Будь Генрих законным королем – он не вызывал бы ни у кого никаких других чувств: один лишь беспримесный восторг. Он обладал всеми качествами, которые желали видеть в своем правителе и магнаты, и простолюдины, за исключением одного – того, которое давало бы ему право на эту должность: быть следующим в очередности престолонаследия после смерти предыдущего короля. Предыдущий король не умер, но, даже если бы он умер, Генрих не был бы следующим в очереди на престол. Или, по крайней мере, с большой вероятностью не был бы.

Штука в том, что в принципе-то он мог бы им быть. Все зависит от того, как на это посмотреть. «Сидящая в пруду баба, раздающая мечи направо и налево, не может служить основой государственного устройства», – как сказано в фильме «Монти Пайтон и Священный Грааль». И «все зависит от того, как на это посмотреть» тоже никакая не основа. Как только очередность престолонаследия становится вопросом, открытым для различных интерпретаций, она перестает выполнять свою функцию. Именно это произошло с очередностью престолонаследия во Франции в первой половине XIV века стараниями Эдуарда III, и в результате большую часть следующего столетия на территории Франции бушевала война, а это мероприятие еще более дорогостоящее и удручающее, чем «Евровидение».

Претензии Генриха на место в очереди сразу за Ричардом II основывались на том, что он был старшим сыном четвертого сына Эдуарда III. Ричард был единственным оставшимся в живых сыном старшего сына Эдуарда, но детей у него не имелось. Еще был второй сын Эдуарда, умерший во младенчестве. Пока все хорошо. Проблема Генриха состояла в том, что у третьего сына Эдуарда Лайонела, герцога Кларенса, который сам давно умер, имелся живой потомок мужского пола – Эдмунд Мортимер, 5-й граф Марч.

Эдмунд, всего-навсего семи лет от роду, был внуком дочери Лайонела, поэтому наследовал частично по женской линии. Но, поскольку сам-то он был мужчиной, а Лайонел родился раньше Джона Гонта, у этого маленького мальчика были веские основания претендовать на трон. Если не вдаваться в подробности, ситуация выглядела следующим образом. Согласно общему праву, унаследовать трон должен был Эдмунд, но Генрих считался законным наследником по так называемому салическому праву – еще более сексистской системе престолонаследия, которой придерживались на континенте. Именно этот закон подрывал претензии Эдуарда III на французский престол. Он основывался на принципе, состоящем в том, что, поскольку женщина не обладает правом наследования, она не может никому его передать, даже своему наследнику мужского пола. Отстаивая свои права в Англии в соответствии с этим принципом, Генрих (как и его предшественники и наследники) предпочитал забывать о нем, когда претендовал на статус законного короля Франции.

Малолетний граф не представлял непосредственной угрозы, но Генрих, тем не менее, поместил его с братом под своего рода почетный арест – просто чтобы подстраховаться. Никакой угрозы не возникло и после того, как Эдмунд повзрослел. Он стал верным вассалом следующего короля по имени Генрих, сына Генриха IV. Но вот его сестра Анна позже вышла замуж за герцога Йоркского, потомка пятого сына Эдуарда III, укрепив таким образом если не гены, то монархические чаяния этой линии. Ростки сразу нескольких династических притязаний распространялись как частички асбестовой пыли в легких политического организма.

В чем действительно нуждался Генрих в начале своего правления, так это в явных знаках божьего благоволения. Все очень беспокоились о том, как Бог воспримет свержение предыдущего короля. Короли правили по божественному праву – их короновали и помазывали, но, кроме того, они считались избранными Богом по линии престолонаследия. Бог совершенно недвусмысленно избрал Ричарда II – его династические права выглядели неоспоримыми. Будет ли Бог разгневан тем, что Его волей пренебрегли? Или Бог еще раньше прогневался на Ричарда за то, что тот оказался ни на что не годным? Вся страна с нетерпением ждала ответа на эти вопросы. Парочка знамений, подтверждающих, что Бог не возражает против коронации Генриха, пришлась бы весьма кстати.

«Я знал, что ему нельзя верить!»

Знамений, однако ж, все не было и не было. Всего через несколько недель после коронации, в январе 1400 года, группа высокопоставленных сторонников Ричарда попыталась похитить короля и его сына. Их план состоял в том, чтобы убить их и вернуть Ричарда на трон. Сам этот заговор, позднее названный Богоявленским (поскольку он совпал с праздником Богоявления в конце Рождества), провалился, но вследствие его возникли сомнения в правильности политики Генриха, отличавшейся сравнительной снисходительностью к лагерю сторонников Ричарда. Генрих моментально изменил свою позицию на противоположную и приказал заморить Ричарда голодом ко Дню святого Валентина. Это несколько подорвало его заслуженную ранее репутацию добряка.

Для Генриха присутствие в королевстве более законного, нежели он сам, живого короля представляло собой явную угрозу, поэтому, чтобы подчеркнуть необратимость уже случившихся событий, 17 февраля Генрих приказал выставить тело Ричарда в соборе Святого Павла. Тем не менее слухи о том, будто Ричард жив, не рассеивались на протяжении всего царствования Генриха.

В 1400 году случился неурожай, а за все тринадцать с половиной лет его правления – еще четыре неурожая. В те богобоязненные времена это было истолковано как знак Божьего гнева и спровоцировало массовое недовольство и беспорядки. Генрих усугубил ситуацию тем, что ввел дополнительные налоги, – и это вопреки данному им ранее обещанию править с опорой только на доходы короны.

Давать такое обещание было глупо, и, будь у него чуть больше политического опыта, он бы понял, что не сможет его сдержать. Попытка объяснить свою неопытность в управлении государством тем, что он, в отличие от многих своих предшественников на троне, является узурпатором, а не сыном предыдущего короля, вряд ли могла существенно поправить ситуацию.

