Генрих V во многом похож на Эдуарда III. Они оба добились сенсационных военных успехов, главным образом во Франции. Оба отличались рыцарством с лицевой стороны, но при необходимости под ним обнаруживалась толстая подкладка боевого озверения. Оба своими успехами в войнах за рубежом способствовали росту английского национального самосознания. Оба поощряли использование английского языка и ускорили его превращение в язык всех сословий. Обоим нравилось оглушать своих магнатов и простолюдинов громом военных побед – чтобы те не чинили препятствий и без проволочек предоставляли средства для финансирования дальнейших войн. И оба утверждали, что являются законными королями Франции. Со стороны Генриха это было еще большим нахальством, чем со стороны Эдуарда, потому как, с определенной точки зрения, он и Англии-то даже законным королем не был.
Ключевое различие между ними заключается в том, что во французской войне Генрих сумел добиться гораздо большего, чем Эдуард, и это заняло у него менее десяти лет, в то время как Эдуарду потребовалось более полувека.
Видимо, Генриху это было нужнее. Для потомков он создал образ прославленного вождя, храброго, благочестивого, честного и преуспевающего, объединителя нации, способного пробудить в сердцах своих сторонников искреннюю преданность, – и в значительной степени этот образ соответствует действительности. Но эта его энергичная самопрезентация служила еще и отвлекающим маневром. Способом отбить охоту размышлять над тем, сколь хрупки его династические права.
Его отец узурпировал трон – родовая линия Плантагенетов, восходящая к Генриху II, прервалась. Генрих IV и Генрих V считаются представителями дома Ланкастеров, который является лишь «боковой ветвью» дома Плантагенетов. Эта династическая позиция выглядела гораздо слабее, чем позиция любого английского короля со времен Стефана, и очень напоминала ситуацию во Франции, все короли которой после смерти Карла IV в 1328 году происходили из дома Валуа, боковой ветви древней династии Капетингов. Слабость притязаний Валуа как раз и обеспечивала Эдуарда III главным поводом, чтобы заявлять, будто именно он является законным королем Франции, а не кто-либо еще из фактических ее правителей.
Из-за периодических приступов болезни у Генриха IV его сын во вторую половину царствования отца активно соучаствовал в управлении страной. Он хорошо помнил восстания и, будучи еще подростком, был ранен в битве при Шрусбери – стрела попала ему прямо в лицо. Говорят, именно поэтому на знаменитом портрете Генрих изображен в профиль, хотя это никак не объясняет его ужасную прическу. В целом он прекрасно понимал, насколько уязвимым было положение его семьи на троне. Внешняя экспансия, перенос военных действий во Францию – тот проверенный метод, с помощью которого он заставил всех забыть о безобразиях, связанных с голодной смертью Ричарда II, периодическими скандалами в парламенте и конфликтами с семейством Перси.
Вначале он энергично пытался свести на нет то подспудное напряжение, которое ощущалось в связи с узурпацией власти Ланкастерами. Он начал свое правление с того, что помиловал множество врагов своего отца и возвратил титулы, отнятые у семей участников восстаний. Кроме того, он распорядился перенести останки Ричарда II из Кингс-Лэнгли, куда Генрих IV с позором поместил их – рядом с останками презираемого Пирса Гавестона, в усыпальницу, которую Ричард сам спроектировал для себя в Вестминстере и где уже была похоронена его любимая первая жена. Этот последний шаг давал, среди прочего, еще одну возможность заявить: «Смотрите, Ричард действительно мертв!» – тем неисправимым конспирологам, которые по-прежнему готовы были следовать за любым проходимцем, пожелавшим объявить себя бывшим королем.
Самым громким триумфом Генриха V стала его победа в битве при Азенкуре, состоявшейся 25 октября 1415 года. Это последняя из трех крупнейших битв Столетней войны – наряду с битвами при Креси и Пуатье, – где значительно уступавшие по численности английские войска разгромили французов, и она же самая известная из них благодаря пьесе Шекспира «Генрих V», кульминацией которой она и является.
Раньше я получал огромное удовольствие от рассказов об этих победах, но со временем это прошло. Стал ли я добрее или же просто превратился в старого ворчуна? Не уверен, что моя неспособность и дальше испытывать шовинистический угар от средневековых сражений как-то помогает тем тысячам французов, которые погибли в результате колоссальных стратегических просчетов своих военачальников. Но я искренне надеюсь, что вы все еще способны этим наслаждаться и вам не мешают эмпатия и Брекзит.
