Какой образ приходит вам на ум при слове «король»? Возможно, сейчас не самое подходящее время для такого вопроса. Вы читаете книгу, целиком посвященную королям. Я только и делал, что рассказывал о них, – люди в коронах будут крутиться у вас в голове, как щебечущие птички вокруг мультяшного персонажа, пережившего сотрясение мозга. И все же я не думаю, что, даже при всей моей риторической мощи, мне удастся вытеснить из вашего сознания королевский образ номер один. Подумайте про короля, и ваш мозг, скорее всего, тут же нарисует вам портрет Генриха VIII.
Весьма вероятно, это будет один из портретов кисти Ганса Гольбейна, из тех, где король изображен целиком прямоугольным: прямоугольные стопы ног, широко расставленных так, что они находятся прямо под прямоугольными наплечниками, обрамляющими его широкую прямоугольную же грудь. А сверху насажена его большая прямоугольная голова с бородой, закрывающей два нижних угла, и шляпой, прикрывающей два верхних, – малость лихо выглядящий залом этой самой шляпы полностью нивелируется далеким от всякой лихости выражением на неумолимом лице с поросячьими глазками. Вид у него законченного мерзавца – каковым, если в двух словах, он и был.
Разумеется, все гораздо сложнее, и не исключено, что вы об этом уже знаете. Он настолько знаменитый король, что почти каждый, кто когда-либо покупал или читал исторические книги на английском языке, знает о нем основные факты. Да, у него было шесть жен, и вот они: Разведена, Обезглавлена, Умерла, Разведена, Обезглавлена, Выжила. Задним числом мы просто обязаны были дать им имена.
Последнюю фразу я позаимствовал у великого комика Роба Брайдона, который произносит ее после перечисления возраста своих детей. Она хорошо выражает наше пренебрежительное отношение к этим женщинам. Сейчас, как и тогда, господствует убеждение, будто они представляют какой-либо интерес лишь в аспекте отношений каждой из них с ним. Мы все знаем таких мужчин, но у Генриха, по крайней мере, было оправдание, что он король.
В связи с Генрихом VIII непривычно то, что мы так много знаем о его чувствах и желаниях. Он прожил свою жизнь на виду у всех, как нечто среднее между Керри Катоной и Владимиром Путиным. Нам известно о его самолюбовании, о его сладострастии, о его отчаянном желании иметь сына, о бесчисленных кризисах в отношениях с любимыми женщинами, о его противоречивой духовной жизни, о его атлетической привлекательности в юности, о том, как впоследствии он сделался анекдотически тучен и год за годом неумолимо проигрывал свою битву с физической дряхлостью.
Даже сейчас перед нами вновь и вновь разыгрывается вся его хаотичная, взбалмошная личная жизнь. Посетив Лондонский Тауэр, можно увидеть его многочисленные доспехи и заметить, что они становились все больше по мере того, как он толстел. Как же ему было неловко! Он был очень гордым и самодовольным человеком – мысль о том, что по прошествии веков миллионы людей будут знать все о его раздавшейся талии, о гноящейся ране на ноге, а в более позднем возрасте о его усугублявшейся импотенции, заставила бы его содрогнуться, устроить истерику и потребовать отрубить кому-нибудь голову. В каком-то смысле знание всех этих унизительных подробностей – часть мести потомков.
Но лишь часть. Оставшиеся главы этой книги посвящены рассказу о долгосрочных последствиях ошибок Генриха VIII. Он оказался неправ во всем. Ни одно из его начинаний не привело к желаемому результату. Дела пошли совсем не в том направлении, в каком он планировал. Его влияние на историю оказалось не таким, на которое он рассчитывал, хотя он и стал очень-очень знаменитым.
Создается впечатление, что перед нами огромный деспотичный младенец, который разбрасывает из коляски куриные кости, думая, что это игрушки. Этот образ короля как своего рода ребенка, избалованного сорванца, очень распространен. На нем строится стихотворение А. А. Милна о короле Иоанне, а также другое его замечательное произведение – «Баллада о королевском бутерброде», где недовольный монарх забирается обратно в постель, потому что ему предложили попробовать мармелад: «Никто… не скажет, будто я тиран и сумасброд…» Конечно, никто так не сказал – никто бы и не посмел, – так же как никто не назвал бы Генриха VIII эгоистичным толстяком, одуревшим от кризиса среднего возраста… Не знаю, можно ли понять взгляд Милна на правителя, не вспомнив о том, как Генрих VIII требовал от своих министров невозможного – устроить все так, чтобы он смог поменять себе жену.
