Генрих VI никогда не видел своего отца, но если б даже и видел, то не смог бы его вспомнить. И не потому, что он был бестолковым, хотя он был бестолковым, а потому что, когда его отец умер, ему было всего восемь месяцев. Ситуация была далека от идеала: король Англии – младенец, а король Франции – психически болен и вот-вот умрет, после чего младенец станет королем еще и Франции. Кто вообще придумал эту систему?
Придумал ее Генрих V, и, к счастью, даже в предчувствии смерти у него было достаточно времени, чтобы как-то разрешить эту коллизию. И достаточно сил. Не уверен, что я сам, умирая от дизентерии, смог бы собраться с силами и позаботиться о… да хоть о чем-нибудь, кроме следующего мучительного похода на горшок. Ну так я и не ярый католик, а скорее агностик, поэтому, в отличие от Генриха, не очень-то убежден в том, что, попав в загробную жизнь, тут же получу нагоняй от святого Петра за то, что пренебрегал своими геополитическими обязанностями.
Генрих назначил старшего из оставшихся у него братьев – Джона, герцога Бедфорда, человека рассудительного и способного, – единоличным ответственным за ведение дел во Франции и продолжение войны с арманьяками. Своему более сумасбродному брату Хамфри, герцогу Глостеру, он поручил не столь единоличное руководство Англией и заботу о своем малолетнем сыне. То есть план-то существовал, но ситуация, как и всегда при несовершеннолетии короля, была весьма деликатной – а этому несовершеннолетию предстояло затянуться надолго, ведь король взошел на престол в нежном возрасте ноля лет.
Однако главный парадокс несовершеннолетия Генриха VI состоял в том, что это оказался самый успешный период его правления. В целом дела шли не то чтобы великолепно, но и не совсем провально. А вот остальная часть его царствования стала полной катастрофой. В самом начале для управления Англией был назначен регентский совет, и, несмотря на некоторые разногласия между Глостером и двоюродным дедом короля кардиналом Бофортом, власти в большинстве случаев принимали компетентные решения.
Странно, что никто не воспользовался возможностью оспорить право малолетнего короля на престол. Харизма Генриха V, похоже, развеяла все сомнения в легитимности династии Ланкастеров. По крайней мере, в Англии Генриха VI считали бесспорно законным королем. К выдающимся способностям ребенка это отношения не имело. Так получилось в силу того, что многие питали искреннюю преданность Генриху V и чувствовали, что его блестящее царствование, а следовательно, и вся его династия угодны Богу.
Ближе к концу правления Генриха VI вопросы о его легитимности вновь возникли, что возымело катастрофические последствия, но его поразительно стабильное несовершеннолетие показывает, что появления вопросов этих можно было избежать. Узурпация власти Генрихом IV ослабила монархию, но успехи Генриха V значительно смягчили нанесенный ущерб. Потребовалась вопиющая некомпетентность Генриха VI, чтобы вновь обнажить все эти раны. Будь он хоть вполовину порядочным правителем, сомнения в правопреемстве Ланкастеров, вероятно, никогда больше не возникли бы.
Страной, бесспорным королем которой Генрих точно не являлся, была Франция. Карл VI умер в октябре 1422 года, и предполагалось, что с этого момента Генрих стал ее королем, при этом сын Карла, тоже Карл, ранее называвший себя дофином, теперь считал себя королем Карлом VII. Ход событий подтвердил именно его правоту.
Хотя и не сразу. Герцог Бедфорд отлично справлялся с продолжением дела своего брата. В 1424 году он одержал ошеломляющую победу в битве при Вернёе, разгромив гораздо более многочисленную армию французов и шотландцев (которые к тому времени стали почти неразлучны с французами – отличная работа, Эдуард I!) и просто перебив их одного за другим. События продолжали складываться в пользу англичан до начала 1429 года, когда на сцене появилась Жанна д’Арк.
