Однажды мне на глаза попалось любопытное объяснение того, в чем именно заключается дипломатическая гениальность Соглашения Страстной пятницы 1998 года[104]. Оно звучало так: это соглашение позволило обеим сторонам конфликта в Северной Ирландии существовать как бы в параллельных вселенных, где каждая из них получила желаемое. Для ирландских республиканцев главным было исчезновение границы, так что отныне Ирландия была едина. В практическом смысле это соответствовало действительности. В то же время для юнионистов Северная Ирландия оставалась частью Соединенного Королевства – и это тоже являлось неоспоримым фактом. Обе стороны могли чувствовать себя победителями. Всем до смерти надоели убийства, и теперь у обеих сторон нашелся отличный повод прекратить их.
В контексте Реформации Генрих VIII выступал в роли большого, грозного, зловонного и гневного Соглашения Страстной пятницы. Сам запутанный характер и изменчивость его представлений о церкви позволяли обеим сторонам думать, будто национальная религия – это в общих чертах именно то, к чему они стремятся. В глубине души Генрих оставался католиком, верившим в бóльшую часть католических догматов и крайне подозрительно относившимся к эгалитарным составляющим реформистской программы, – поэтому католикам могло казаться, что церковь в принципе по-прежнему принадлежит им. Реформисты же, в свою очередь, могли с полным правом изумляться колоссальному масштабу произошедших перемен: разрыв с папством, ликвидация всех монашеских структур и отмена всех связанных с ними еретических молитв за души усопших, пребывавших в несуществующем чистилище. Надо полагать, они тоже ощущали себя на высоте.
На таком, однако ж, пойле далеко было не уехать. Чего в нем не хватало, так это сахара. Ну как тут воспитаешь нового короля – чтоб он верил в ту же галиматью, что и его отец: все здесь держалось на харизме самого Генриха – а без его направляющего присутствия все просто разваливалось. Эдуарда нужно было воспитывать либо как католика, либо как протестанта. В итоге его воспитали в протестантской вере, и он по-настоящему ею проникся.
Когда Эдуард воссел на трон, ему было всего девять лет, однако он успел получить первоклассное образование. Он умел хорошо говорить, был набожен и ненавидел римского папу. В самом начале его правления его дядя Эдуард, брат Джейн Сеймур, перехватил бразды правления у регентского совета, созданного Генрихом VIII, и сам назначил себя лордом-протектором королевства и герцогом Сомерсетом. Управлял при этом страной довольно скверно, оплачивая бесцельные войны с Францией и Шотландией за счет обесценивания монет.
Это привело к инфляции и усугубило и без того тяжелое положение в аграрном секторе, которое было вызвано широко распространенной практикой огораживания общинных земель землевладельцами, – крестьяне лишались возможности использовать их. Сомерсет, казалось, сочувствовал положению пострадавших и организовал пару комиссий для проведения расследований. Толку от них оказалось мало – они лишь вселили в бедняков напрасные надежды. А когда они поняли, что их положение не улучшилось, то подняли восстание. В 1549 году произошли массовые бунты, невиданные со времен Крестьянского восстания 1381 года.
Это не экономика, дурачок! Это все церковь. Из двух крупных восстаний то, что вспыхнуло в окрестностях Нориджа, было в первую очередь реакцией на огораживания – и его участники даже заявляли, будто действуют на законных основаниях от имени членов сомерсетовских комиссий. А вот второе, на западе Англии, произошло из-за насильного насаждения протестантизма. Принятый в 1549 году Акт о единообразии вводил протестантское богослужение во всем королевстве посредством навязанной «Книги общих молитв» (Book of Common Prayer), составленной под председательством архиепископа Кранмера. Большинству людей в ту эпоху это казалось вопиющим безбожием.
Это мнение разделяли даже некоторые представители правящего сословия. Несмотря на откровенный протестантизм короля и его министров, при дворе сохранялась партия религиозных консерваторов, которые решили воспользоваться народными восстаниями как предлогом для низвержения Сомерсета, для чего заключили союз с его противниками из числа протестантов. Самым известным среди них был Джон Дадли, граф Уорик. Он сменил Сомерсета в роли регента, выбил себе титул герцога Нортумберлендского, а затем вышвырнул своих католических попутчиков, воззвав к незыблемому протестантизму короля. Он объявил Эдуарда готовым принять бразды правления и поэтому стал не лордом-протектором, а лордом-председателем совета. Фактически это была должность Сомерсета, но Нортумберленд действовал более компетентно.
Таким образом, свежеиспеченный самочинный герцог Нортумберленд принялся заправлять делами вместо свежеиспеченного же самочинного герцога Сомерсета. В каком-то смысле эта подковерная возня была неизбежной – магнаты всегда будут бороться за влияние. Но штука здесь в том, что один из Дадли сместил одного из Сеймуров. И это уже не старинные семьи. Эти люди – никакие не герцоги королевской крови. В эпоху Тюдоров горизонт амбиций постепенно расширяется, и я сейчас говорю не о подъеме среднего класса. Эти семьи видели, как поступили Тюдоры, и не понимали, с чего бы им не поступить подобным образом. Теперь, когда властный толстяк умер, а номинальным центром власти стал осиротевший болезный сынок, им казалось, что настал идеальный момент для того, чтобы сменить фамилию королевской семьи.