Генрих высадился в Нормандии в августе того самого года и несколько недель осаждал крепость Арфлёр (не путать с Барфлёром, откуда за 205 лет до этого отплыл «Белый корабль», – он находится на другом конце Нормандии. Рядом с Арфлёром есть еще и Онфлёр, но никакого Бонфлёра рядом с Барфлёром нет, так что бесполезно искать здесь какую-то систему). В ходе осады английская армия впервые применила пушки, которые повредили стены города, но исход борьбы решила стратегия окружения и выжидания. 22 сентября город капитулировал, Генрих разместил в нем гарнизон, отметил, что изрядная часть его армии умерла от дизентерии, и задумался, что делать дальше. Видимо, ему казалось, что ценою огромных усилий он добился ничтожного результата.
Он решил двинуться на Кале, который уже находился в руках англичан, рассчитывая по дороге испортить жизнь множеству простых французов, а также избежать столкновения с французской армией, гораздо более многочисленной. Эта последняя надежда оказалась тщетной, и при Азенкуре состоялась битва.
Французская армия насчитывала от 15 до 25 тысяч человек и состояла в основном из тяжеловооруженной кавалерии, а английская – от 6 до 8 тысяч, преимущественно лучников. В ночь накануне битвы шел дождь, недавно вспаханная земля стала влажной и вязкой, и это обеспечило идеальные условия для того, чтобы французы двигались медленно, а англичанам было удобнее по ним стрелять. Также это было бы идеально, чтобы заснять французскую атаку на фото с длинной выдержкой, если бы такая технология уже существовала, однако на дворе по-прежнему стояла эпоха, когда, как замечено выше, выжидание нужного момента оказывалось смертоноснее пушек.
В силу этого французы продвигались медленнее, чем им того хотелось бы, и подвергались беспощадному обстрелу. Многие лошади, получив стрелу в круп, вставали на дыбы, начинали паниковать и топтать всех вокруг. Тем временем другие рыцари пробовали наступать с тыла, стараясь оттеснить разгоравшуюся смертельную рукопашную ближе к английским лучникам, но те были защищены вбитыми в землю кольями и могли беспрепятственно продолжать стрелять. Сражение стало напоминать скотобойню – правда, довольно трудоемкую и антисанитарную.
Тысячи французов были убиты (тогда как англичане потеряли всего пару сотен), и еще несколько тысяч попали в плен. Многие из них стали жертвами резни уже после битвы: Генрих обеспокоился, что французские резервы могут возобновить бой против его все еще уступавших по численности войск. Это прекрасный пример свойственной Генриху избирательности в совершении рыцарских поступков.
Пожалуй, самым важным последствием битвы стало следующее: среди погибших было много высокопоставленных французов, а многих из уцелевших ВИПов увезли в Англию, чтобы затем брать за них выкуп. Хотя выкупали не всех – так, Карл, герцог Орлеанский, оставался пленником в Англии целых двадцать пять лет. Одно это поражение ослабило Францию гораздо серьезнее, чем можно было бы подумать. После Азенкура Генрих оказался в гораздо более выгодной геополитической позиции, чем он был в ночь на 24 октября, когда его изможденные, больные и малочисленные войска вбивали колья в промокшую от дождя землю.
Франция еще до битвы при Азенкуре пребывала в ужасном состоянии. Правивший с 1380 года король Карл VI страдал тяжелым психическим расстройством. На престол он взошел ребенком, но уже через несколько лет после окончания регентства у него начались острые приступы умственной недееспособности. Это подтолкнуло крупных царедворцев к борьбе за власть, которая перетекла в гражданскую войну. По ее окончании Карл представлял собой жалкое и дезориентированное существо, о котором заботилась только его жена, а его сын был лишен наследства. Генрих VI, следующий король Англии, приходился ему внуком, и причина, по которой я написал эту пунктирную биографию Карла, заключается в том, что жизненный путь Генриха VI оказался почти идентичным.