На мой взгляд, его избалованность тесно связана с непомерностью и необоснованностью его амбиций. Его отец был человеком, который всего добился сам, невзирая на все свои разглагольствования о королевской крови. Генрих VIII в каком-то смысле – типичный растратчик родительского капитала. В моем негодующем сознании всплывают такие фразы, как «Он думает, будто все окружающие ему должны», что довольно странно, потому как, в принципе, законные короли имеют на это полное право. Тут ведь суть в том, что окружающие и впрямь в долгу перед ними. Они – и только они – находятся у власти по праву. Мое отвращение к подобным заявлениям из уст Генриха VIII – признак того, что, пусть даже он и был наследником своего отца по праву первородства, на нем все равно по-прежнему видно клеймо – клеймо узурпации.
Начало правления Генриха было довольно приятным и даже скучноватым. Все считали его очень привлекательным и умным, и он делал все, что ему было положено по должности. Он арестовал и казнил двух самых непопулярных министров своего отца. Он укрепил союз с Испанией, женившись на Екатерине Арагонской – вдове своего брата, которая целых семь лет проболталась в Англии в ожидании этого момента. Еще один союз он заключил с императором Священной Римской империи Максимилианом, чье имя за пару десятилетий до этого попало в список контактов Перкина Уорбека.
Он даже провел небольшую бессмысленную войну с Францией, и эта война прошла вполне себе хорошо, хотя никакого особого прока от нее не было. Пока он находился в отлучке, королева Екатерина командовала довольно успешной войной с Шотландией, от которой был кое-какой толк, а именно: гибель короля Шотландии. Яков IV, зять Генриха, пал в битве при Флоддене – что ж, недурно.
Раз уж мы заговорили о плюсах от убийств родственников, то вот вам еще: Генрих казнил главного претендента на трон от йоркистов Эдмунда де ла Поля (брата того де ла Поля, который погиб в битве при Стоук-Филд). Он был известен как Белая Роза и уже какое-то время находился в Лондонском Тауэре, поэтому казнили его главным образом ради того, чтобы свести к минимуму его шансы на побег. Однако на свободе оставалась еще одна Белая Роза. Это был другой брат Эдмунда по имени Ричард, и он разъезжал по всей Европе, пользуясь гостеприимством всякого монарха, которому не терпелось досадить королю Англии, – а таких было большинство.
Этот Ричард оставался занозой в еще-не-особенно-жирном боку Генриха вплоть до 1525 года, когда он погиб в битве при Павии, неудачно выступив на стороне Франциска I Французского против нового императора-Священной-Римской-империи-и-короля-Испании Карла V, величайшего из всех Габсбургов. Карл был очень важной персоной, но, как и многие Габсбурги, страдал от ужасных последствий близкородственного скрещивания. Это сказалось на его челюсти, поэтому ради всеобщего блага он обычно принимал пищу в уединении, в помещениях со звукоизоляцией, способной заглушить шум необычного чавканья (насчет звукоизоляции это я хватил, возможно это и неправда).
До того Генрих пытался подружиться с Франциском I, встретившись с ним в 1520 году в рамках грандиозного и раззолоченного международного саммита. Раззолоченным его можно назвать как в плане помпезной театральности, так и в самом что ни на есть буквальном – гигантский лагерь был разбит на поле, прозванном Полем Золотой Парчи, и там Генрих и Франциск поклялись друг другу в сердечных чувствах, которых на самом деле ни один из них не испытывал.
Генрих VIII хотел подражать Генриху V, своему выдающемуся предшественнику из династии Ланкастеров, который славился воинской доблестью и благочестием. Блестящий и при этом рассудительный принц, всякий раз выбиравший правильную сторону истории. Именно в этом духе лицемерной добродетели Генрих VIII в 1521 году написал трактат с осуждением Мартина Лютера, который на тот момент уже прибил свои «95 тезисов» к дверям церкви в Виттенберге, положив тем самым начало Реформации.