Мне кажется, Жанна д’Арк была причудливым воплощением неизбежного исторического процесса. Словно бы Бог, Судьба или Случай – великий режиссер-постановщик истории на небесах – почувствовал необходимость добавить в предсказуемый сюжет некий финт. У Англии не было ни сплоченного руководства, ни финансовых средств, ни международного влияния, достаточных для того, чтобы захватить и удержать Францию. Это было похоже даже не на змею, проглотившую баскетбольный мяч, а на лису, пытающуюся поймать и съесть бегемота. Положение Англии в любом случае должно было ухудшиться, но юная французская крестьянка, которой являлись святые и которая, облачившись в доспехи, встала во главе французской армии, пока дофин наблюдал за этим с выражением скептического недоумения, постепенно сменявшегося изумлением, – гораздо более увлекательный способ разыграть этот сюжет.
Если вы привыкли смотреть на историю преимущественно сквозь призму английских или британских интересов, фигура Жанны д’Арк вызывает определенный дискомфорт. Ее роль в событиях подчеркивает правоту Франции и неправоту Англии. Она – живой упрек недостойным и нереалистичным амбициям и по-настоящему может нравиться, только если смотреть на историю с французской точки зрения. Остается лишь махнуть рукой – «это их персонаж», – ну пусть себе развлекаются, нам-то что.
Но в то время англичане смотрели на вещи иначе. Проблема с личностями, олицетворяющими собой неотвратимые исторические процессы, заключается в том, что, в отличие от самих процессов, их можно убить. Именно это англичане с ней и сделали, после того как их бургундские союзники захватили Жанну в плен и передали ее в обмен на 10 тысяч турских ливров, что в пересчете на сегодняшние деньги составляет весьма кругленькую сумму.
Англичане вовсе не считали ее воплощением неотвратимого исторического процесса. Они полагали, что она просто назойливая дрянь, или, иначе говоря, еретичка. Ее признали виновной в ереси по решению крайне сомнительного суда с участием множества лояльных Англии священников. А затем, в 1431 году, ее сожгли на костре. Двадцать пять лет спустя приговор был отменен, а в 1920 году она была канонизирована. Такого рода траекторию посмертной римско-католической респектабельности можно назвать «Сэвил наоборот»[89].
Убийство Жанны по приговору суда никак не сказалось на возрождении национального духа и военных успехах французов. В 1429 году в ее присутствии в Реймсском соборе уже прошла коронация бывшего дофина королем Карлом VII. Это событие ускорило коронацию Генриха VI королем Англии в Вестминстере, которая состоялась в том же году, а в декабре 1431 года, несколько запоздало, он короновался королем Франции в Париже. Французских королей обычно не коронуют в Париже – это происходит в Реймсе, поэтому мероприятие выглядело неуместным, да и было, по сути, таковым. Вскоре десятилетний Генрих вернулся в Англию и больше никогда на французскую землю не ступал.
Английские неудачи следовали одна за другой. В 1435 году герцог Бедфорд умер, а бургиньоны перешли на другую сторону. В 1436 году французы отвоевали Париж. К 1449 году в руках французов вновь оказались Руан и большая часть Нормандии, а в 1453 году, после битвы при Кастийоне, под их натиском пала Гасконь. Эта территория находилась под властью королей Англии 299 лет. Но теперь все было кончено. У англичан остался только Кале.
Эта катастрофа стала для Генриха VI сигналом к потере рассудка. Как я уже говорил, его жизнь поразительно похожа на жизнь его деда по материнской линии и предшественника в роли недееспособного короля Франции – Карла VI. Но психический срыв Генриха был значительно менее динамичным, чем регулярные припадки его деда, и в то же время более своеобразным. Генрих впал в абсолютную апатию. Он просто замер, остановился, перестал общаться с другими людьми. Он погрузился в кататонический ступор, вызванный шоком от последнего поражения во Франции. Его приходилось кормить, мыть, переносить из комнаты в комнату. Без посторонней помощи он мог только дышать, и не более того.
Такая реакция довольно необычна, но, с другой стороны, она показывает, что понял-то он все правильно. Дела в его королевстве пошли сильно не в ту сторону, и психический срыв был, по крайней мере, признанием серьезности ситуации. Для него как для правящего монарха это был катастрофический провал, но, как ни парадоксально, его впадение в состояние, когда он, казалось, не понимал, что творится вокруг, стало одним из немногих признаков того, что он осознавал происходящее.
