Средние века закончились! Полагаю, вы понимаете, что это упрощение. У Средневековья не было определенной даты окончания. Тем не менее оно закончилось и при этом все еще продолжалось. Таким образом, в какой-то момент более раннее состояние было вытеснено более поздним. И если вам требуется выбрать один конкретный год в этом постепенном процессе, 1485-й выглядит вполне разумным вариантом, если бы не один минус: его традиционно считают концом Средневековья, так что к вам сразу же выстроится очередь из историков, желающих объяснить, почему это неверно, – чего нельзя сказать о других годах, которые могут быть предложены с гораздо меньшей степенью обоснованности, например 112 г. до н. э. или 1978-й.
Есть повод для радости. Ветер перемен, вот он. В Средиземноморье (где всегда лучше – что тогда, что сейчас) уже вовсю веет Ренессансом. Картины постепенно становятся менее криворукими. Знаменитый портрет Генриха VII довольно реалистичен, хотя странно, что король изображен как бы сидящим за столиком с руками, свесившимися с краю, словно селебрити на Blankety Blank[98]. В 1476 году Уильям Кекстон установил первый в Англии печатный станок, благодаря чему книги стали доступны грамотным массам.
Однако главные перемены еще впереди, и именно поэтому объявить о конце Средневековья так непросто. В то время никакого конца не ощущалось. В следующем столетии произойдет увеличение городов и стремительный рост торговли, промышленности и населения. Товары типа стеклянной посуды и стульев, которые прежде могли себе позволить лишь сверхбогатые, окажутся по карману и просто сколько-нибудь обеспеченным людям. Феодализм уходит в прошлое, и наступает эпоха буржуазии. Но вы вряд ли почувствовали бы приближение этих изменений, особенно если в это самое время были заняты сбором искромсанных тел после битвы при Босворте.
Тем не менее в самой природе королевской власти произошел фундаментальный сдвиг. После окончания Войны Роз это становилось все очевиднее. Королевская власть ослабла. Люди перестали верить в нее так, как верили прежде. Долгосрочные последствия этого сдвига, такие как свобода и демократия, оказались прекрасны, а вот насчет краткосрочных так, пожалуй, не скажешь.
Возникнув в «Темные века» из пропасти беззакония, разверзавшейся по мере упадка Римской империи, концепция королевской власти со временем стала восприниматься как нечто вечное, прочное и божественное. Король просто был, и все. Долгое время в короля его практически автоматически превращал ритуал коронации и помазания. Затем концепция немного поменялась, и на первый план вышло место кандидата в очереди престолонаследников, определяемое принципом первородства, тогда как процедура с реквизитом в виде металлического обруча и нескольких капель елея, которые размазывает по груди монарха архиепископ, оказалась оттеснена на периферию. Так или иначе, все проникались чувством, что король – это не просто обычный человек. Он обладал некой неизъяснимой особенностью.
Но отвратительная манера узурпировать власть законных королей, которую в XIV веке усвоила английская королевская семья, стала подрывать это ощущение исключительности. Все знали, что Генрих Тюдор был на троне человеком случайным, – все, включая самого Генриха. По крови он подходил на эту должность меньше, чем любой из правителей со времен Гарольда Годвинсона, и при этом он не обладал знаниями и опытом Гарольда, чтобы хоть как-то компенсировать шаткость своих притязаний. Даже если бы он прекрасно справлялся с обязанностями короля – а после Босворта на это надеялись все, – это еще больше ослабило бы институт монархии. Это стало бы глумлением над сложившимися с незапамятной старины представлениями о том, кому и кем надлежит править. Если такое право есть у Генриха Тюдора, оно есть у каждого.
Несколько лет назад в одном из выпусков «Весьма интересно»[99], в котором участвовал и я, Стивен Фрай объяснил, что почти все жители Западной Европы являются прямыми потомками Карла Великого, а почти все жители Великобритании – прямыми потомками Вильгельма Завоевателя. Это были факты, опирающиеся на крайне высокую статистическую вероятность: у ныне живущего человека английского происхождения непременно найдутся двое родителей, четверо дедушек с бабушками, восемь прадедушек и прабабушек и т. д. Отмотаем время на десять веков назад, и число его предков достигнет примерно восьми миллиардов, что во много раз превышает общее число людей, живших в ту эпоху на планете, не говоря уже об Англии с Нормандией. Таким образом, каждый ныне живущий человек должен быть потомком человека, жившего тогда, по множеству самых разных линий, а не только по одной. Поэтому вероятность того, что любой человек с английскими корнями не является потомком Вильгельма хотя бы по одной из этих линий, настолько ничтожна, что это практически исключено.
Королевская кровь просачивается во все щели. Достаточно спросить Ричарда III после того, как он помыл полы в Тауэре, уж он-то все знает об этом. Как только принцип первородства исчезает и о королевской власти начинают рассуждать в стиле Генриха Тюдора, в жилах которого текла лишь крошечная доля династической крови, само понятие королевского происхождения теряет смысл. Короли превращаются в то, с чего они начинали, – в диктаторов. Люди более не считают королей законными, и сами короли больше не черпают вдохновение в своей законности. Уверенность правителей в себе начинает таять, а вместе с ней тает и доверие людей к правителям. Людьми начинают управлять не с их согласия, а посредством страха. Это уже гораздо менее приятно.