Папа Лев X был благодарен за поддержку и вознаградил Генриха титулом Fidei defensor («Защитник веры») – звание, которым британская монархия гордится по сей день, спустя полтысячелетия после того, как Генрих разорвал отношения с папским престолом. Этот титул до сих пор чеканится на всех монетах в виде маленьких букв F.D. или FID. DEF. Предположительно, это означает, что любой командор ордена Британской империи, став республиканцем, может и дальше печатать буквы CBE на своих визитных карточках, даже если одновременно при этом замышляет свержение дома Виндзоров.
Титул «Липовый друг веры» подошел бы Генриху куда лучше. В 1534 году он отверг власть римского папы и провозгласил себя главой английской церкви. Это было не совсем равносильно переходу страны в протестантизм, но многие люди в окружении Генриха, симпатизировавшие Реформации, с восторгом восприняли это как шаг в нужном направлении, пусть даже сам Генрих не решался окончательно порвать с догматами веры, в которой он был воспитан.
Единственными двумя догматами, на которые он плевать хотел с высокой колокольни, были 1) необходимость подчиняться какому-то итальянцу, который, судя по всему, понятия не имел о женских прелестях Анны Болейн, и 2) существование в Англии монастырей, владеющих огромными землями и богатствами, которые Генрих не мог прибрать к рукам, хотя мог придумать тысячи куда как недурных способов их потратить. Этим двум догматам, по его мнению, следовало катиться к черту. Прочие же догматы, такие как пресуществление и запрет на самостоятельное толкование Священного Писания, в целом продолжали казаться ему вполне привлекательными – за исключением тех часов, когда Анна Болейн выглядела особенно сексуально.
Я забежал чуточку вперед, ведь главное вы, скорее всего, и так знаете: Анна Болейн была второй из жен Генриха, а женился он на ней после того, как Екатерина Арагонская слишком состарилась, чтобы и дальше рожать ему детей. Из нескольких рожденных ею только один ребенок не умер во младенчестве, и, о ужас, – девочка. Генрих же был убежден, что ему нужен наследник мужского пола. В этом он не был особо отъявленным сексистом – среди его современников такая точка зрения была общепринятой, поскольку прецедента успешного правления женщины-монарха в Англии не существовало. Императрица Матильда однажды уже пыталась, и этим все сказано.
Этот кризис разразился в конце 20-х годов XVI века, и параллельно с ним Генрих все сильнее увлекался Анной Болейн, которая была гораздо моложе Екатерины (как и его самого). У него уже случился роман с ее сестрой, Марией Болейн, но Анна оказалась более целеустремленной, чем Мария, и отказывалась ложиться с ним в постель, пока они не поженятся, – в то время это называлось «строить из себя Елизавету Вудвилл». Если решимость Вудвилл вызвала лишь кое-какие осложнения и небольшую гражданскую войну, то решимость Болейн в итоге изменила религиозную систему целой страны, а также нанесла католической церкви долгосрочный ущерб, сравнимый по масштабу с ущербом от деятельности Мартина Лютера.
Генрих убедил себя, что причина отсутствия у него сына заключается в том, что он женился на вдове своего брата, чего делать ни в коем случае не следовало, дабы не гневить Бога. В книге Левит он нашел отрывок, подтверждавший эту теорию. Он поручил своему главному министру, кардиналу Томасу Уолси, убедить папу аннулировать его брак с Екатериной – сделать так, чтобы в глазах Бога и церкви этого брака как бы и не было. Они просто спали друг с другом, а их маленькая принцесса, которую звали Мария, является незаконнорожденной.
Уолси был человеком редких способностей. Несмотря на свое весьма скромное происхождение, ему удалось возвыситься до статуса второго по богатству и влиятельности человека в государстве. В наследственной абсолютной монархии это, безусловно, предел заслуг. Он был очень умен и очень трудолюбив. Генриху следует отдать должное за то, что он разглядел все эти замечательные качества и предложил ему пост первого министра – ни на минуту не задумавшись о том, что такую работу лучше бы передать кому-нибудь познатнее. Ему просто не удалось бы найти более эффективного и менее конфликтного человека, чем Уолси. Тот всегда говорил королю «да» – и всегда добивался желаемого.