До этого момента он показал себя отвратительным королем. После смерти герцога Бедфорда в стране образовался вакуум власти. Бедфорд был по-настоящему хорош. Он действовал как король, и не в том смысле, что он зазнался: он уравновешивал конкурирующие интересы, храбро сражался и компетентно управлял делами. Люди доверяли ему, и без него никто толком не знал, что делать. Не было взрослого.
Поэтому они с надеждой взирали на короля, которому в 1435 году исполнилось всего тринадцать лет. То есть он тоже не был взрослым. Но он был коронован и помазан, и кто знает, вдруг ему досталась частичка магической, даруемой Богом харизмы и компетентности? В этом заключался шанс, и от этого зависела функциональность всей государственной системы. «Когда же мы сможем начать делать вид, что маленький Генрих способен справиться со своими обязанностями?» – задавались вопросом магнаты.
Ответ был – в 1437 году. Генриху исполнилось пятнадцать. Конечно, немного рановато, но, откровенно говоря, с этим еще можно было совладать. Отец его был ненамного старше, когда проявил себя умелым военачальником, командуя войсками в битве при Шрусбери. Эдуард III уже в подростковом возрасте продемонстрировал целеустремленность и способность быть политическим деятелем. Не исключено, обладай Генрих VI хоть какими-то королевскими дарованиями, он смог бы справиться с некоторыми задачами и в пятнадцать лет. Но у него их не было, поэтому он не смог. Чаемый день так и не настал.
Кто же мог стать тем неуловимым взрослым? Генрих возложил – типичная манера слабых королей – все свои надежды на фаворита: в данном случае – на Уильяма де ла Поля, графа Саффолка. Это вызвало негодование и ревность у других крупных магнатов, таких как герцог Глостер и Ричард, герцог Йоркский, что, в свою очередь, усилило зависимость де ла Поля от благосклонности короля, причем сам де ла Поль это прекрасно понимал. Необходимость защищаться от нападок озлобила его, и в 1447 году он выступил против Глостера, который стоял следующим в очереди на престол, но к тому времени по большей части отошел от общественной жизни. Де ла Поль добился его вызова в парламент по обвинению в государственной измене. Арестованный Глостер умер от инсульта до рассмотрения дела по существу.
В конце концов де ла Поль попал в опалу. В 1450 году выяснилось, что на переговорах о браке короля с Маргаритой Анжуйской (бракосочетание состоялось в 1445 году) он согласился на передачу графства Мэн Карлу VII. На тот момент это была катастрофическая новость, ведь Англия и так постоянно теряла свои континентальные территории, и кончилось все тем, что парламент приговорил его к смертной казни, которую, правда, по воле короля заменили изгнанием. Однако корабль, перевозивший его в заморскую ссылку, был перехвачен группой вооруженных людей, которые все-таки казнили его.
Пусть Генрих толком и не правил, но его странный и затяжной ступор 1453 года сам по себе представлял проблему. Правящие клики, группировавшиеся вокруг его неуклюжей и пугливой фигуры, – сначала клика де ла Поля, а затем Эдмунда Бофорта, герцога Сомерсета, – не имея другой поддержки, опирались на сознательное согласие короля. Короли пользовались большим авторитетом, и, если эти министры не имели возможности сказать: «Итак, Ваше Величество, давайте сделаем вот что» – и выжать в ответ хотя бы робкое «да», их власть лишалась легитимности. Они очень долго надеялись, что он придет в норму, и пытались добиться от него хоть каких-то признаков жизни – шевеления пальцем ноги или отрыжки, – чтобы определиться с решениями по таким вопросам, как, например, кандидатура следующего архиепископа Кентерберийского, но безрезультатно. Это было немного похоже на историю с осьминогом, которого посадили предсказывать результаты чемпионата мира по футболу, разве что осьминог выглядел значительно более динамичным.
Нужно было что-то делать. Дети у монарха отсутствовали, хотя королева уже была беременна, а следующим в очереди на престол стоял Ричард, герцог Йоркский. Годился ли он, чтобы стать тем самым взрослым, которого все искали? Ему был сорок один год, и после смерти Бедфорда он командовал английскими войсками во Франции. Возможно, он мог бы им стать. По крайней мере, на это надеялись. После некоторого количества охов и вздохов – после того, как королева родила здорового мальчика, которого король, пребывавший в своем странном трансе, никак не мог даже признать, – герцога Йоркского назначили лордом-протектором королевства.
