявил Елизавету незаконной правительницей, отлучил ее от церкви, освободил всех католиков от долга повиновения ей, даже если они поклялись в обратном, и вдобавок ко всему отлучил от церкви всех, кто продолжал ей повиноваться. Теперь католик не мог даже принести ей заказанный напиток, не рискуя угодить в ад. «Ну что за бред[106]?» – должно быть, воскликнула Елизавета.
К 1588 году Англия уже три года воевала с Испанией, и англичане успели серьезно потрепать испанский флот. Тут Филипп решил совершить благочестивый подвиг и захватить этот холодный маленький островок, а его королеву – убить. Казалось, именно так и нужно поступить. Поэтому он отправил к Англии, которую защищала лишь крошечная, но отважная флотилия из… двухсот кораблей (просто примите это), свой собственный огромный флот, насчитывавший… сто тридцать кораблей (извините, если это меньше, чем вы ожидали). Им предстояло забрать из Фландрии армию герцога Пармы (самую грозную вооруженную силу из тех, названия которых рифмуются) и высадить ее в Англии, чтобы затем завоевать эту страну. План был довольно сложен: недостаточное количество кораблей сочеталось в нем с необходимостью координировать действия огромного количества людей, которые должны были встретиться в условленном месте за 400 лет до изобретения навигаторов с указанием расчетного времени прибытия. Неудивительно, что все закончилось фиаско.
Хотя публике преподнесли все иначе. Елизавета предпочитала говорить: «Поразительное фиаско», или же, что еще лучше, «Поразительное поражение». Поражение это удалось нанести благодаря решимости, мужеству, праведности и героизму английских моряков, а также незаменимой помощи Бога, который, как мы теперь точно знаем, никогда не был католиком, несмотря на то что на протяжении полутора тысячелетий он мирился с существованием римских пап, святых икон и всех тех, кто утверждал, что с соответствующей важности ритуала торжественностью поедает кусочки тела его сына.
Потрепанная английским флотом по пути на восток через Ла-Манш, рассеянная брандерами во время стоянки у Кале, а затем отнесенная ветром в Северное море, армада не смогла взять на борт войска, что, вероятно, было к лучшему, поскольку бóльшая часть ее кораблей была разбита вдребезги штормами, когда испанцы в поисках пути домой обходили Шотландию с севера и Ирландию с запада.
Эта победа стала кульминацией правления Елизаветы. Она пережила множество покушений на свою жизнь, агрессивную враждебность главы международного католицизма, а теперь и полномасштабную атаку со стороны государства, которое в XVI веке ближе всего подобралось к статусу мировой сверхдержавы, если не считать Османской империи и Китая. Ей выпала возможность насладиться этим, и она наслаждалась. Однако Филипп II больше не предлагал ей выйти замуж. Похоже, все произошедшее отбило у него охоту к любовным заигрываниям.
Правление Елизаветы, как и правление ее отца, проходило под аккомпанемент мыслей о браке. В среднем на каждого из обоих приходилось по три супруга. Бедняжке Елизавете не досталось ни одного. Похоже, она ушла в могилу прямо с полки, где, надеясь до последнего, ждала своего парня[107].
На самом деле все было не совсем так. Она не хотела выходить замуж, но считала недальновидным заявлять об этом открыто. Она подыгрывала своим ухажерам, якобы рассматривая несколько кандидатур, в том числе короля Швеции Эрика XIV (ух ты, целых четырнадцать Эриков! Французы, помешавшиеся на Людовиках, к тому моменту добрались только до двенадцатого). Он выглядел забавным. И, более того, он и был таким – завоевал Эстонию, потом сошел с ума, затем его свергли. Как правило, Елизавета использовала свой потенциал на рынке международных браков, чтобы добиться краткосрочной дипломатической выгоды, однако она никогда не позволяла всему этому зайти слишком далеко.