Увы, ему, однако ж, не удалось добиться невозможного, а именно – согласия папы на отмену брака Генриха и Екатерины. В теории это не должно было оказаться настолько сложным делом. Папы римские много раз в прошлом давали согласие на разводы королей. Хороший пример – брак Алиеноры Аквитанской с Людовиком VII Французским: он был аннулирован папой Евгением III после пятнадцати лет совместной жизни и рождения двух дочерей по причине близкого родства супругов. Причина звучит разумно, хотя королевские браки очень часто оказывались слишком уж кровосмесительными – и обычно на это обстоятельство закрывали глаза. Но на него можно было сослаться, когда реальные причины были не столь очевидны. В случае с Людовиком и Алиенорой реальная причина крылась в их смертельной ненависти друг к другу.
Будь папа посговорчивее и согласись он помочь Защитнику веры в сложной династической ситуации, отрывок из книги Левит оказался бы вполне достаточным аргументом. В этом случае разрыва с Римом не произошло бы, а Уильям Шекспир так и остался бы второсортным скульптором. Но папа проявил строптивость – он отыскал отрывок из книги Второзакония, который гласил прямо противоположное тому, что говорилось в Левите.
Так неужто причина состояла в том, что он предпочитал Второзаконие Левиту? Нет, состояла она в том, что он предпочитал Карла V, который как раз в этот период контролировал большую часть Италии, зависнув там с кучей своей солдатни и поглощая спагетти своим ужасным новым способом, – Генриху VIII, чья власть не простиралась южнее мыса Лизард и который вообще сильно уступал Карлу. Карл же был племянником Екатерины Арагонской, и ему пришлось не по нраву, что его дорогую старую тетушку отправили в утиль. Папа сказал «нет».
Заметьте, это произошло постепенно. Это не было категорическим «нет». Было много разговоров, и все это время Уолси отчаянно надеялся добиться сделки, а Генрих отчаянно надеялся переспать с Анной Болейн и даже сумел убедить себя в том, что на самом деле это по-настоящему святое чувство. В конце концов Генрих потерял терпение: Уолси угодил в опалу и в 1530 году умер от переживаний еще до того, как Генрих успел его казнить.
Короли Англии и раньше ссорились с папами, и время от времени их даже отлучали от церкви. Конфликты с Римом случались и у Генриха II, и у Иоанна. Но ни один английский король, каким бы вспыльчивым и самонадеянным он ни был, никогда во всеуслышание не заявлял «Катись к чертовой матери, не стану я делать, как ты говоришь» – если воспользоваться цитатой из бунтарского хита 1992 года Killing in the Name рок-группы Rage Against the Machine, который, на мой взгляд, гораздо лучше подходит Генриху VIII, чем Greensleeves[100], хотя обе эти мелодии появились в Англии лишь после его смерти.
Почему же Генрих сделал то, на что не осмеливался ни один из его предшественников? Неужели потому, что он был злее, похотливее или нетерпимее к хамству иностранцев? Нет, главной причиной была Реформация, которая захлестнула всю Европу. Идея разрыва с папой явно вошла в моду. Отлучение от церкви внезапно перестало превращать людей в изгоев, а всего лишь переводило их в двустороннем споре на другую сторону. Генрих пинал папу, уже лежачего.
Подзуживаемый реформистами – теми, кто отвергал католицизм гораздо более решительно, чем Генрих, а такими были Томас Кромвель, его главный министр с начала 30-х годов XVI века, и Томас Кранмер, ставший архиепископом Кентерберийским в марте 1533 года, – но столкнувшийся с сопротивлением католиков, таких как сэр Томас Мор (похоже, все министры Генриха были Томасами – это наверняка создавало страшную путаницу, хотя и удобно было, чтобы перекладывать вину на коллег), Генрих в январе 1533 года таки женился на Анне.