Йорк. Вам это о чем-нибудь говорит? Я имею в виду не принца Эндрю – эта история ужасна по-своему. Йорк, о котором идет речь, – это тот самый герцог, о котором я уже как-то упоминал: он переименовал себя в Плантагенета, чтобы подчеркнуть свое королевское происхождение. Происхождение на самом деле было весьма королевским – он был прямым потомком предыдущего герцога Йорка, сына Эдуарда III и младшего брата Джона Гонта, а также герцога Кларенса, еще одного сына Эдуарда III и старшего брата Джона Гонта. Эта запутанная, скучная и почтенная родословная послужит импульсом для множества событий, в ходе которых в течение последующих нескольких десятилетий погибнет немалое число людей.
Конкретная причина их убийства называется Войной двух Роз. Она развернулась между Белой розой, представляющей Йорков, и Алой розой, представляющей Ланкастеров. Если вы не хотите знать, кто выйдет из нее победителем, избегайте смотреть на футболку сборной Англии по регби в течение следующих нескольких минут. Розы сами по себе не могли сражаться – они столь же бездеятельны, как и вялый король Генрих. Тем не менее их колючки в состоянии пустить кровь, а аристократия была полна колючек.
Историки скажут вам, что на самом деле эту войну нельзя называть Войной Роз, но это смешно, потому что, как ни крути, именно так она и называется. Они имеют в виду, что ни в ту эпоху, ни еще долгое время спустя она не называлось Войной Роз, и они очень сильно преувеличивают значение этого факта. Использовать современную событиям терминологию вовсе не обязательно. Древние египтяне не называли пирамиды пирамидами, но это не значит, что пирамиды ими не являются.
Итак, эта война (или войны – иногда используется множественное число, потому что боевые действия шли с перерывами) велась между двумя фракциями королевской семьи: одну возглавлял герцог Йоркский, а номинальным предводителем другой был король Генрих, принадлежавший к дому Ланкастеров, а также королева Маргарита. Плюс к ним примкнула целая группа людей, имевших отдаленные королевские корни и желавших казаться более королевскими, чем то было на самом деле. Это всевозможные потомки – разной степени легитимности – Джона Гонта (который, напомню, был герцогом Ланкастерским), и большая часть из них носила фамилии Бофорт или Тюдор.
Готов поспорить, что последнее слово вы где-то уже слышали, даже если к Йорку вы остались глухи. Да, к этому моменту Тюдоры уже вовсю ерзали, ожидая своего выхода на историческую сцену. Это произойдет совсем скоро и позволит мне завершить эту книгу их эпохой, которой и без того посвящено немало телеэфира. Это будет забавно и даст вам возможность вспомнить знакомый стишок: «Разведена, обезглавлена, умерла. Разведена, обезглавлена… и снова здравствуйте!»[90] Но сначала нужно разобраться с Войнами Роз. О них снято меньше телепередач – возможно, потому, что это крайне запутанная история, в которой отсутствует внятная сюжетная линия.
Зато Шекспир часто использовал эти войны в качестве материала для своих пьес и обращался с ним куда как ловко – ну так он, как известно, был очень хорошим писателем. При этом по полной программе использовать истории про Тюдоров он не мог – потому что всю первую половину его карьеры те находились у власти и проявляли крайнюю обидчивость, если только их не описывали в настолько приторно льстивой манере, что смотреть на это было бы невыносимо для любого, чья фамилия не Тюдор. В конце жизни он стал соавтором пьесы о Генрихе VIII – в то время страной правили Стюарты, так что это сошло ему с рук, – но шедевром эту пьесу не назовешь. Полагаю, создателю Фальстафа было непросто писать об эпохе, когда королем был этот визгливый, много пьющий толстяк. Это нарушает гармонию мира – примерно как Дэл Бой, внезапно ставший миллионером[91].