Не сомневайтесь, ей случалось влюбляться. В частности, она очень любила своего друга детства Роберта Дадли, еще одного сына герцога Нортумберлендского – того самого, который пытался посадить на престол леди Джейн Грей. Ну да, мир тесен. Дадли ходил в фаворитах Елизаветы на протяжении большей части ее правления, и, возможно, она подумывала выйти за него замуж, но он уже был женат. А затем, в 1560 году, его жена умерла при подозрительных обстоятельствах, и люди стали думать, что не то он, не то Елизавета нарочно подстроили ее смерть, чтобы иметь возможность пожениться. И как раз из-за этого подозрения их брак оказался решительно невозможным – так что, если их план состоял в этом, он никуда не годился. Никакой женитьбы у них не вышло, но вместо этого в 1564 году она сделала его графом Лестером.
Окружающие оказывали на Елизавету давление – потому что без официального замужества возникали сложности с вопросом о престолонаследии. Она была последней из детей Генриха VIII – двое других прожили недолго. Если бы Елизавета умерла, не оставив потомства, было бы неясно, кто станет следующим монархом, а вся история XV века указывала на то, что процесс выяснения этого вопроса окажется кровавым, – к тому же Реформация дала людям дополнительный повод ненавидеть друг друга. Когда в 1563 году Елизавета едва не умерла от оспы, ее министры запаниковали, начали составлять списки предполагаемых кандидатур, а позднее в парламенте им были заданы серьезные вопросы.
Так почему же она не вышла замуж? Нам следует отвергнуть ответы, предложенные в рамках системы ценностей ее многочисленных экранных образов: что она якобы ни разу не влюблялась. Или же что она влюбилась в кого-то, но брак с ним противоречил традициям той эпохи. И что она никогда не соглашалась выйти замуж за другого. К черту все это. Тот факт, что она ни в кого не была влюблена или была влюблена в кого-то другого, не мог помешать королевскому браку в XVI веке – как это не помешало браку принца Чарльза в XX веке. Члены королевской семьи не искали в браке любви, и брак без любви не исключал для монарха возможности найти любовь на стороне, если, конечно, вы не натыкались на совсем уж строптивую особу вроде Анны Болейн.
Елизавета была дочерью Анны Болейн и поэтому, возможно, унаследовала частицу ее строптивости – или, если подыскать для этого качества более позитивное определение, чувства собственного достоинства. Второму ее родителю тоже был свойствен аномально высокий уровень самооценки. Не в этом ли духе – упрямого своеволия и бунтарства – сопротивлялась Елизавета и колоссальному давлению с целью склонить ее к браку?
Я так не думаю. Она была хорошо образованна и очень умна. Кроме того, она была сформирована травматичным жизненным опытом. Ее мать казнили, когда ей было два года, она росла с клеймом незаконнорожденной, пережила восстановление законного статуса и затем новое обвинение в незаконнорожденности. Ее брат в своем завещании отодвинул ее в очереди на престол в пользу случайных кузин, а ее сестра-католичка на протяжении всего своего правления подозревала ее в неверности, а после восстания Уайатта даже ненадолго заключила ее в Тауэр. Она взошла на трон в опасное время, когда все только о том и мечтали, чтобы она была мужчиной, и при этом половина этих мечтателей желали, чтобы она была католичкой. И поскольку за предыдущие полвека стандарт международных отношений несколько снизился, представители этой второй группы не гнушались попытками ее убить. Как на все это должен реагировать разумный человек? С осторожностью.
Отличительной чертой правления Елизаветы была осторожность. Она не вышла замуж, потому что выходить замуж было рискованно. Это привело бы к ослаблению ее позиции. Отсутствие четкой преемственности тоже ее ослабляло – но, то ли по расчету, то ли по умолчанию, она пошла на этот долгосрочный риск, предпочтя его более серьезному и непосредственному экзистенциальному риску выйти замуж за неподходящего человека и, следовательно, связать себя узами подчинения ему. «Не тем» человеком мог оказаться и английский дворянин, больше всего жаждущий власти, и иностранный принц с психическими отклонениями. Однако время шло, и, поскольку Елизавета и не думала умирать, магнаты все меньше и меньше переживали из-за краткосрочных перспектив, а затем потихоньку все осознали, что она уже слишком стара для того, чтобы завести детей. Давление, связанное с необходимостью выйти замуж, сошло на нет – поскольку никакого проку от него для планирования престолонаследия уже не было.
Подобного рода осторожность она демонстрировала и в своей религиозной политике. Она была протестанткой, поэтому ей пришлось отменить все, что успела изменить Мария, и вновь вернуть Англию к протестантизму. В противном случае, даже если оставить в покое ее собственное вероисповедание, ее постиг бы крах, поскольку ее база поддержки целиком состояла из протестантов.