Все это время Кранмер в поте лица трудился над распространением протестантизма. Он двигался постепенным парламентским путем, что возмущало не только католиков, но и некоторых реформистов, считавших, что ему следует действовать быстрее и агрессивнее. В 1550 году Стивен Гардинер, стойкий католический епископ Уинчестера, находившийся на тот момент в тюрьме, вставил палку в колеса реформисту Кранмеру, выразив одобрение «Книге общих молитв» и, по сути, заявив, что ее можно интерпретировать в католическом ключе.
На первый взгляд, это было на руку критиковавшим Кранмера реформистам, по мнению которых тот действовал недостаточно агрессивно. Это как если бы он был девочкой-подростком, которая надела короткую юбку и собралась на вечеринку, а родители просто взяли и сказали: «Желаем тебе приятно провести время, солнышко». Кошмар какой. Кранмеру пришлось метнуться наверх в свою комнату, чтобы порыться в шкафу и напялить что-нибудь пооткровеннее – так, чтобы из-под этого была видна его религиозная принадлежность (будьте любезны, не стесняйтесь вопросов, которые вызовет эта метафора). В 1552 году он предпринял новую попытку шокировать епископа Гардинера, выпустив еще один Акт о единообразии и второе издание «Книги общих молитв».
Затем стало ясно, что король долго не протянет. Он болел туберкулезом и с января 1553 года постепенно слабел. Беда грозила не только несчастному молодому королю, но и всему протестантизму; на кону также оказалось политическое и физическое выживание реформистского крыла аристократии. Нортумберленда больше всего беспокоило то, что следующей в очереди на престол была принцесса Мария – истовая папистка. Уж она-то не забыла, как унизили и отодвинули от власти ее мать, Екатерину Арагонскую, а ее саму объявили незаконнорожденной вопреки мнению римского папы, от которого ее отец затем отрекся и даже дерзнул занять его место. Она с рождения была католичкой, и весь жизненный опыт лишь укрепил ее веру.
Эдуард и Нортумберленд сошлись во мнении, что им нужно как-то воспрепятствовать тому, чтобы корона досталась Марии. Это было бы сущим кошмаром, полагали они, – ведь, мало того, она была не только католичкой, но и женщиной. Поэтому юный хворый король составил документ, который он назвал «документом о престолонаследии». Согласно ему Мария и его другая единокровная сестра Елизавета, которая тоже была женщиной, хотя и протестанткой, были обойдены в пользу потомков мужского пола группы других женщин-протестанток. Этими женщинами были Фрэнсис Грей, дочь другой Марии Тюдор, которая являлась младшей сестрой Генриха VIII, и три ее дочери, старшую из которых звали леди Джейн Грей.
Документ изначально вызывал вопросы – ведь это была попытка поставить под сомнение Акт о престолонаследии Генриха VIII от 1543 года. Но по мере приближения смерти Эдуарда он выглядел все более сомнительно. В него были внесены изменения – возможно, Эдуардом, а возможно, и Нортумберлендом, но совершенно точно по инициативе последнего. Фраза L Janes heires masles («мужские потомки леди Джейн») превратилась в L Jane and her heires masles («леди Джейн и ее мужские потомки»). Да, я знаю, что орфография хромает, спасибо! Справедливости ради, в то время у англичан просто не было стандартизированной орфографии – единственной отдушиной для их педантизма были религиозные войны.
Как вы, наверное, заметили, в текст было добавлено «и ее», так что сама леди Джейн Грей оказалась избранной Эдуардом наследницей престола. Это было очень странно: о том, что правитель не может быть женщиной, внезапно забыли. Даже если закрыть на это глаза и перейти к другому условию Эдуарда – что правитель должен быть протестантом, – это все равно не укладывается в рамки приемлемого. Следующей в очереди на престол должна была стать его сестра Елизавета, затем его двоюродная сестра Фрэнсис и лишь потом его двоюродная племянница леди Джейн Грей.
Что же такого было в леди Джейн Грей, которая была еще подростком, что вызвало к ней такую благосклонность? Она только что вышла замуж за сына Нортумберленда, лорда Гилфорда Дадли. Да, Дадли были готовы идти напролом. Шестьдесят восемь лет правил дом Тюдоров – ну а теперь извольте уступить место дому Дадли. 6 июля 1553 года Эдуард умер. Нортумберленд держал это в секрете, чтобы успеть все подготовить. Затем, 10-го числа того же месяца, леди Джейн Грей была доставлена в лондонский Тауэр и провозглашена королевой Англии.