Англия середины XV века – это Франция в его начале. Проблемы Карла были такого рода, который давал повод для стигматизации психически больных, от чего в наши дни все пытаются отказаться. «Люди, страдающие расстройствами психики, не носятся с криками, срывая с себя одежду, не гадят под себя и не отказываются мыться, понимают, кто они и кто другие люди, и не считают себя кем-то, кем они не являются!» А вот Карл VI, однако ж, совершал все перечисленное. Единственным стереотипным симптомом безумия, от которого Карл не страдал, было убеждение в том, что он король Франции. В тех немногих случаях, когда ему так казалось, это означало, что у него наступило временное просветление. Но гораздо чаще ему казалось, что он сделан из стекла, и в силу этого обстоятельства он вел себя с невротической осторожностью – чтобы случайно не разбиться.
Эти фантомные проблемы короля стали причиной серьезных реальных проблем огромной страны, абсолютным властителем которой он являлся. В течение долгих периодов государственными делами вынужден был заниматься регентский совет, во главе которого стояла его жена, королева Изабелла. Но внутри совета не прекращалась борьба двух группировок принцев и аристократов: бургиньонов, возглавляемых герцогом Бургундским, и арманьяков, во главе которых первоначально стоял Людовик, герцог Орлеанский (он был отцом герцога Карла, попавшего в плен при Азенкуре), а после его убийства в 1307 году – граф д’Арманьяк.
Убийство герцога Людовика стало событием, превратившим множество межличностных конфликтов во множество межличностных конфликтов с участием солдат. Королям Англии гражданская война во Франции пришлась как нельзя кстати. Генрих IV использовал это время, чтобы дать и так уже порядком подзамученному миру передохнуть, но уже его сын разглядел в этом идеальные условия для нового бранного клича. Он вторгся во Францию, и если фракция арманьяков отправила армию, чтобы сразиться с ним при Азенкуре, то бургиньоны сохранили нейтралитет.
Если задуматься, то это довольно радикальная позиция: сохранять нейтралитет, когда в страну вторгся враг, особенно если эта страна – Франция, а враг – англичане. Но ненависть между бургиньонами и арманьяками казалась сильнее, чем давняя неприязнь между Англией и Францией.
Это напоминает мне левое крыло современной британской политики. Хотя в принципе левые всех оттенков утверждают, что их главная цель – не допустить к власти консерваторов, на практике многие левые группировки испытывают максимальную неприязнь к другим левым. Дело доходит до того, что крайне левые склонны открещиваться от левоцентристов, называя их «тори», что несправедливо по целому ряду пунктов.
Прежде всего, они не тори. Это очевидно. Это просто факт. Слово «тори» не допускает различных толкований, в отличие от некоторых других слов типа «идиот», «герой», «трус», «лицемер», «политик» (ограничимся этими примерами). Оно просто означает «член Консервативной партии», и никто из представителей Нового лейборизма[88], столь презираемого корбинистами, даже и не голосует за тори, не говоря уже о членстве в их партии.
Левые же часто используют слово «тори» как ругательство, примерно в значении «чудовище». При этом забывается, что это термин не бранный, а описательный, который многие люди с удовольствием используют в отношении себя. Если оно похоже на «чудовище», то, значит, в этом мире чудовища не просто существуют, но и часто оказываются во главе страны, охотно провозглашая себя чудовищами. Очень странно называть чудовищем человека, который всего лишь несогласен с вами по каким-то пунктам. Это как если бы Черчилль назвал Эттли нацистом.
Прежде чем начнется волнение или даже истерика, позвольте мне уточнить: я не приравниваю тори к чудовищам или нацистам. Сам я не тори, но Консервативная партия – это организованное политическое движение, имеющее массу порядочных и искренних сторонников. Я не поддерживаю ее, но и не считаю ее настолько отвратительной, чтобы ее название использовалось как прямой синоним зла.
Именно этим, однако, занимаются крайне левые – но проблема в другом. Она состоит в том, что это единственное, чем они занимаются. Все остальное время они оставляют тори в покое, направляя свой гнев на людей, которых сами же объявляют тори, но которые на деле являются такими же лейбористами, просто чуть более склонными к центризму, к капитализму и – давайте уж начистоту – к реализму.
От меня не ускользнуло, насколько иронично выглядит, что в этом небольшом разделе я сам, будучи левоцентристом, тоже критикую не тори, а других представителей левого фланга. Я был вежлив в отношении тори, но осуждаю других левых за раскол левого фланга, что, в свою очередь, делает раскольником и меня. Все эти взаимные препирательства между левыми очень на руку правым.