Однако она прекрасно понимала, что это оттолкнет от нее католиков. К сожалению, это был вопрос выбора между двумя полюсами. Не существовало компромиссной третьей позиции, заняв которую она могла бы быть уверена, что обе стороны не объявят ее еретичкой. Центризм был еще менее интеллектуально респектабелен, чем в наши дни.
Поэтому она вернула страну в протестантство, но попыталась подсластить пилюлю. Ей не нравился католицизм, но и пуритан она тоже не выносила. Та версия «Книги общих молитв», которая была введена в оборот при ней, стала смягченным вариантом, не столь отталкивающим для католиков. Она вернула протестантские формы богослужения, но в качестве компромисса сохранила значительные католические элементы, такие как облачения священников. Она отменила законы против ереси и не стала ужесточать наказание за религиозное неповиновение (то есть за сохранение католической веры). В своем Акте о супрематии, принятом в 1559 году, она провозгласила себя верховным правителем, но не верховным главой Церкви Англии.
Такого рода компромиссы в принципиальных вопросах, продиктованные намерением не вызывать ненужного раздражения, определили путь развития Англиканской церкви. Многие презирают ее за это. Ее считают мягкотелой, лишенной интеллектуальной и теологической строгости, стремящейся угодить всем разом. Часто можно услышать, что убежденным христианам, да и вообще искренним приверженцам любой этической системы, не следует опасаться раздражать людей, отстаивая свои ценности. Возможно. Но лично я думаю, что большинство людей, которые на самом деле не боятся раздражать других, не просто не боятся этого – они активно этим наслаждаются.
Елизавета не имела ничего против того, чтобы раздражать людей, но она понимала, насколько глупо и рискованно делать это без необходимости, поэтому ее протестантизм был умеренным. Она не стала бы, как выразился, кажется, Фрэнсис Бэкон, «прорубать окно в людские души». Не спрашивай, не говори. Это была важнейшая составная часть процесса обретения Англией подобия религиозного мира: думай что хочешь, просто не устраивай сцен, и мы все сможем ужиться друг с другом.
Эта осторожность проявлялась и в ее внешней политике, итогом которой стало некоторое разочарование. Елизавета была ведущим протестантским монархом, и от нее ждали, что она станет помогать единоверцам по всей Европе, однако поддержка ею протестантов в северных Нидерландах и Франции оказалась половинчатой и экономной. Она предоставляла слишком мало войск, слишком плохо их снабжала и предпочитала, чтобы они по возможности не участвовали в боевых действиях. Ей больше нравились войны на море, где Дрейк мог мгновенно подоспеть в нужное место, нанести ущерб, что-нибудь похитить и мгновенно же испариться.
Такого рода манера вести дела не принесла ей особой популярности на международной арене, однако оказалась вполне приемлемой для того, чтобы поддерживать ее шаткое положение внутри страны. В отличие от своего отца, она не стремилась подражать Генриху V, и в любом случае у нее не было для этого ни ресурсов, ни возможностей (как и у ее отца, однако тот был слишком тщеславен, чтобы это признать). Она хотела остаться в живых и ставила это выше славы.
Однако образ свой она конструировала иначе. Открыто демонстрировать осторожность означало бы проявить неосторожность. Внешне все было исполнено величия и проникнуто чувством собственного превосходства. Она именовала себя Глорианой и использовала свою внушительную стать и красоту, чтобы поражать и ослеплять. Она акцентировала и женские, и мужские стороны и пользовалась их сочетанием для соблазнения – своего рода пиар-аналог вкуса соленой карамели.
Когда это было ей выгодно, она могла разыграть сцену в стиле Генриха V. Ее речь перед войсками в Тилбери в ожидании вторжения герцога Пармского вызывает мурашки по коже. Она была произнесена более чем за десятилетие до того, как Шекспир вложил столь же волнующие слова в уста ее ланкастерского предшественника:
Я знаю, что у меня тело слабой и беспомощной женщины, но у меня сердце и дух короля, притом короля Англии, и я с презрением думаю о том, что Парма, или Испания, или любой другой европейский монарх осмелятся вторгнуться в пределы моего королевства.