Кранмер, недавно назначенный архиепископом (с полного одобрения папы, и это было последним случаем такого одобрения), аннулировал брак Генриха с Екатериной, объявил его брак с Анной действительным и 1 июня короновал ее королевой. На Реформационном парламенте, заседавшем с 1529 по 1536 год, все это было официально закреплено серией законодательных актов, включая Акт о престолонаследии, согласно которому принцесса Мария объявлялась незаконнорожденной, а также Акт об ограничении апелляций, запрещавший отныне обращаться к папе в Рим по какому-либо вопросу, и, наконец, в 1534 году, Акт о супрематии (верховенстве), провозгласивший Генриха верховным главой Церкви Англии. По сути, теперь он был сам себе папой.
Бóльшая часть этого законотворчества, протащенного через парламент Кромвелем, опиралась на смехотворную чушь насчет того, что Англия-де является не королевством, а империей, подобной Византийской или Священной Римской империям, только меньшего размера. Она всегда была ею – вот в чем основная мысль. Это соответствует стандартной схеме, в рамках которой радикальные перемены преподносятся как восстановление чего-то древнего. Генрих нарыл себе историков, утверждавших, что им удалось проследить истоки английского королевства до некоего Брута, прибывшего в Британию (которая затем была названа в его честь, пусть и не совсем точно) аж из самой Трои.
Да-да, именно из Трои, как в античных легендах. Помните тех парней, которые купились на уловку с самодельным конем, а затем некоторые из них якобы свалили оттуда и основали Римскую империю? Вероятно, на самом деле они ничего подобного не делали, но вот чего они никогда не делали совершенно точно, так это не приезжали в Англию. Если вы ищете историю, на фоне которой история об Иосифе Аримафейском, прибывшем сюда со Святым Граалем, выглядит сравнительно реалистичной, то Брут Троянский, основавший БрУтанию, – хороший выбор. Однако ж именно эта версия и появилась на свет благодаря мозговому штурму придворных историков Генриха VIII. Если бы в тот день шел дождь, они, надо полагать, заявили бы, что эта страна была основана Ноем, который высадился у Ной-ки[101] в Корнуолле.
А еще из всей этой состряпанной на коленке предыстории, по их словам, следовало, что Англия и Генрих, в отличие от прочих королей и королевств, не подлежат никакой внешней европейской юрисдикции. Мысль о том, что кто-то на континенте может иметь право решающего голоса в вопросах управления Англией, следует решительно отвергнуть. Звучит знакомо? Была заложена идея исключительности сторонников «маленькой Англии»[102]. Со временем эта модель мышления превратится в способ поддерживать чувство национального самоуважения без необходимости нести расходы при попытке в очередной раз захватить Францию.
Генрих и Анна не были счастливы в браке. Она постоянно огрызалась, что, как вы, вероятно, удивитесь, не нравилось Генриху VIII, и она родила дочь, что ему понравилось еще меньше. Кроме того, она умудрилась поссориться с Томасом Кромвелем, и это при том, что оба были протестантами, так что и так находились в окружении множества врагов.
В январе 1536 года, после трех лет брака, отношения Анны и Генриха пережили кратковременный всплеск. Пришло известие о смерти Екатерины Арагонской. Они вырядились в желтое – цвет траура в родной для Екатерины Испании, но сделали это отнюдь не из уважения. Они вместе исполнили небольшой победный танец. Эта бессовестная вечеринка, возможно, стала последним счастливым моментом в их браке.
К этому моменту Анна опять была беременна и четко понимала, что ей крайне важно родить мальчика. При дворе появилась некая привлекательная, тихая, покладистая и авантажная молодая особа – по имени Джейн Сеймур. Она крутилась там, смеялась над шутками короля, и все это очень тревожило Анну.
Как-то раз во время рыцарского турнира Генрих свалился с лошади, повредил ногу и, по рассказу одного из очевидцев, провел два часа без сознания. Травма ноги мучила его всю оставшуюся жизнь, развившись в отвратительную гнойную язву, которая смердела и причиняла ему невыносимую боль. Некоторые считают, что потеря сознания негативно повлияла на его мозг и превратила его в тирана, несносного и раздражительного. Я в этом совсем не уверен, потому как он и до инцидента был далеко не ангел. Генрих после 1536 года, на мой взгляд, полностью соответствует своему прежнему образу – разве что он сделался чуть более сварлив, ну так ведь старость не радость, у него постоянно болела нога, и, как следствие, его разносило все больше и больше.
