Лучше всех объясняет, почему Уильям Шекспир гениален, моя жена. По ее словам, в большинстве случаев понятно, что стоит за тем или иным автором. Сквозь написанное ими просвечивают их предрассудки, воспитание, круг общения. Можно это игнорировать, можно принимать во внимание, но, так или иначе, это есть. А вот у Шекспира этого нет. Он слишком хорош как автор.

Она приводит в пример «мягкие десны» из «Макбета» – речь идет о деснах младенца, из которых, по словам леди Макбет, она бы вырвала свой сосок. Моя жена говорит, что здесь чувствуется инстинктивное понимание того, каково это – кормить грудью младенца. «Тебе лучше знать» – все, что я могу ей ответить. «Вот как мужчина мог такое написать?!» – спрашивает она. Нет, она вовсе не идиотка, поэтому не отвечает что-нибудь типа «А может, он этого и не писал – а не была ли Шекспиром на самом деле Мария Стюарт?!». Ее ответ: «Потому что он лучший». Кто-то должен быть лучшим, и так уж получилось, что это он.

Я тоже считаю его лучшим. Мне посчастливилось сыграть его на телевидении в образе раздражительного, боязливого, помешанного на своей карьере персонажа ситкома. Теперь я ощущаю с ним странную близость и всегда встаю на его защиту, когда кто-то берется утверждать, что его не существовало. С исторической точки зрения это мнение не имеет под собой никаких оснований. Те, кто говорит: «Мы так мало о нем знаем», похоже, не осознают, до какой степени мало мы знаем о ком-либо в Англии конца XVI века. По сравнению с большинством жизнь Уильяма Шекспира очень солидно и подробно задокументирована. Зачем говорить, что его не существовало или же что человек с таким именем не писал все эти пьесы и стихи, и утверждать, будто это был кто-то более знатный и поэтому якобы более достоверный? Те данные, которым мы располагаем, ни на что такое не указывают – поэтому, чтобы всерьез поверить в такую чушь, нужно по-настоящему сильно хотеть, чтобы это было правдой.

Кому бы хотелось, чтобы вот это было правдой? Вместо настоящей правды? А настоящая правда состоит вот в чем: человек с обычным происхождением и образованием, малоимущий представитель провинциальной буржуазии в отсталом королевстве, расположенном на истерзанном войной острове где-то на задворках цивилизации, оказался величайшим писателем, а возможно, что и величайшим творцом всех времен, и остается им по сей день. Пожалуй, это самый жизнеутверждающий факт за всю историю человечества. Мне иногда хочется плакать от радости. Это восхитительная демонстрация того, на что способны люди. Желать, чтобы правдой было иное, значит покушаться на саму святость рода человеческого.

Вот, оказывается, к кому вела вся эта книга. От короля Артура до Уильяма Шекспира – от литературного персонажа до литературного гения. От человека, в существование которого всем хотелось бы верить, до человека, чье существование некоторые необъяснимым образом хотят отрицать.

Шекспир – веская причина перестать писать о королях, потому что на фоне его гениальности они выглядят нелепо. А если они и не выглядят нелепо, то только потому, что он вложил в их уста слова, которые им самим никогда бы не пришли в голову.

Ричард II, например, был чудовищным кретином. И все же Шекспир заставляет его произнести следующие строки:

Не самое идеальное попадание в характер, не правда ли? Ричард и близко не подобрался к такому уровню самопознания. Возможно, Шекспиру следовало бы сократить эту речь. Хотя в каких-нибудь двухстах словах она рассказывает о природе королевской власти не меньше, чем я – на протяжении всей этой книги. Ну то есть, справедливости ради, я, конечно, добавил чуть больше деталей, но тем не менее…

«Почтенье к бессильной этой плоти – лишь насмешка». В конечном счете почтение, проявляемое к монархам, – это издевка, шутка. Это притворство, признание их теми, кем они не являются. Это горькое и откровенное сведение королевской власти к самой ее сути: к должности, которую окружающие соглашаются терпеть лишь потому, что несправедливо устроенная иерархия предпочтительнее анархии. Из бандитизма и беззакония послеримской Британии возникло несколько разбойничьих анклавов под управлением местных крутых парней, и на этой базе постепенно сформировалась монархия.

Бренное чело

Если бы всем удавалось проникнуть в ее суть с той же ясностью, что Шекспир, долго она бы не просуществовала. Почтение к королям и королевам требовало искренности, и со временем те, кого почитают, должны были сами поверить в то, что они этого заслуживают. Это должно было выглядеть естественным. По сей день на уровне инстинкта укоренена идея, что якобы для страны естественно иметь короля и королеву. Республика видит себя шагом вперед, более развитой и справедливой формой государственной жизни, чем монархия, но даже и так подразумевается, что зарождаются страны как королевства. Что это наш как бы изначально существовавший оригинал.