Нежданно-негаданно женщины-правительницы оказались на пике моды. В Англии, если считать леди Джейн Грей, женщина в третий раз подряд унаследовала трон. Поэтому Шотландии тоже нужна была правительница. Ею стала Мария Стюарт, которая, справедливости ради заметим, взошла на престол раньше любой из английских королев – в 1542 году, когда ей было всего шесть дней от роду. Она была моложе даже Генриха VI, и, как и у Генриха, наиболее успешным периодом ее правления оказался тот, в котором она не принимала сознательного участия.
В 1558 году она вышла замуж за дофина Франции, а в 1559 году он стал королем Франции Франциском II. В 1560 году он умер – ну и ну, настоящие американские горки. В 1561 году, еще не достигнув двадцатилетнего возраста, но уже став вдовствующей королевой Франции, она вернулась в другую страну, чьей королевой была, – в Шотландию – и попыталась править там.
Ее подход радикально отличался от свойственного Елизавете: она постоянно выходила замуж за мужчин один ужаснее другого. Мало того, ей еще и очень не везло. Она была католичкой, как и Шотландия на момент ее отъезда. К сожалению, в ее отсутствие страна стала протестантской – и весьма прочно. Мария пыталась примириться с этим, что разочаровало католиков, однако не развеяло подозрения протестантов. Ее положение было шатким, и она решила, что ей нужен сильный мужчина, на которого она могла бы опереться. Поэтому в 1565 году она вышла замуж за психопата по имени лорд Дарнли. Он тут же обрюхатил ее, а заодно убил человека по имени Давид Риччо – личного секретаря, друга и, возможно, любовника Марии – прямо у нее на глазах, когда она уже носила ребенка. Все в духе Джереми Кайла[108].
После этого брак так и не восстановился. К счастью, в 1567 году Дарнли был убит. Убийцей, судя по всему, был человек по имени лорд Ботвелл, который затем похитил Марию, не исключено, изнасиловал ее, а потом (это совершенно точно) женился на ней. Они с Ботвеллом были не настолько популярной парой, чтобы править Шотландией без забот и хлопот, и вскоре их правлению пришел конец. В июле 1567 года она была вынуждена отречься от престола в пользу своего малолетнего сына, которого назвали Яковом и которого забрали у нее, чтобы воспитать в протестантском духе. Марию заключили в тюрьму, но в следующем году ей удалось бежать в Англию, где она сдалась на милость Елизавете, которая, как вы, вероятно, не удивитесь, к тому же приходилась ей кузиной.
Помните, как одна из дочерей Генриха VII, Маргарита Тюдор, вышла замуж за короля Шотландии Якова IV? Сейчас этот факт сыграет свою роль. Согласно завещанию Генриха VIII, данная ветвь семьи была исключена из линии престолонаследия, однако по крови они оставались серьезными претендентами на трон. Мария, внучка Маргариты и Якова, была прекрасной католической кандидатурой на место королевы Англии на случай, если с Елизаветой что-нибудь произойдет. И очень многие старались этот случай приблизить.
В силу этого Елизавета действовала с обычной своей осторожностью и посадила Марию в тюрьму. Это была вполне симпатичная тюрьма, единственное – ей не разрешали ее покидать. И там она пробыла девятнадцать лет. Была ли это осторожность правильного типа, или безопаснее было ее убить? С первой же минуты вокруг нее стали виться заговорщики и мятежники всех мастей. В 1569 году на севере страны произошло крупное восстание католиков, целью которых было освободить Марию, выдать ее замуж за герцога Норфолка и посадить на трон. После подавления восстания Елизавета казнила шестьсот бунтовщиков (так что кровавой могла быть не только ее сестра).
В следующем году, когда вышла папская булла, ситуация еще больше накалилась. Елизавета по-прежнему противилась убийству своей кузины, но сэр Фрэнсис Уолсингем, печально знаменитый английский мастер шпионажа, потихоньку собирал улики против Марии. По-видимому, не все заговоры папистов происходили без ее ведома. К концу 1586 года, когда Англия уже воевала с Испанией, Елизавета была готова допустить мысль о том, чтобы предать Марию суду.