Говорят, будто именно шок от падения Генриха на турнире стал причиной того, что у Анны через несколько дней случился выкидыш (нерожденный ребенок был мальчиком). Генрих отнесся к этому без особого сочувствия и позволил сфабриковать против нее обвинение в супружеской измене. В мае 1536 года ее казнили, а уже на следующий день Генрих обручился с Джейн Сеймур.
Джейн Сеймур была Генриху идеальной женой: она не спорила с ним, родила ему мальчика, а затем быстро умерла, так что ему даже не пришлось ее убивать. Вот уж повезло так повезло! Генрих утверждал, что ее смерть разбила ему сердце, но в этом чувстве присутствует изрядная доля жалости к себе, на которой не следует зацикливаться, если мы действительно хотим оценить его искренность. Я уверен, ему казалось, будто он убит горем, но у него и раньше умирали жены, и каждый раз он очень быстро приходил в себя. В первый раз он нарядился в яркие цвета и устроил вечеринку, а во второй (случившийся по его приказу) он готовился обручиться с другой. Так что можно, конечно, проливать слезы сочувствия, но лучше бы приберечь их для какого-то более подобающего случая.
На дворе стоял 1537 год, и тут важно отметить, что за последние несколько лет Англия сильно изменилась. Многих людей это сильно пугало. Европейская Реформация, этот гигантский раскол в западном христианстве, коренным образом преобразила исторический ландшафт. На протяжении веков существовали правители и существовал папа – они спорили или ладили, проклинали друг друга и снова мирились. Время от времени один объявлял крестовый поход, а другой с компанией отправлялся на Восток, чтобы поупражняться с мечом и поиспражняться в кустиках.
Бывали времена, когда существовал антипапа – то есть конкурирующая фирма, которую часть людей воспринимала как подлинного папу. Но распространившееся представление, будто настоящий папа вообще ничего не значит и является кем-то вроде дьявольского самозванца, непрошеного посредника между Богом и человеком, да еще и препятствует спасению, обещанному Священным Писанием, повлекло за собой тектонический сдвиг. Для тех, кто в это верил, папа римский и все набожные католики автоматически превращались в злостных еретиков. А для католиков эта новая евангелическая, реформистская, протестантская программа сама являлась ересью, еще более страшной, чем ислам.
Сегодня подобного рода тотальная поляризация взглядов знакома нам по социальным сетям. Некоторые ужасающие последствия Реформации, такие как Тридцатилетняя война, бушевавшая в Европе в XVII веке и остававшаяся непревзойденной по жестокости и кровопролитности до самого 1914 года, привели к тому, что на протяжении нескольких столетий терпимость как образ мышления оставалась ценностью и на либеральном Западе люди научились уважать чужое мнение. В условиях же электронной охлократии в «Твиттере» для этого цивилизованного инстинкта места больше нет. Одиночество изгоя знакомо многим из тех, кто так и не смог полностью согласиться с одной из двух яростно противоположных точек зрения.
Генрих VIII оказался именно в таком положении одиночки, хотя, вероятно, и не осознавал этого. Его взгляды выглядели неприемлемыми как для католиков, так и для протестантов: для первых в них было слишком много пренебрежения к папскому авторитету, для вторых – явный перебор с пресуществлением. Английская Реформация – очень причудливая вещь: она сформировалась под перекрестным влиянием различных религиозных групп, манипулировавших потребностями, желаниями и богословскими раздумьями Генриха VIII. Реформисты выжимали из него все, что могли, но старались не перегибать палку. Католики же пытались немного откатить ситуацию назад, но при этом с не меньшей осторожностью избегали любых добрых упоминаний о папе.
Одной из болезненных реформ, осуществленных Кромвелем, был роспуск монастырей. Реформисты относились к этим почтенным учреждениям с брезгливостью, и не без оснований: монахи часто бывали коррумпированы и лицемерны. Тем не менее они составляли неотъемлемую часть повседневного английского пейзажа гораздо дольше, чем единоличная монархия, не говоря уже о парламенте. Невозможно было избавиться от них, не нанеся обществу глубокую травму.