Точно так же англичанам оказался очень на руку конфликт между бургиньонами и арманьяками. В начале гражданской войны обе группировки назвали бы себя патриотами Франции, а это значило – сторонниками бедного рехнувшегося Карла VI. К 1418 году Жан «Бесстрашный» (ну-ну), герцог Бургундский и предводитель бургиньонов, уже всерьез раздумывал над тем, чтобы признать притязания Генриха V на французский престол.
Дальше все стало еще хуже. В 1419 году была предпринята попытка сближения с арманьяками, в ходе которой Жана убили. Ничего удивительного: ведь за двенадцать лет до того герцог Жан приказал убить герцога Людовика. Увы, но этот взаимный обмен любезностями так и не поспособствовал прекращению конфликта между двумя группировками. Новый герцог Бургундии Филипп «Добрый» (тут уж дело вкуса) заключил всеобъемлющий союз с Генрихом V. С этого момента бургиньоны официально перешли на сторону англичан.
Главным арманьяком на этом этапе стал дофин – то есть наследник французского престола. Его тоже звали Карл, и он был уже пятым дофином за время правления своего отца: у сыновей Карла VI, похоже, были большие проблемы с выживаемостью. Таким образом, в 1419 году ситуация во французской королевской семье сложилась аховая. Король сошел с ума, а в стране бушевала гражданская война, в которой только одна из двух фракций признавала сына короля законным наследником. Другая фракция хотела, чтобы наследником стал король Англии. Вдобавок ко всему король Англии вторгся в Нормандию и старательно ее оккупировал.
Ровно этим Генрих и занялся после Азенкура. Он ненадолго вернулся в Англию, чтобы насладиться овациями и подписать договор с самим императором Священной Римской империи Сигизмундом, согласно которому империя признавала его притязания на французский престол. Вот уж, должно быть, это было феерично. Безумные претензии Плантагенетов на власть во Франции, эта рискованная авантюра Эдуарда III, снискали одобрение со стороны самого большого босса Европы. Дурацкая идея о том, будто король Англии одновременно является законным королем Франции, сделалась общепринятой. Вспомните об этом, когда в следующий раз услышите, что все конспирологические теории из интернета будут непременно развеяны воздуходувкой разума.
В том же августе 1416 года младший брат Генриха Джон, герцог Бедфорд, разгромил франко-генуэзский флот в устье Сены. Эта победа сняла осаду с Арфлёра и обеспечила англичанам господство в Ла-Манше. В следующем году Генрих высадился в Нормандии и приступил к ее методичному покорению. Его тактика в корне отличалась от шевошé и зрелищных побоищ Эдуарда III и Черного принца: на этот раз речь шла об осадах и оккупации. Генрих намеревался захватить всю Нормандию и удержать ее. Французские власти, парализованные внутренним расколом, практически ничего не предпринимали, и к августу 1419 года армия Генриха уже стояла у ворот Парижа.
Именно в этот период Жан Бесстрашный, прибыв на экстренную дипломатическую встречу, получил удар в лицо арманьякским топором, а бургиньоны заключили союз с Генрихом. Череп Жана по каким-то странным католическим соображениям был сохранен монахами в Дижоне, и, когда сто два года спустя Франциск I, тогдашний король Франции (который – осторожно, спойлер! – не был в то же время королем Англии), приехал туда с визитом, они показали ему реликвию. Монах-экскурсовод, кем бы он ни был, указал на пробоину в черепе, оставленную топором, и сказал: «Сир, вот то отверстие, через которое англичане проникли во Францию».
Он был прав. Завоевательная деятельность Генриха набирала обороты, и в 1320 году был подписан Договор в Труа. Генриху достался настолько крупный куш, насколько вообще можно себе вообразить. Королем Франции его не провозгласили, но регентом и наследником престола он стал. Ему оставалось только дождаться, пока безумный король Карл окончательно деградирует, умрет от поедания собственных экскрементов, попытается взлететь с купола Нотр-Дама или выкинет еще какой-нибудь фокус, подкрепляющий вредные стереотипы о психбольных, – и вот тут-то он станет королем как Англии, так и Франции.