Будучи королевой другой страны, Мария отказалась признавать юрисдикцию суда. Она считала, что, поскольку является главой иностранного государства, не подпадает под английское право. Кроме того, ее судили не ее пэры – для этого потребовалось бы собрать жюри из монархов. Тем не менее она была признана виновной в государственной измене и приговорена к смертной казни. Елизавета медлила с подписанием смертного приговора, а уже подписав его, заявила, что с самого начала не собиралась приводить его в исполнение. Было ли то раскаяние, чувство милосердия или же, как и в случае с браком, просто крайне осторожное нежелание правительницы совершать поступок с необратимыми последствиями?
Поражение Непобедимой армады в 1588 году стало кульминацией правления Елизаветы. После этого все покатилось по наклонной плоскости. В военном отношении триумф над Испанией был подпорчен в следующем году, когда Елизавета направила в Испанию и Португалию свою собственную огромную армаду под командованием сэра Фрэнсиса Дрейка. Она тоже была уничтожена. Так что, возможно, Господь на самом деле придерживался нейтралитета. Или оказался мусульманином[109].
Королева старела, а ее главные министры постепенно умирали. В 1588 году умер Дадли, в 1590-м – Уолсингем, в 1591-м – ее лорд-канцлер сэр Кристофер Хаттон и, наконец, в 1598 году пришел черед Уильяма Сесила, лорда Бёрли, ее самого доверенного министра и советника, который поддерживал ее на протяжении всего правления. Новое поколение помощников было менее надежным и менее сплоченным – развернулась борьба за власть между Робертом Сесилом, сыном Бёрли, и графом Эссекс, фаворитом Елизаветы в заключительный период ее царствования. Пожилой королеве было трудно держать их в рамках. Осторожность и бдительность требуют энергии, а у нее она стремительно иссякала.
У нее не было наследника, но после того, как Эссекс впал в немилость, ввязавшись в обреченный и нелепый мятеж, младший Сесил смог решить эту проблему. Нет, не самым очевидным способом – для этого она была слишком стара. Маленькому сыну Марии Стюарт было уже за тридцать, и он успел стать протестантским королем Шотландии Яковом VI. Кроме того, он приходился Елизавете троюродным племянником. Сесил поощрял теплую переписку между двумя монархами, и старая королева дала Якову намек – ровно в той мере, в какой, по ее мнению, было допустимо признать собственную смертность. Когда в 1603 году она умерла, он без особых осложнений унаследовал трон.
Меж тем, пока королева и ее правительство постепенно чахли, вокруг происходило нечто удивительное: расцвет словесности. Протестантизму было свойственно недоверие к изображениям, и скованная этим обстоятельством творческая энергия пробивала себе другие пути. Английский язык – наследник англосаксонского языка, на протяжении целых веков после нормандского завоевания отвергавшийся правящим сословием, а затем вновь принятый и прославленный во времена правления Эдуарда III и Генриха V, – входил в свои права. На протяжении всей английской истории он обретался где-то на заднем плане, и вот наконец его время пришло. Почвой для этого цветения стали страницы печатных книг, все более общедоступные, однако самое поразительное разворачивалось на театральных подмостках.
Золотой век елизаветинской драмы определил цивилизацию, которой Англия была и которой станет в будущем. Впервые у нации появилась возможность подвергнуть себя самоосмыслению. Большая часть этой книги посвящена именно как раз такого рода осмыслению. Короли, жившие до елизаветинской эпохи, были подобны дереву в лесу: какие бы звуки они ни производили, о них никто не знал, пока они не попадали в поле зрения. Англия начала смотреть на себя и видеть себя, когда Елизавета угасала. Ее осознание самой себя в качестве суверена являлось составной частью более общей тенденции, более важной, чем любой конкретный правитель или даже династия.
До Шекспира Ренессанс не оказывал на Англию существенного влияния. Это как экземпляр французской версии Vogue в парикмахерской Гилфорда – лежит и лежит себе, нечто такое, о чем знают те, кому нравится быть в курсе событий. Обычных людей такое мало волнует. Когда же Шекспир написал «Гамлета» и его постановки стали идти в переполненных театрах, началось нечто новое. Назвать это Ренессансом было бы преуменьшением. То было не возрождение, но рождение – другое дело, что новшество принимают более благосклонно, если оно облачено в форму возврата к старому.