На первый взгляд, странно говорить так о начале эпохи Тюдоров – пожалуй, самой прославленной эпохи английской монархии. Однако большую часть этой славы составляют картины и дворцы, которые они оставили после себя. Ренессанс транслировал образы Генриха VIII и Елизаветы I в ночную тьму, как летучая мышь испускает ультразвуковой сигнал. Но эта проекция царственного великолепия и мощи – не более чем способ скрыть свою слабость. Они не были Плантагенетами, и они знали об этом. Своим успешным правлением они доказали, что принадлежность к династии никогда и ничего по-настоящему не значила.
Самым интересным следствием этого нарастающего ощущения слабости королевской власти стало появление нового типа претендентов на трон – обычных людей из народа. В первой половине правления Генриха таких нашлось двое. Нет, они не признавали себя обычными людьми из народа, а заявляли, что принадлежат к дому Йорков. Однако это была ложь.
Первый утверждал, будто он Эдуард, граф Уорик, при этом он никак не мог быть им, потому что граф Эдуард Уорик на тот момент еще был жив и находился в Лондонском Тауэре. Второй заявлял, что он якобы герцог Ричард Йоркский, младший брат Эдуарда V, но и это было невозможно, потому как Ричард тоже находился в Лондонском Тауэре – правда, уже неживой. Их настоящие имена – Ламберт Симнел и Перкин Уорбек, и оба они доставили немало хлопот.
Симнел, которого обучал и наставлял в искусстве обмана один оксфордский священник, объявился в Ирландии, где все, похоже, поверили его легенде. Он был коронован под именем Эдуарда VI в кафедральном соборе Дублина золотым венцом, который они стянули со статуи Девы Марии. Его главным покровителем и кукловодом был Джон де ла Поль, граф Линкольн, – внук того самого де ла Поля, фаворита Генриха VI. Что более важно, это был племянник Эдуарда IV и Ричарда III (его мать приходилась им сестрой).
В июне 1487 года они вторглись в Англию с довольно большой армией, которую разгромила еще бóльшая армия Генриха VII в битве при Стоук-Филд. Линкольн погиб в бою, а Симнела король помиловал, дав ему работу на королевской кухне, за что тот испытывал к нему искреннюю благодарность. Однако необычно вот что: тот факт, что Симнел на самом деле не был представителем дома Йорков, похоже, не имел значения для тех, кто его поддерживал, а ведь некоторые из них сами принадлежали к этому дому. Они охотно согласились попробовать усадить его на трон, хотя абсолютно никаких прав на это у него не было. Как оказалось, это обстоятельство вовсе не дисквалифицировало его в качестве претендента. Они были опасно близки к мысли, что король – это просто какой-то парень с золотой штукой на голове.
Попытки Уорбека завоевать трон доставили Генриху еще больше хлопот, хотя на этот раз ему не пришлось сражаться в битве на английской земле. На протяжении 1490-х годов Уорбек разъезжал по континентальной Европе, где ему удалось заручиться поддержкой короля Франции, вдовствующей графини Бургундской Маргариты (сестры Ричарда III и тети того, за кого себя выдавал Уорбек), Максимилиана Габсбурга, которому вскоре предстояло стать императором Священной Римской империи, и Якова IV, короля Шотландии. Весьма представительная компания. В 1492 году Генрих вторгся во Францию фактически с единственной целью – заставить Карла VIII прекратить поддерживать Уорбека. В итоге он, подобно Эдуарду IV семнадцатью годами ранее, согласился уйти в обмен на выгодный договор и контрибуцию.
Но угроза со стороны Уорбека по-прежнему сохранялась – где бы тот ни появлялся, люди величали его Ричардом IV. Как и все конспирологические теории, эта начала разрастаться просто потому, что ее невозможно было вытоптать до конца. Нескольких придворных Генриха, в том числе сэра Уильяма Стэнли, разоблачили как тайных йоркистов и обезглавили. Но сам Уорбек йоркистом не был: обычный парень с улицы. Должно быть, многие это понимали. Где был этот Ричард Йоркский в годы правления Ричарда III и почему он еще жив? Как ему удалось объявиться на международной сцене спустя восемь лет после своего исчезновения? Во всем этом не было бы особого смысла, если бы не контекст: сомнительные притязания Генриха VII на королевское достоинство. И раз Генрих Тюдор может взять и объявить себя королем, то почему этого не может сделать кто-то еще?
Осенью 1497 года, после попытки поднять восстание в Корнуолле, Уорбека наконец схватили. Его доставили в Тауэр, где с ним обращались довольно гуманно и содержали вместе с графом Уориком – тем самым, за которого пытался выдать себя Ламберт Симнел. Уорик и Уорбек сформировали своего рода безумный тандем и решились на совместный побег. Их неудачная попытка в 1499 году закончилась тем, что обоих казнили. Уорика как истинного представителя королевской семьи обезглавили на Тауэр-Хилл, а вот Уорбек, который давно успел признаться, что является обычным искателем приключений из Голландии, был вынужден путешествовать эконом-классом: его повесили в Тайберне.