Но это не так. В Англии изначально монархии не было. Это была римская провинция, часть империи, которая номинально являлась республикой, хотя фактически представляла собой военную диктатуру. Короны, как и христианство, появятся позже. Понятие королевской семьи, королевской крови, существовало не всегда – пока еще его только предстояло изобрести. В Англии наиболее успешные бандиты из англосаксонских племен превратили себя в королей. Следуя континентальным тенденциям, они принялись вводить всё новые церемониальные и религиозные элементы, придавая королевской власти ауру легитимности и святости. Но все это было привнесено искусственно. Рано или поздно какой-нибудь социопат с отклонением от истины должен был начать проталкивать эту идею, как первый конспиролог, заявивший, что вышки связи 5G на самом деле служат распространению ковида или что нынешние члены королевской семьи – рептилоиды (хотя в этой последней лжи есть определенная поэтическая справедливость – вот до чего можно докатиться, если столетиями твердить о том, что коронованный монарх обладает святостью и сверхчеловеческими свойствами).

Когда начались вторжения викингов, жители Англии ощутили чувство единства, возникшее потому, что они противопоставляли себя грабителям. Английская национальная идентичность первоначально определялась просто как не скандинавская и не кельтская – иногда негатив тесно сплачивает, как показывают дискуссии в «Твиттере». Кердикинги – самая могущественная из семей, правивших различными англосаксонскими королевствами, – постепенно взяли на себя руководство не только западными саксами, но и всеми англосаксами, а позднее уже англичанами (Angli). Результатом этого является факт, что микроскопическое количество крови Кердика до сих пор течет в жилах нынешнего короля Британии.

Тесная связь английской монархии с Францией началась с блистательного ограбления со взломом целой страны Вильгельмом Нормандским. Несмотря на все разговоры Завоевателя о своем праве, это было крайне рискованное предприятие, которое увенчалось успехом – масштабное и ошеломляющее событие, в результате которого Англией на протяжении веков правили франкоязычные монархи и аристократы. Нормандская династия и сменившая ее династия Плантагенетов очень гордились, что у них есть свое собственное королевство, но в глубине души эти семьи были неразрывно связаны с Францией – там находился их центр притяжения. Они бы с радостью ухватились за возможность обменять Англию на Францию.

Со временем это создало напряженность в отношениях с английской аристократией. В 1066 году все эти бароны были еще абсолютными нормандцами, но уже через сто лет они стали несомненными англо-нормандцами, а когда король Иоанн потерял Нормандию, они автоматически превратились в англичан. Они не разделяли стремления своих монархов завладеть Францией, и это побудило их отыскать способ ограничить расходы на военные кампании своих королей. Эта насущная необходимость в конечном итоге привела к появлению парламента.

И все-таки поразительно, насколько случайно все произошло. Парламент возник как побочное следствие попадания стрелы в глаз королю Гарольду. Именно раздвоенность английской монархии после нормандского завоевания, а не целенаправленная политика выдающихся королей привела к наиболее значительным конституционным нововведениям в Англии.

На самом деле, если говорить в целом, то когда сами короли действительно чего-то стоили – когда им удавалось уравновешивать конкурирующие интересы, своевременно и предсказуемо прибегать к жестокости, поддерживать стабильность посредством беспристрастности и благоразумного использования страха, – на их полномочия и прерогативы никто особо не посягал и государственный строй оставался прежним. А вот при капризных или колеблющихся правителях, таких как Иоанн и Генрих III, отчаявшиеся бароны начинали изыскивать способы, как бы им ограничить королевскую власть.

При всем королевском профессионализме таких правителей, как Генрих II, Эдуард III и Генрих V, их триумфы были мимолетны и очень скоро нивелировались – если не при их жизни, то вскоре после смерти. В итоге все их деяния оказывались бестолковыми (кстати, это одно из многих предложенных заглавий для этой книги). С другой стороны, конституционный прогресс, достигнутый за время правления отвратительных королей, сохранился до наших дней. Великая хартия вольностей и парламент с гордостью преподносятся как общенациональные достижения. Я не собираюсь это оспаривать, но «принципы», которые якобы были в них закреплены, – представительство и верховенство права – изначально не находились в центре внимания тех, кто их разрабатывал.

Эти зарождавшиеся принципы были лишь соломинками, за которые цеплялись бароны под давлением одного гигантского принципа, с которым они ничего не могли поделать, всеобъемлющей доктрины, лежавшей в основе средневековой системы правления: каждый связан узами повиновения, верности и присяги со своим помазанным королем. Сегодня представление о том, что королевская власть ниспослана Богом, представляется нам очевидной чушью. Но тогда, в Средние века, дерьмом (помимо всего прочего) попахивало утверждение о законности неповиновения столь сакральному авторитету, как король. Замечательные конституционные принципы, унаследованные нами от эпохи Великой хартии и первого парламента, изначально были всего лишь риторическим парфюмом, которым бароны поливали себя, чтобы скрыть зловоние, исходящее от их собственного вероломства.

