Королеву Марию прозвали Кровавой Мэри из-за большого количества убитых ею людей. А еще из женоненавистничества. Она была первой коронованной женщиной, которая реально правила, а не просто исполняла роль королевы-консорта. Женщинам не полагалось управлять государством, и такое положение дел многим не нравилось. Возможно, именно поэтому она получила свое прозвище, хотя многие ее предшественники-мужчины были виновны в гибели гораздо большего количества людей – как на поле боя, так и на эшафоте.
Впрочем, если считать только казненных, королева Мария была в числе лидеров. По ее приказу убили почти триста протестантов, в основном посредством сожжения (кстати, вот еще один аргумент против ярлыка «кровавая»). Обезглавливания чаще всего оборачиваются кровью, а сожжения – скорее пеплом. Ну и дымом. Прозвище Дымная Мэри звучало бы весьма сексуально, как у джазовой певицы, однако при ее тембре голоса это тоже не вполне уместно[105]. Тем не менее, помня о предпочитаемом ею способе казни, ассоциировать ее с негорючей жидкостью кажется немного странным.
До нас дошел суровый образ: фигура, чаще всего облаченная в черное. На картинах она выглядит гораздо большей пуританкой, нежели ее будущая протестантская соперница леди Джейн Грей. Но сказать ей об этом в лицо было бы непростительной и фатальной ошибкой: она была католичкой душой и телом, и из-за этого ее прежняя жизнь была полна страданий: ее оттеснили и низвели до статуса незаконнорожденной, пока ее отец переживал свой эпохальный кризис среднего возраста.
В 1536 году, после смерти матери, она написала отцу смиренное письмо, наполненное раскаянием и мольбами, и в итоге ее вернули ко двору, а затем и в очередь наследников престола. Но сама она, по-видимому, испытывала сильное чувство вины и досады. В 1557 году венецианский посол при ее дворе, Джованни Микьели, описывал ее как «очень серьезную. Ее взгляд настолько пронзителен, что внушает не только почтение, но и трепет тем, на кого он направлен… помимо легкости и быстроты ума, который схватывает все, что доступно другим… она обучена пятью языкам и не просто понимает, но и свободно говорит на четырех из них». Итак: печальная, суровая и умная.
Главное событие царствования Марии состоит в том, что она вновь обратила всю страну в католичество. Честно говоря, особого восторга эта идея не вызывает. Меня изрядно раздражают люди, которые, как и я, протестовали против Брекзита, а теперь говорят, что мы должны принять это и двигаться дальше, но, когда я думаю о возвращении Англии к католицизму, я понимаю, почему так происходит. Иногда нет ничего важнее, чем избежать новых хлопот.
Мои ощущения на этот счет обусловлены тем, что я-то, в отличие от Марии и ее соратников, знаю, что после ее царствования Англия опять порвала с Римом и теперь уже никогда больше не вернется под папский омофор. Если бы последнее слово осталось за Марией, то напрасной тратой сил выглядел бы антипапизм Генриха и Эдуарда. Мария думала (или надеялась), что исправляет кратковременное отклонение от нормы.
Чтобы это отклонение осталось кратковременным, важнее всего было не позволить унаследовать трон протестанту, а раз так, ей требовалось произвести такое потомство, которое в этом случае заняло бы в порядке престолонаследия более высокое место, чем ее единокровная сестра-протестантка Елизавета. На момент восшествия на трон Марии было тридцать семь лет, и, что поразительно, Национальная служба здравоохранения и сейчас классифицирует роды в таком возрасте как «поздние». В наши дни подобная терминология кажется незаслуженно радикальной, но в XVI веке, когда никто ничего не знал о микробах, возраст этот для женщины, намеренной стать матерью, был поистине преклонным.
Чтобы с риском для жизни забеременеть, Марии сперва нужно было переспать с мужчиной, а чтобы переспать с мужчиной, ей следовало выйти замуж. Таково было ее твердое убеждение. Нельзя сжигать сотни протестантов из-за спора о том, из чего сделана церковная облатка, если вокруг тебя витают скабрезные слухи о внебрачных связях. Дымной Мэри это еще могло сойти с рук, но не ее чопорной тезке Кровавой.
Магнаты Марии (во главе с епископом Гардинером, которого выпустили из тюрьмы сразу же, как только она взошла на трон) хотели, чтобы она вышла замуж за англичанина – например, за Эдварда Куртене, сына маркиза Эксетера, который очень долго просидел в Тауэре за свое католичество и заслуживал поощрения. Но Мария была несогласна. Она нацелилась на солидный международный династический брак, несмотря на то что это внушало англичанам опасение: королевство окажется под контролем иностранной державы. Их это и так уже беспокоило, учитывая готовность Марии выполнять любые пожелания римского папы.