Генрих Тюдор был коронован с надлежащим величием в октябре 1485 года. Это произошло до его женитьбы на Елизавете Йоркской – чтобы всем стало ясно: у него есть законные права на трон по линии Ланкастеров и ему не нужно ее разрешение или родословная, чтобы быть королем. Это важный момент, который следовало подчеркнуть, – и особенно потому, что на самом деле это не так.
Он принял алую розу как символ дома Ланкастеров. Эта эмблема прежде почти не использовалась, притом что белая роза уже успела стать символом дома Йорков. Но Генрих принял ее в момент своего восшествия на престол, потому что готовился ввести в качестве эмблемы новую розу сразу после своей женитьбы на Елизавете Йоркской, коронация которой состоялась в 1486 году. Это была роза Тюдоров – причем бело-алая. Именно таким образом Генрих намеревался позиционировать дом Тюдоров: как слияние двух враждующих партий старого дома Плантагенетов в новую королевскую династию, которая черпает свою легитимность из обоих источников. Подчеркивая этот аспект, он затушевывал другой – то, что легитимности из каждого источника в отдельности явно недоставало.
Он был далеко не дурак: осмотрительный, умный – и одновременно недоверчивый и алчный. В первую половину своего правления он показал себя энергичным и проницательным стратегом – расправляясь с самозванцами и заключая дипломатические браки. Он женил своего старшего сына Артура на Екатерине Арагонской, дочери соправителей Испании Фердинанда и Изабеллы, а свою дочь Маргариту выдал замуж за короля Шотландии Якова IV. Я с подозрением отношусь к фразе «трудно переоценить последствия…», потому что переоценивать очень легко – именно поэтому мы то и дело слышим такие выражения, как «газиллион долларов» и «…навсегда изменило весь мир». И все же, если вы попытаетесь переоценить последствия двух этих браков, вам как минимум придется немножко попотеть.
А вот начиная с 1502 года дела у Генриха пошли наперекосяк. В том году умер Артур, принц Уэльский, оставив единственным наследником десятилетнего Генриха, герцога Йоркского. Чуть позднее, в 1503 году, при родах умерла королева. Генрих, который практически ни с кем не был особенно близок, явно любил своего сына и жену, и две эти трагедии сокрушили его. Он погрузился в еще большую паранойю и стал отчаянным скупердяем.
В царствовании Генриха удивляет то, что ему удалось стабилизировать положение, несмотря на почти полное отсутствие доверия между ним и его магнатами. После десятилетий гражданской войны политическое сообщество готово было довольствоваться любым правителем, если только он не запредельно кровожаден. В отношении дворян, вызывавших у него подозрения, кровожадность Генрих проявлял редко – и, как правило, ограничивался проявлениями корыстолюбия. За предполагаемые проступки он накладывал на них огромные штрафы, а затем говорил, что они обязаны выплатить только часть суммы, а остальное будут ему просто должны. Таким образом, множество представителей аристократии удерживалось в положении вечных должников перед короной. Это делало их мнительными и бедными, зато мало кому из них приходилось всерьез опасаться за свою жизнь.
Своей скупостью Генрих VII напоминает Эдуарда II. В обоих случаях накопленные этими королями сокровища внушали им ощущение безопасности. В обоих случаях они ошибались, хотя Генриху VII так и не пришлось самолично в этом убедиться. Деньги были важны для правителей, и с тех пор мало что изменилось, но, как и в наши дни, более важным вопросом был кредит – как в финансовом, так и в политическом смысле, и эти два понятия шли рука об руку.
Монархи, пользовавшиеся доверием и умело управлявшие парламентом, получали доступ к финансам. Им не обязательно было запасаться наличными, потому что они могли брать деньги в долг. Будучи стабильными лидерами, они умели пользоваться огромными ресурсами целой страны, а не только короны и двора. Ричард I, Эдуард I и Эдуард III тратили колоссальные суммы, но, будучи надежными лидерами и полководцами, они занимали прочное – как правило – финансовое положение. Лишь потерпев неудачу в качестве лидеров – вследствие похищения, утраты поддержки магнатов в войне за Гасконь и старческого слабоумия соответственно, – они начали испытывать финансовые проблемы.
А вот Генриху VII от собственно денег было мало проку. От проблемы утраты доверия со стороны магнатов, а следовательно, и потери доступа к кредитам он не смог бы откупиться, даже если бы возникла такая необходимость. Но она не возникла. В конечном счете в отсутствие каких-либо очевидных альтернатив магнаты были готовы и дальше поддерживать вымогательства Генриха – особенно учитывая, что к тому моменту, когда он по-настоящему принялся закручивать гайки, его здоровье серьезно пошатнулось. Они терпеливо ждали его ухода, и 21 апреля 1509 года Генрих умер королем. Он был богат, одинок и нелюбим.