Об этом крайне важно помнить, потому что сохранившиеся средневековые институты и высокие идеи, которые, как мы сами себя убеждаем, лежат в их основе, являются главным источником английской и британской национальной гордости. Наше самосознание в большей степени проистекает из этого ощущения преемственности, чем из того, что мы думаем о себе сейчас.

Корона и парламент Великобритании, а также судебная система Англии и Уэльса формально являются теми же, что действовали в период, охватываемый этой книгой, – они были лишь адаптированы и реформированы. Это абсолютно нормально и даже льстит нам, как старый дом, в котором до сих пор сохранились выключатели из фенопласта. Они безопасны, если их правильно переподключили. Но история этих конституционных артефактов запутанна, противоречива и хаотична. Парламент не меньше, чем сама монархия, был случайным продуктом обстоятельств. Великая хартия вольностей была неудавшейся попыткой предотвратить гражданскую войну. Эти процессы не были вызваны чьими-либо прогрессивными устремлениями. Возможно, более уместным чувством с нашей стороны была бы не гордость, а привязанность.

Гибель королей

Королевская саморефлексия, вложенная Шекспиром в уста Ричарда II, не только проливает свет на природу королевской власти. Эти слова представляют собой проницательное размышление о том, как менялись ее оценки в эпоху падения этого короля. Это был чрезвычайно важный поворотный момент. После столетий династической преемственности, не вызывавшей никаких сомнений, на смену бесспорно легитимному правителю пришел узурпатор. Утрата доверия к самому понятию королевской власти, которую Ричард выразил в своей речи, в реальности могла никоим образом не беспокоить конкретно этого коронованного нарцисса, но вот другие определенно пытались осмыслить это.

Идея обуздать проблемных монархов с помощью Великой хартии, парламента и прочего основывалась на предпосылке, состоящей в том, что король есть король и ничего с этим не поделаешь. Законных и помазанных правителей нельзя было взять и поменять – даже самых некомпетентных. Но все изменилось, когда Болингброк вырвал трон у Ричарда II с помощью вооруженной силы – такого не бывало со времен Генриха I и Стефана, когда первородство еще не успело закрепиться и порядок наследования трона, соответственно, выглядел гораздо неопределеннее. Теперь же на плохого короля больше не требовалось накладывать громоздкие финансовые или законодательные ограничения – можно было просто свергнуть его и поставить на престол кого-нибудь более добросовестного.

Здесь кроется странный парадокс. В каком-то смысле нечетко прописанный порядок престолонаследия – ситуация, когда следующий король может выйти из широкого слоя крупных магнатов королевской крови, – позволяет привнести в процесс чуть больше меритократии. Благодаря этому обстоятельству в англосаксонские времена Альфред смог править вместо своих малолетних племянников. Это позволило Генриху I занять трон вместо его беспечного старшего брата Роберта. И это же привело к власти способного и набожного Генриха IV вместо тщеславного кретина Ричарда II.

Однако положительные стороны такой весьма ограниченной меритократии полностью нивелируются за счет оказывающейся ее следствием утраты стабильности. Может быть, короли получше и появятся, но сам процесс перехода власти от одного к другому с большой вероятностью обернется полным бардаком. Кроме того, как показал пример Генриха IV, потенциально обладающий лучшими способностями новый король оказывается не столь уж и хорошим, потому что а) он напуган и постоянно думает, как бы прикрыть тылы, и б) люди менее склонны ему подчиняться, потому что он узурпатор. Они думают: а с какой стати? Он всего лишь обычный парень с улицы. Сегодня – он, а завтра, глядишь, на смену ему явится еще какой-нибудь узурпатор. Таким образом, стабильность короны оказывается подорванной.

Все это было довольно прискорбно и выглядело глумлением над столетиями, потраченными на развитие институтов коррекции последствий плохого правления. Во время Войны Роз парламент проводил время в бессмысленных заседаниях – как факс в углу офиса с вай-фаем. Тем временем переходы трона от Ланкастеров к Йоркам и обратно (притом что ни те ни другие не обладали безупречными династическими правами) навсегда подорвали веру в божественную легитимность монарха. Кроме того, погибло огромное множество людей.