Если цель Марии состояла в том, чтобы развеять их опасения, то выбор ею мужа был совершенно идиотской ошибкой. Если же ее цель состояла в том, чтоб родить здорового ребенка, то и это тоже было идиотизмом – хотя, полагаю, от нее вряд ли стоило ожидать понимания генетики. Она выбрала принца Филиппа, сына Карла V, императора Священной Римской империи, племянника матери Марии и, как было сказано выше, человека, уже и так страдавшего от серьезных последствий кровосмешения. Филипп женился на своей кузине, а его мать, Изабелла Португальская, была кузиной его отца, так что это у них семейное. У него и Марии так и не было детей – пару раз Марии казалось, будто она беременна, но она, скорее всего, ошибалась, что, пожалуй, и к лучшему.
Перспектива того, что старший сын великого императора из династии Габсбургов станет мужем Марии и, следовательно, королем Англии jure uxoris (по праву жены), многим англичанам казалась чудовищной. Для протестантов такой сценарий выглядел кошмарным, потому что Габсбурги были правоверными католиками. То же самое можно сказать и о простых ксенофобах, а таковыми было большинство людей. В январе 1554 года это спровоцировало восстание, во главе которого встал сэр Томас Уайатт (сын другого сэра Томаса Уайатта, известного поэта). Именно к этому восстанию примкнула семья леди Джейн Грей, что и послужило поводом для ее казни.
Лидеры восстания хотели восстановить в стране протестантизм, но многие из тех, кто пошел за ними, отдавали предпочтение старой вере – масштаб прокатолических настроений среди простых людей стал очевиден летом предыдущего года, когда Мария свергла леди Джейн Грей. Всех их объединяли лишь антииспанские чувства – опасение, что Филипп – а ведь в ту эпоху мужья были хозяевами своих жен – станет хозяином Марии, а следовательно, и Англии.
Новая власть не на шутку встревожилась – особенно после того, как войска герцога Норфолка, выступившего из Лондона для борьбы с мятежниками, массово стали переходить на сторону Уайатта и самому герцогу пришлось спешно возвращаться в город. Решающую роль в том, что ход событий удалось переломить, сыграла стойкость королевы, которую она продемонстрировала, обратившись 2 февраля к своим войскам в лондонском Гилдхолле. Мятежники потерпели поражение. Если у кого-то и оставался оптимизм по поводу нового правления, он погас вместе с мятежом.
Была и пара положительных моментов: в 1554 году приняли Акт о прерогативах королевы-регентши, который впервые четко определил: когда женщина наследует трон – то есть становится сувереном, правящей королевой, а не консортом, – она пользуется теми же полномочиями, что и король. Или, по крайней мере, обладает ими в теории. На самом деле не похоже, чтобы она пользовалась ими с большим удовольствием. Согласно принятому в том же году Акту о браке королевы, подразумевалось, что после свадьбы с Филиппом, которому причитались королевские почести и уважение, непосредственно власть останется за ней и, как только их брак завершится, его права как правителя будут аннулированы.
Все это было прямым ответом на широко распространившиеся опасения в связи с Филиппом – а сам Филипп сделался объектом унизительных подозрений. Однако он выдержал это, не дрогнув своим необычным габсбургским подбородком, – эти ребята играли вдолгую. Искусная и удачливая игра императора Максимилиана на рынке королевских браков привела к тому, что его внук, Карл V, правил большей частью Германии, Италии, Испании и Нидерландов, к которым благодаря Христофору Колумбу добавился изрядный и постоянно растущий кусок Южной Америки. Стратегия была очевидна: зачем захватывать силой то, что можно просто унаследовать? Если бы у Марии и Филиппа родился сын, он по праву стал бы католическим королем Англии из династии Габсбургов.
В целом это было безрадостное правление. Помимо всего прочего, шли проливные дожди. Это угнетает нас и сегодня – а в то время из-за них гибли тысячи людей. Наступал неурожай и, как следствие, голод, а затем и болезни. Ощущение Божьей благодати, которого все тогда жаждали, казалось, полностью исчезло: дождь не прекращался, люди голодали, болели и умирали, пытаясь кое-как согреться у костров, на которых горели протестантские мученики.