Итак, приступим к делу. Вернемся в 1454 год, когда Ричард, герцог Йоркский, только что назначен лордом-протектором королевства: на тот момент он ничем не выдавал своего стремления стать королем, несмотря на то что в очереди на престол его обошел недавно родившийся королевский ребенок, которого самый главный королевский ребенок, Генрих, в силу своей невменяемости, просто не заметил.
Йорк управлял страной довольно разумно, хотя и не смог удержаться от ареста Эдмунда Бофорта, герцога Сомерсета, которого посадили в Лондонский Тауэр. Сомерсет руководил государством с тех самых пор, как де ла Поль сложил голову в своих морских путешествиях, и Йорк считал его изменником и мерзавцем, который подвел короля и королевство. Набор претензий оставался все тем же – как в старые добрые времена, до узурпации Генриха IV: все сводилось к тому, что королю-де «давали плохие советы», что его «обманули» или «предали», – а мысль о том, что нужно просто избавиться от него и поставить другого короля, еще не вернулась в повестку дня.
Перематываем чуть-чуть вперед: Генриху становится лучше. Ура? Нет. Пока он не мог двигаться, вреда от него было меньше. Но начиная с Рождества 1454 года он снова на ногах – и опять принялся портить все что можно. Однако с этого момента его все сильнее опекала/направляла/контролировала королева. Судя по всему, она искренне его любила, но в то же время ей очень хотелось, чтобы их сын а) унаследовал трон и б) не был убит. Несмотря на сноровку и решительность, проявленные ею в достижении этой цели, она потерпела неудачу по обоим пунктам.
Как только король достаточно поправился, чтобы приступить к самостоятельному приему пищи и вновь зациклиться на своих планах относительно Итонского колледжа (который – если вы ищете еще одну причину его не любить – сам он и основал), королева Маргарита захватила Йорк и выпустила Сомерсета из тюрьмы, чтобы тот вновь встал у руля. Прежняя команда Генриха вернулась к государственным делам, а Йорк отправился на север, где принялся плести интриги в компании своих союзников Невиллов.
Невиллы были прекрасной парой. Их обоих звали Ричард Невилл, и один был отцом другого. Отец был графом Солсбери, а сын – графом Уориком, и обоих это вполне устраивало. Вопреки географическому расположению соответствующих графств, главной их опорой был север Англии, где они соперничали с Перси за звание самых важных аристократов региона. Йорк и Невиллы (звучит как название музыкальной группы 1950-х годов) начали собирать армию, и власти запаниковали.
В мае 1455 года встревоженный Сомерсет объявил о проведении большого совета в Лестере и созвал всех, включая Йорка и Невиллов, которым было строго-настрого предписано вести себя прилично. Но они не подчинились. Они перехватили короля по дороге, в Сент-Олбансе, где произошло вооруженное столкновение – нечто среднее между небольшим сражением и крупной потасовкой. Сомерсет был убит, как и Генри Перси, 2-й граф Нортумберленд (извините за использование порядкового номера, но из девяти Перси, которые были графами Нортумберлендскими в период, охватываемый этой книгой, восемь носили имя Генри – седьмого же звали Томас!). Йорк и Невиллы остались довольны, а короля схватили и доставили обратно в Лондон.
Йорк по-прежнему заявлял, что не собирается быть королем, и торжественно передал корону Генриху. Смысл жеста был следующим: «Ты можешь оставаться на троне, но делами, с твоего позволения, буду управлять я, потому что ты полный идиот». Однако человеком, который действительно стал управлять делами, оказалась королева Маргарита – далеко не идиотка и вдобавок страстная ненавистница Йорков, – поэтому их фракцию постепенно оттеснили на второй план, и они вновь принялись плести интриги.
Мы дошли до 1459 года, когда в Ковентри был созван парламент, но Й. & Н. туда не пригласили, потому что никто не был настроен на дискотеку. Нет, не поэтому. Причина в том, что целью парламента было принять «билли об опале» – такие указы, по которым человек объявлялся преступником без суда. Можете не сомневаться, Суэлла Браверман рано или поздно попытается вернуть эту практику[92]. Й. & Н. бежали из страны: Йорк отправился в Ирландию, а Невиллы – в Кале. Но летом 1460 года Невиллы вернулись с армией, нанесли поражение королевским войскам в битве при Нортгемптоне и захватили Генриха в плен. Королеве Маргарите удалось спастись.