Реформисты мечтали о том, чтобы огромные богатства монастырей были перенаправлены на улучшение условий жизни людей. Католики же, напротив, считали, что их изначальную функцию – молиться за спасение человечества, а также предоставлять жизненно важные услуги, такие как милостыня и медицина, – не получится ничем заменить. Достигнутый в итоге компромисс выглядел следующим образом: монастыри закрывались, но при этом все их богатства переходили короне, чтобы Генрих VIII мог строить себе дворцы и вести войны. Именно так Кромвель заручился поддержкой короля в реализации своего плана.
Для религиозных консерваторов и членов монашеских конгрегаций вышеописанный процесс ощущался еще болезненнее за счет того, что он реализовался в два этапа. В 1536 году было ликвидировано множество небольших монастырей, а затем, в 1538 году, закрыли оставшееся небольшое количество крупных аббатств. Между этими двумя этапами вспыхивали мятежи и прочие проявления общенационального недовольства. Самым серьезным оказалось масштабное восстание на севере, вошедшее в историю под названием «Благодатное паломничество».
Все это напоминает нам о том, сколь скоропалительными и радикальными были перемены – вся логика религиозного существования внезапно трансформировалась, причем по указу центрального правительства, а не в результате эволюции религиозных чувств на низовом уровне. Да, монастыри были далеко не безупречными, но такого рода диктат с неизбежностью ошеломил и встревожил массу людей. Восстания произвели на Генриха и Кромвеля тягостное впечатление, и до самого конца своего правления король постоянно пребывал в страхе перед перспективой мятежа, сопровождаемого вторжением могущественного католического правителя с континента (чаще всего в этой роли видели Карла V). Однако этого не произошло, и все потому, что Генрих, что бы он там себе ни воображал, был чертовски везучим парнем.
Был ли роспуск монастырей тем моментом, начиная с которого Англия стала постепенно привыкать к дестабилизирующему эффекту явления, авторитетно называемого прогрессом? Мне часто казалось, что у современных британцев есть одна достойная сожаления черта, и я думаю, что наиболее ярко она проявляется в Англии: перемены вызывают только уныние и приступы мрачного настроения. Они никому не нравятся, и никто их не ждет. Ликвидация почтовых отделений, упадок промышленного производства, закрытие магазинов и пабов на главных улицах, требование делать все в электронном виде. Эти новшества мало кому из нас по душе, но, похоже, все едины во мнении, что нам следует повзрослеть и смириться: ничего хорошего ждать не приходится, добро пожаловать в реальность. Такова жизнь. Всякое случается. Если и есть что-то приятное в жизни, то тут же выясняется, что оно экономически нерентабельно.
У французов на этот счет иное мнение. Им гораздо приятнее использовать свое коллективное влияние для того, чтобы поддерживать на государственном уровне тот образ жизни, который им по душе. Поэтому у них есть закон, запрещающий людям оставаться за рабочим столом в офисе во время обеда. Нельзя, и все тут: закон! Я знаю о нем только потому, что во время ковидного карантина его действие было временно приостановлено – по причине, что все рестораны и кафе были закрыты. Просто представьте себе закон о чем-то подобном! Не работайте за столом: марш из офиса – обедать как следует. Сходите в брассери или приготовьте еду дома. Еда будет вкуснее, и вы с гораздо большим удовольствием проживете этот день, один из конечного числа дней, которые вам отведены.
Вот уж мы бы никогда не проголосовали за правительство, предлагающее подобный закон в Англии. Его бы раскритиковали как проявление чрезмерной государственной опеки. Жесткие противники протекционизма из правого лагеря воззвали бы к идее свободы и английской исключительности, а мы бы послушно продолжали жевать бутерброды, сидя за клавиатурой, постепенно наживая язву желудка, а затем, по выходным, жаловались бы друг другу на отсутствие приличных мест, где можно поесть.
В 1539 году Кромвель, находясь на пике власти, организовал следующий брак короля. Женщину звали Анна Клевская – дочь герцога Клевского. Это было составной частью плана Кромвеля, направленного на укрепление союза с ведущими протестантскими державами Западной Европы. Он заказал великому художнику Гансу Гольбейну Младшему написать портрет Анны, чтобы затем показать его Генриху.