Когда к власти пришел Генрих Тюдор, глубокая вера Плантагенетов в «Бога и их право» была лишь воспоминанием о далеком прошлом. Тюдор был всего лишь одним из дальних родственников королевской семьи. В том смысле, что у него даже была фамилия! Тюдоры изо всех сил старались излучать царственность и харизму – Генрих VIII и Елизавета I особенно преуспели в этом. Но сама подлинная природа королевской власти оголилась впервые с тех пор, как главари англосаксонских банд принялись задирать нос и выдавать себя за важных особ.

Похоже, на этом книгу пора заканчивать. Великая эпоха английской монархии подошла к концу. Это может показаться слишком самонадеянным утверждением, учитывая, что с тех пор английская монархия насчитала еще 420 лет (и часики ее все тикают и тикают), а совсем недавно миллионы людей наблюдали за тем, как новый правитель отправляется в аббатство за вожделенной короной и шлепком. Поэтому позвольте мне объяснить, в чем именно это утверждение соответствует истине.

Во-первых, после 1603 года короли и королевы Англии также являются королями и королевами Шотландии. Или, скорее, наоборот – Яков Стюарт, уже будучи королем Шотландии, получает в наследство Англию и Ирландию. До официального образования Королевства Великобритания остается еще целое столетие, но все движется в этом направлении, и это совсем другая и более сложная история, нежели история средневековой Англии.

Во-вторых, после 1603 года короли и королевы становятся менее влиятельными – не сразу, но относительно быстро. Эта книга посвящена правителям, и, рассказывая о них, я так или иначе излагаю политическую историю той эпохи. Начиная с XVII века ситуация меняется. Более важную роль играют другие люди – премьер-министры, министры иностранных дел, канцлеры казначейства… Можно, конечно, продолжать как ни в чем не бывало излагать историю сквозь призму жизни и деяний монарха, но уж слишком такие рассказы будут отдавать нафталином. Короли и королевы нередко бывают интересны и остаются крупными фигурами, но их реальная роль не так уж и велика. Все монархи, о которых я говорил, находились в эпицентре политики, и в этом они очень сильно отличались от, скажем, Георга II, не говоря уже об Эдуарде VII. Большая часть связанных с короной историй деградирует до уровня шуток за партией в гольф плюс, конечно, охотничьи байки.

Третий важный признак того, что сама концепция королевской власти необратимо угасает, – это событие, произошедшее менее чем через полвека после смерти Елизаветы: казнь английского короля после осуждения в парламенте. По меркам столетий, о которых рассказывается в этой книге, обезглавливание Карла I на эшафоте в Уайтхолле по приговору суда было не менее шокирующим инцидентом, чем публичный минет на алтаре.

Мне искренне жаль Карла I, так же как мне жаль Ричарда II, Эдуарда II и Роберта Куртгёза. Они были такими же жертвами системы, как и миллионы крестьян, о чьем существовании никто не помнит. Но они, вопреки всему, что им внушали, не несли на себе божественной печати – или, по крайней мере, не в большей степени, чем все люди. Они не были феноменальными личностями. Впрочем, ими не были и якобы выдающиеся правители той эпохи. Они были способными, но при этом жестокими, порочными и глубоко ограниченными людьми. Лично я не поставил бы Генриха II, Эдуарда III, Генриха V или Елизавету I в один ряд с Франклином Д. Рузвельтом, Нельсоном Манделой или даже Ангелой Меркель, не говоря уже о Джейн Остин, Альфреде Хичкоке или Марии Кюри.

Феноменальные люди, бесспорно, существовали, но мы о них ничего не знаем, потому что большинство из них не умели писать. Они не оставили никакого следа. Однако расцвет елизаветинской драмы и, в частности, гений Шекспира напоминают нам об их существовании. Феноменальные люди существовали, но, похоже, они мало на что влияли. Пожалуй, это самый глубокий вывод, который мы можем сделать, проанализировав кровавые столетия монархического правления.

Правителей интересно вспоминать. Они приковывают к себе наше внимание, и кажется странным, почти что нереальным, что подобные люди обладали огромным могуществом. В мире и сегодня есть тираны, и странность их нахождения у власти – это то, о чем нам следует помнить. Это крайне необычно. Мы можем забывать об этом, испытывая гнев от несправедливости их поступков. Гнев возвеличивает их, придает им вес и важность. Но они не важны – они всплыли на поверхность благодаря случайности.

Они – порождение несовершенства системы, как мусор или пробки на дорогах. Сами по себе они столь же незначительны, как подробности биографии вора-домушника, которому удалось забрать все ваши вещи из-за несработавшей сигнализации, неудовлетворительной работы полиции и мрачной социально-экономической обстановки. Правители, о которых шла речь на страницах этой книги, унаследовали или захватили огромную власть. Их решения и поступки влияли на жизни миллионов людей. Но если бы не они, этим занялся бы кто-то другой. Так что, в отличие от Шекспира, они не существенны. Все это время мы просто неверно их оценивали.