В сентябре Йорк вернулся из Ирландии, но уже немножко другим. С этого момента он начал называть себя Плантагенетом. Он прибыл под гербом своего предка, герцога Кларенса, сына Эдуарда III. Попытки править в обход глупого короля ни к чему не привели, и ему это надоело. На заседании парламента в октябре он заявил примерно следующее: «Да, я признаю, что собираюсь стать королем. Хоть убейте».
И они это сделали. Два месяца спустя. Он напрасно дал сражение – его последний отчаянный жест до сих пор напоминает миллионам о цветах радуги[93]. В сражении при Уэйкфилде 30 декабря армия Ланкастеров под предводительством герцога Сомерсета (сына того, кто погиб при Сент-Олбансе) разгромила войска, которыми командовали Йорк и старший Ричард Невилл. Йорк погиб в бою, а Невилл, которому удалось бежать, был той же ночью обнаружен – и обезглавлен.
Нет. Никоим образом. Открытое заявление Ричарда о своих притязаниях на трон коренным образом изменило цели йоркистов. После триумфов Генриха V политическая нация изо всех сил пыталась делать вид, будто королевский престол неприкосновенен. Легитимность Генриха VI, идея о том, что право на корону даровано ему Богом, не подвергалась сомнению на протяжении всего его несовершеннолетия и последовавшего за ним немощного царствования. Несмотря на его неудачи во Франции, крах правопорядка, целый год с небольшим, когда он представлял собой всего лишь бесформенную жующую массу, и даже больше. Но билль об опале против Йорка стал последней каплей. Никто не забыл о том, как поступил Генрих IV. Он просто взял и сверг короля. Начиная с 1399 года у каждого магната в голове крутилась эта мысль: если дела пойдут совсем плохо, мы сможем это повторить. В этом и состоял теперь план йоркистов.
И у них появился новый кандидат: сын Ричарда Эдуард – лихой восемнадцатилетний юноша, чертовски хорошо владевший искусством боя. 2 февраля 1461 года в битве при Мортимерс-Кросс в Херефордшире армия Эдуарда разгромила ланкастерские войска под командованием некоего Оуэна Тюдора и его сына Джаспера Тюдора, графа Пембрука.
Кто все эти люди? Что ж – Оуэн был валлийским дворянином, прославившимся тем, что в 1428 году тайно женился на матери Генриха VI Екатерине Валуа. У них родилось потомство: Эдмунд, Джаспер, участвовавший в битве, и еще пара менее значимых для исторического процесса детей, и все они были единоутробными братьями и сестрами Генриха VI, что существенно отличало их от большинства отпрысков валлийской знати. Я представляю Оуэна этаким обаятельным парнем, кем-то вроде Ричарда Бёртона[94]. Эта битва стала финалом его переменчивой карьеры – он попал в плен и был обезглавлен в Херефорде, – но не карьеры Тюдоров.
Джасперу удалось уцелеть. Что еще важнее, старший сын Оуэна Эдмунд, граф Ричмонд, до своей смерти в 1456 году успел жениться на леди Маргарет Бофорт, дочери и племяннице герцогов Сомерсетских, и зачать с ней ребенка. В 1457 году она родила сына по имени Генрих, в жилах которого тек весьма необычный коктейль из королевской крови: помимо Тюдоров из Уэльса, он был прямым потомком французского дома Валуа по линии своей бабушки, вдовствующей королевы Англии, а также английского дома Плантагенетов по линии Бофортов, которые происходили от Джона Гонта. Все это может показаться слишком дотошным выпуском «Родословной семьи», но, в отличие от происхождения Дэнни Дайера, это в какой-то момент сыграет важную роль[95].
Однако момент этот настанет позже. Пока же победоносный Эдуард направился в Лондон на соединение с младшим Ричардом Невиллом, графом Уориком, который только что потерпел поражение во второй битве при Сент-Олбансе, потеряв при этом Генриха VI. Генрих всю битву просидел под деревом, распевая песни, а теперь вернулся к жене. Нимало не смущенный этой неудачей, 4 марта 1461 года Эдуард провозгласил себя королем.
Теперь их было двое. Вот черт!