Кроме того, условиями договора предусматривалось, что он женится на младшей дочери Карла Екатерине Валуа, чтобы две королевские линии слились воедино – притом что все претензии Генриха на французский престол и так базировались на том, что их кровь уже изрядно перемешана. Итак, перед нами повторное кровосмешение, консервация генотипа, и без того запятнанного психическим заболеванием и предрасположенностью к преждевременной смерти. Господи Иисусе! Подождите, пока у них появится ребенок. То, что он оказался абсолютным ничтожеством, большим сюрпризом не стало.
Но это позже. А пока это счастливый конец Столетней войны, в которой Англия одержала победу, и, если вы хотите именно так помнить эту войну и весь отрезок средневековой истории, в котором Англия противостояла Франции, – а почему бы и нет? – я бы посоветовал вам перейти отсюда сразу к Эдуарду IV и не заморачиваться на тему того, почему другое его королевство, Франция, почти не упоминается.
История неостановима, как футбол. Футбол мне смотреть скучно, но я вполне восприимчив к очарованию институциональных триумфов. Когда «Ливерпуль» или «Манчестер Юнайтед» (обычно кто-то из этих двух) выигрывает какой-нибудь титул, проводит отличный сезон, бьет очередной рекорд, меня влечет к этой счастливой развязке. В этом есть ощущение праздника, это выглядит как кульминация. Часто это идет в одном комплекте с матчем, который принято называть «финалом».
Однако это не финал-финал. Они отмечают свой триумф, но затем, в следующем сезоне, начинают все сначала и, как правило, выступают чуть хуже. Для меня это портит весь сюжет. Меня часто посещала мысль, что, как только великий клуб выигрывает главный кубок, самое время его закрыть. Игроков и ресурсы можно распределить по другим командам. Осуществив свое предназначение, достигнув своего величайшего триумфа, он должен иметь право вознестись в спортивный рай, вместо того чтобы и дальше скитаться по земле, надеясь в лучшем случае повторить свой успех, но никогда не превзойти его. Я понимаю, что такое предложение встретит сопротивление со стороны владельцев клубов и болельщиков, но, если бы так было заведено с самого начала, думаю, это было бы здорово.
С точки зрения сюжета смерть Генриха V через два года после его величайшего триумфа была правильным шагом. Ему не пришлось разгребать последствия – проблемы, связанные с удержанием и закреплением своих завоеваний. Франция по-настоящему ему не принадлежала: арманьяки под предводительством дофина, который сам нацелился на то, чтоб стать королем Франции, по-прежнему владели большей частью страны и не собирались никуда исчезать.
Женившись в июне 1420 года на Екатерине, Генрих с победой вернулся в Англию. В начале 1421 года Екатерина была коронована и забеременела, проставив сразу несколько галочек в списке дел королевы-консорта. В июне того же года Генрих вновь прибыл во Францию, чтобы поправить ситуацию, возникшую после поражения и гибели его брата, герцога Кларенса, в битве с армией арманьяков. Следующий год Генрих провел в военных походах, постепенно общипывая владения дофина, пока не заболел дизентерией и не умер в августе 1422 года. В отличие от Эдуарда III, ему так и не довелось увидеть крах своих устремлений.
Насколько этот крах был неизбежен? Был ли у Генриха шанс преуспеть в создании долговечного сверхгосударства по обе стороны Ла-Манша в стиле Карла Великого? На первый взгляд, вряд ли. Эдуарду III это не удалось, а ведь он был королем высочайшего класса. С другой стороны, подход Генриха был совершенно иным. Он не просто опустошал Северную Францию, а завоевывал ее. Он нашел себе союзников в среде французской политики. Возможно, он не смог бы эффективно править одновременно Францией и Англией, но и это далеко не факт.
Впрочем, для Англии его успех вовсе не обязательно оказался бы хорошей новостью. Франция была гораздо более крупным, более богатым и более столичным государством, нежели Англия. Франция была модной и престижной – какое-то время там жили римские папы, что для той эпохи было довольно круто. Король Франции – более важный пост по сравнению с королем Англии, поэтому для единого правителя Франция, скорее всего, стояла бы на первом месте. Когда в 1603 году короли Шотландии из династии Стюартов унаследовали английский трон, они сразу же переехали в столицу более богатого и престижного из двух королевств. Царствование Стюартов в Англии ни в каком смысле нельзя назвать периодом правления шотландцев. Устойчивая ланкастерская монархия с центром в Париже вряд ли смогла бы долго оставаться англоцентричной.