Король отреагировал на портрет с энтузиазмом, что уже любопытно, потому как я бы не сказал, что на портрете она выглядит как-то особенно сексуально. Попасть в календарь Пирелли[103] ей бы вряд ли светило. Это довольно простое изображение обычной женщины, одетой крайне странно. Странность платья объясняется тем, что это XVI век, поэтому на него можно не обращать внимания. Почти все, кого я упоминаю в этой книге, по нашим меркам одевались очень странно. В общем, не то чтобы этот портрет заставил бы вас прямо-таки отказаться от брака с изображенной на нем женщиной – но и решающим аргументом в пользу брака он бы не стал, для меня по крайней мере.
Однако ж для Генриха таки стал, и брачная сделка состоялась. Бедная Анна отправилась в Англию, вся изнервничавшаяся и взволнованная, но тут Генрих, едва взглянув на нее вживую, решил, что она совсем не в его вкусе. Через несколько дней он все же женился на ней, что, как мне кажется, только усугубило неловкость ситуации. Генрих не смог возбудиться и решил, что это целиком вина Анны, а не его, ведь он такой замечательный жирный пьяница, да еще и с гниющей ногой.
По меркам большинства браков с Анной обращались очень плохо. По меркам жен Генриха она, пожалуй, занимает второе место по везению. Очень скоро брак был аннулирован, и до конца жизни она жила в Англии в тихом уединении, получив статус «любимой сестры короля».
Тем не менее для Генриха с его вялым членом весь этот эпизод оказался довольно позорным, так что дни Кромвеля были сочтены. В апреле 1540 года, сразу после клевского фиаско, тот получил титул графа Эссекс – довольно стремительный взлет для человека, чье происхождение было не менее скромным, чем у Уолси. Но, похоже, Генрих просто играл с ним в кошки-мышки. Два месяца не прошло, как его арестовали, лишили титула, а 28 июля казнили. Генрих при этом не присутствовал, потому что ровно в тот день у него была свадьба.
Пятой королевой Генриха стала Екатерина Говард, племянница герцога Норфолка. Говарды и сегодня являются герцогами Норфолкскими, и они по-прежнему католики, поэтому вы не удивитесь, узнав, что новый брак Генриха и падение Кромвеля стали признаками того, что при дворе набирает силу консервативная фракция. Вскоре король пожалел о смене ориентации. У него больше никогда не было министра, столь же способного, как Кромвель; что же касается Екатерины Говард, то она оказалась столь же неверной женой, как и обвиненная ранее Анна Болейн. В 1542 году ее казнили.
Меж тем раздувшийся, страдающий одышкой, заживо гниющий, все более озлобленный и маломобильный старый романтик и не думал отказываться от любви. В следующем году он женился на Екатерине Парр. Она была реформисткой, что знаменовало отход от религиозного консерватизма Говардов и их сексуальных измен, однако Генрих по-прежнему, в зависимости от настроения, продолжал колебаться между католицизмом и протестантизмом, заставляя всех, в том числе новую королеву, периодически опасаться за свою жизнь.
Судя по всему, Екатерина была умной и отзывчивой женщиной, которой удалось сделать так, что король – даром что дряхлая развалина – вновь ощутил себя обожаемым и любимым. Кроме того, она помогла ему достичь примирения со всеми его детьми. Его дочь от Анны Болейн ранее была исключена из числа наследников и объявлена актом парламента незаконнорожденной – как и ее единокровная сестра принцесса Мария, но согласно 3-му Акту о престолонаследии, принятому в 1543 году, все дети короля от различных браков были узаконены и возвращены в очередь на престол.
Такая вот большая и крайне сложноустроенная семья. Теперь у каждого из них были одинаковые права наследования – как если бы все они родились от одной королевы. Первым шел Эдуард, потому что был мальчиком, а за ним следовали девочки, начиная с Марии и заканчивая Елизаветой. И ровно так все и произошло: все они правили друг за другом и все умерли бездетными. Тюдоровская линия, которую Генрих во что бы то ни стало пытался укрепить, в любом случае была обречена.