Религиозные разногласия крайне обострились. Восстание Уайатта ставило перед собой прямолинейную цель: убить Марию и посадить на трон Елизавету. Его зачинщики даже не пытались делать вид, будто им нужно что-то еще. Не было никаких разговоров о «плохих советниках», которых нужно сместить, как это обычно бывало в прошлом, когда люди восставали против монархов. Точно так же никто не ставил под сомнение династическое право Марии на престол, за исключением упоминаний о ее незаконнорожденности из-за аннулированного брака ее матери с Генрихом VIII. Все эти разглагольствования о родословной выглядели тривиальными и неинтересными: отныне все сводилось к религии. Ее легитимность (или отсутствие таковой) определялась тем фактом, что она католичка.
Ирония состояла в том, что ключевой деятель, который помог ей вновь обратить Англию в католицизм, – кардинал Поул (папский легат, ставший архиепископом Кентерберийским после смещения Кранмера) – на самом деле был еще одной Белой Розой, прямым потомком герцога Кларенса, младшего брата Эдуарда IV. По меркам предыдущего столетия у него имелось больше прав на трон, чем у Марии. Но к 50-м годам XVI века это старое соперничество выглядело сущей ерундой – на фоне того, что их обоих, Йорка и Тюдор, объединяло религиозное рвение.
Они взялись за пересмотр всех изменений, произошедших после разрыва с Римом: в октябре 1553 года были отменены все законы о религии, принятые в правление Эдуарда VI. В ноябре 1554 года были вновь введены законы против ереси, действовавшие в XIV и XV веках, а в январе 1555 года было упразднено верховенство короля над Церковью Англии. Единственное, что так и не восстановили, – это монастыри. Это было сочтено нецелесообразным, поскольку аристократы – как католики, так и протестанты – успели выкупить эти земли у короны и пользовались ими в свое удовольствие. Если бы дело дошло до попытки подвергнуть ревизии сложившееся положение, они гораздо больше беспокоились бы о своих обширных новых владениях, нежели о разнице между мессой и святым причастием.
Странно, не правда ли? Люди были готовы умирать из-за всех этих религиозных нюансов, но не хотели жертвовать недвижимостью. Английская одержимость собственностью проявилась довольно рано. В XVI веке религия стоила того, чтобы взойти ради нее на костер, но не того, чтобы потерять землю. Уже в XXI веке, когда практически вся экономика была парализована из-за ковида, агентам по недвижимости разрешалось проводить осмотры помещений и для стимулирования рынка действовала льгота по гербовому сбору. Мы все-таки ку-ку, на всю голову.
Бедняга старик Кранмер на самом деле не хотел гореть на костре и подписал несколько отречений от своих протестантских воззрений, а затем отрекся уже от этих отречений – и в конце концов в 1556 году таки сгорел на костре. Что-то мне подсказывает, от меня ожидают, что я примусь восхищаться его искренностью и героизмом, а также искренностью и героизмом всех других мучеников. Но с моей эмпатией опять что-то не то: я думаю, им всем следовало трезво оценить ситуацию и произнести то, что от них требовалось, чтобы не попасть на костер. Но это лишь мое мнение: я избегаю публичных обсуждений транс-переходов.
Просветления не наступало. Неравные отношения Марии с мужем, который в 1556 году стал также королем Испании под именем Филиппа II, привели к тому, что в 1557 году она согласилась, чтобы Англия выступила на стороне Испании в войне против Франции. На это у ее нищего, голодающего и пораженного болезнями королевства просто не было сил, и единственным осязаемым последствием такого решения стало то, что в январе следующего года французы взяли Кале.
Последний английский форпост во Франции был ликвидирован. Фиговый листок, который на протяжении всего XIV века прикрывал нелепость притязаний английской монархии на Францию, оказался сорван. Может статься, Мария и была женой великого короля и невесткой императора, но вместе с этой потерей обнажилась провинциальная посредственность ее собственного королевства.
Говорят, узнав о произошедшей катастрофе, Мария произнесла: «Когда я умру и мое тело вскроют, вы увидите, что Кале высечен у меня на сердце». Она не была сильна в анатомии человека. Она постоянно ошибалась насчет своих внутренностей. К моменту произнесения этих слов она еще раз убедила себя в том, что беременна. Но это была не беременность. Скорее всего, это был рак. Она умерла 17 ноября 1558 года. Филипп не смог найти время, чтобы навестить свою жену в последние недели ее жизни, однако, лишь только весть о ее смерти дошла до него, он тут же сделал предложение ее преемнице Елизавете. Очень мило с его стороны.