Началась череда восстаний, наиболее известным из которых стало восстание Перси. Это семейство употребило все свое немалое влияние, чтобы помочь Генриху взойти на престол, и при новом короле они рассчитывали стать теневыми заправилами. Когда Генрих не пожелал удовлетворить их аппетиты, они взялись за оружие. Кроме того, в Уэльсе вспыхнуло, а затем еще долго полыхало восстание под предводительством Оуайна Глиндура, который провозгласил себя принцем Уэльским, став первым не-Плантагенетом, присвоившим себе этот титул за более чем столетие.

Правление протекало ужасно. Можно сказать, что Генрих стал первой в английской истории жертвой хорошо знакомого нам явления: общественное мнение разочаровывается в новоизбранном правительстве. Когда сначала на огромной волне хрупкого оптимизма новая партия приходит к власти, а затем предсказуемо сталкивается с неудачами, связанными с необходимостью реально управлять страной, а не просто рассуждать об этом, в разочаровании нации ощущается особая горечь. Особая она, потому что пронизана самоосуждением. Мы принимаемся винить себя за собственную наивность. «Эх, могли бы догадаться». «Надо было нам сразу понять». «Попались мы на удочку».

Английская политическая нация – от крупных магнатов до тех, кто располагал небольшим влиянием на местах, – согласилась с тем, что Генрих узурпировал власть. Они проголосовали «за». В 90-е годы XIV века он казался золотым мальчиком, тогда как Ричард был просто невыносим. Их гнев и разочарование следовали за неизбежной синусоидой перепада настроения. Когда что-то шло не так, когда новый король совершал ошибки – и, пожалуй, еще чаще, когда ему банально не везло, – они качали головами и бормотали: «Ну естественно». Они ощущали себя глупыми и виноватыми: ведь это они сами пренебрегли устоявшимся принципом верности помазанному королю.

Да уж, веселого мало. Генрих вступал в долгие и ожесточенные дебаты с парламентариями, выпрашивая денег и подвергаясь язвительной критике. Его двор был уныл и благочестив. Он заявил, что намерен отправиться сражаться во Францию, как и подобает английскому королю (благодаря этому всеобщему убеждению Эдуард III выглядел круто даже на фоне миллионов покойников, покрытых чумными бубонами). Никуда, впрочем, он так и не поехал. Воевал он исключительно дома, а его врагами были другие англичане и валлийцы.

Одним из немногих инициативных, самостоятельных шагов его правительства стал парламентский акт, предписывавший сжигать всех еретиков. От такого настроение вряд ли поднимется. Акт был реакцией на подъем движения лоллардов – это что-то вроде ранней формы протестантизма: они требовали, чтобы Библию перевели на национальный язык, не верили в пресуществление, а в 1395 году даже приколотили список своих тезисов к церковным дверям, несмотря на то что дело происходило не в Виттенберге, а в Вестминстере. Многие из них были последователями Джона Уиклифа – английского священника и ученого, который перевел Библию на английский. Джон Гонт, отец Генриха, был его почитателем. Но Гонт умер, и теперь Генрих хотел, чтобы все остальные почитатели Уиклифа тоже умерли.

Набожность Генриха была искренней, но попытка привлечь внимание к этому своему качеству, отдав приказ сжечь какое-то количество людей, была тщательно продуманным шагом. Это позволяло сохранить хорошие отношения с церковью – весьма важно в условиях, когда люди начали подозревать, что хорошие отношения с Богом не задались. Генрих и Томас Арундел, архиепископ Кентерберийский, были очень близки, и Арундел поддержал узурпацию власти. Дружба Генриха с Ричардом ле Скрупом, архиепископом Йоркским, напротив, закончилась казнью последнего. Скруп был среди участников второго восстания Перси против Генриха.

Несмотря на всю эту череду мрачных событий и кризис, Генриху удалось удержаться у власти. Он все правил и правил, пережил все бури, подавил все мятежи, прошел через все парламенты. Так и тянет назвать его политическим долгожителем, вот только долго он не прожил. С 1405 года он страдал от серьезных проблем со здоровьем, которое становилось все хуже, и в 1413 году умер в возрасте сорока пяти лет. Однако умер он будучи королем Англии и к моменту смерти держался за трон тверже, чем в любой другой период своего правления.

Его недуги также были истолкованы как знаки божественного недовольства. В частности, кожное заболевание, которое, предположительно, являлось проказой, объясняли возмездием за казнь архиепископа. Помимо проблем с кожей, он перенес несколько острых приступов, видимо связанных с заболеванием сердечно-сосудистой системы или даже с эпилепсией – достоверно это не известно. Но было ясно, что до старости он не доживет, и, как ни парадоксально, это оказывало стабилизирующий эффект. Никто не видел необходимости избавляться от него – Бог и так об этом позаботится, – а его сын Генрих, принц Уэльский, он же шекспировский «принц Хэл», был признан наследником и смог освободиться от клейма узурпатора.

Ситуация выровнялась, но менее мрачной от этого не стала. Представьте себе картину: угрюмые придворные окружают короля, измученного ужасной кожной болезнью и периодическими припадками, угрожающими жизни, и решают дать ему умереть с короной на голове. Вступительная речь Генриха в первой части пьесы Шекспира, действие которой разворачивается в эпоху его правления, сполна передает усталость и угасание надежд этого человека:

Он обещал сражаться во Франции. Он мечтал вновь стать крестоносцем и отправиться в Иерусалим. Ничего из этого не осуществилось. В качестве последней не самой удачной шутки Бог позволил Генриху умереть в Иерусалимской палате Дома аббата в Вестминстере. Клич бранный на берегах далеких остался в наследство его сыну.