Печально, но факт: органы опеки и попечительства не справляются со своими задачами в отношении множества доверенных им детей. Ситуация в семье должна быть абсолютно чудовищной – смертельно опасной, злонамеренно угрожающей жизни, – чтобы принять решение об изъятии ребенка из семьи и помещении его в детский дом. Это прискорбный провал государства, ставящий под сомнение крайнюю требовательность к процессу усыновления. Попробуйте усыновить или удочерить ребенка, если вы курите, при этом дети, воспитанные в семьях курильщиков, чувствуют себя намного лучше, чем те, чье детство прошло в приюте. Однако органы усыновления не несут ответственности за недостатки органов опеки – только за несовершенство родителей, которых они допускают к усыновлению. Это то же самое, что не пускать человека в свою спасательную шлюпку из-за нехватки на ней огнетушителей.

Ричард II воспитывался опекунами, и это его сильно испортило. Я не думаю, что Джон Гонт курил – в таком случае он бы здорово опередил свое время, – но «органы» считали, что он плохо влияет на молодого короля. Парламент и магнаты ревниво оберегали Ричарда от Гонта и других его дядей, опасаясь, как бы те не сосредоточили в своих руках слишком много власти. В результате ребенок оказался лишен семейного уюта.

Предыдущий король, его дед, тоже взошел на престол несовершеннолетним, а его домашняя обстановка была далека от идеальной – его мать спала с бывшим уголовником, на пару с которым она сговаривалась посадить за решетку, а затем и убить его отца. Уж это-то должно было стать для социальных служб тревожным звоночком. Но Эдуард, даже приказав казнить любовника своей матери, получил лучшее воспитание, чем Ричард, и это могло быть одной из причин, почему он оказался гораздо более успешным королем.

Одна из многих сильных сторон правления Эдуарда III состояла в том, что его собственная семья, его жена и дети, оставались близки и верны ему, так что, видимо, они по-настоящему любили его. В отличие от сыновей Генриха II, ни один из сыновей Эдуарда III ни разу не восставал против него, хотя в последние несколько лет своей жизни он был немощен. Генрих же, напротив, до последних недель оставался компетентным и деятельным королем, однако подвергался мучительным испытаниям из-за стремления собственных детей свергнуть его. Сыновья же Эдуарда, пережившие отца, – Гонт, Эдмунд Лэнгли и Томас Вудсток – были не из таких.

Тем не менее, когда Ричард в десятилетнем возрасте взошел на трон, парламент и магнаты отказали его дядьям в официальном регентстве и сделали вид, будто Ричард может править государством самостоятельно. Он не мог, но в этом и был смысл притворства. Номинально он вел дела с опорой на «постоянно действующие советы», в состав которых Гонта не допускали.

Таким образом, с самого начала Ричарду было отказано в приемном отце. Его окружали группы взрослых мужчин, которые стремились угодить ему и воспользоваться полученным влиянием в своих интересах. План по ограничению чрезмерного влияния Гонта, возможно, и удался, но в результате слишком большое влияние получили другие люди, в первую очередь Майкл де ла Поль и Роберт де Вер, чье могущество в то время тревожило и возмущало магнатов гораздо сильнее, чем могущество Гонта, который, по крайней мере, был принцем.

Помимо отсутствия ключевой фигуры наставника и источника эмоциональной привязанности, еще одной пагубной странностью детства Ричарда был невероятный уровень подобострастия, с которым к нему относились. Его коронация в 1377 году стала совершенно умопомрачительным событием – грандиозной и роскошной церемонией, призванной подчеркнуть могущество и законный статус Плантагенетов, а также притязания нового монарха на божественное покровительство. Скрытые нюансы и политическая целесообразность этого мероприятия почти наверняка ускользнули от внимания одинокого мальчика, оказавшегося в его эпицентре. Должно быть, ему просто казалось, что перед ним преклоняются. Он знал, что он не бог, – в смысле, он понимал, что это слово к нему не применимо, но он, скорее всего, ощущал себя богом. Отношение к нему окружающих не сильно отличалось от Древнего Рима эпохи Калигулы, который официально провозгласил себя богом.

Это ощущение своей уникальности и божественности не способствовало приобретению Ричардом навыков командного игрока. Это было полной противоположностью обучению реалиям королевской власти. Ни один из принципов, которыми руководствовались успешные монархи, – беспристрастность, предсказуемость, а при необходимости и мгновенная суровость – Ричарду не прививался. Ему рассказывали лишь о его божественном праве. Отсутствие рядом с ним близких родственников, несомненно, укрепило его чувство собственной исключительности. Некому было ни привить ему политический здравый смысл, ни научить скромности или способности сопереживать другому.

Эти люди – бунтовщики

Величайший триумф Ричарда произошел в начале его правления, и это вряд ли пошло на пользу его травмированной личности. Я имею в виду его роль в Крестьянском восстании 1381 года.

Ни у кого не вызывает удивления то, что в Средние века произошло событие под названием Крестьянское восстание. Это звучит правдоподобно, даже если вы о нем никогда не слышали. «Будь я средневековым крестьянином, я бы обязательно восстал», – говорим мы себе с уверенностью людей, не боящихся пожаловаться на медленное обслуживание в «Пицца-Экспресс». Восстание вечно угнетаемой сельской бедноты звучит как нечто, что случается сплошь и рядом.

Как бы не так. Ничего подобного прежде не происходило. Это не XIX век. Для 1381 года это событие крайне примечательно и очень непохоже на другие катастрофы, с которыми сталкивались средневековые английские правители. Это кровопролитие и угроза свержения власти не имеют ничего общего ни с магнатами, ни с простолюдинами в парламенте. Это гораздо ближе к попытке народной революции и, в свойственной истории зловещей манере повторять и предвосхищать саму себя, имеет поразительное сходство с событиями, которые кажутся вполне современными, такими как революции во Франции и в России.

«Когда Адам пахал, а Ева пряла, кто тогда был джентльменом?»[86] Эта короткая рифмованная фраза взята из проповеди одного из лидеров восстания, Джона Болла, – священника, лишенного сана и брошенного в тюрьму за свои эгалитаристские взгляды. Это очень привязчивое двустишие, а жуть, которой от него веет, исходит не из прошлого Болла, а из его будущего – как эфемерная идея, умудрившаяся просочиться сквозь века в обратную сторону и поселившаяся в сознании священника. Мне нравится, с каким тонким презрением рифма заставляет выделять последний слог в слове «джентльмен».

«С самого начала все люди по природе были созданы одинаковыми, и наша неволя или порабощение возникли из-за несправедливого угнетения негодных людей», – утверждается далее в проповеди. Мысль о том, что ни один человек принципиально не лучше другого, как и то, что как раз на этом принципе основаны Библия и христианство, выглядит анахронизмом. Большинство королей, которых мы рассматривали в этой книге, просто не поняли бы этой идеи. Ричарду II в период взросления внушались совершенно иные мысли. Люди никоим образом не считались одинаковыми.

Толчком к восстанию послужил крайне непопулярный подушный налог. Возможно, вам знакомо это понятие, введенное Маргарет Тэтчер в ее поздней – конца 80-х – начала 90-х годов прошлого века – версии. Я уже упоминал о нем, и официально это называлось «общественным налогом». Однако ближе к концу даже министры правительства перестали так его называть. Ярлык poll tax («подушный налог») приклеился намертво, и вовсе не в качестве комплимента.

В тэтчеровскую эпоху это звучало как оскорбление – отчасти из-за катастрофического прецедента XIV века, а отчасти из-за связанных с этим прозвищем ассоциаций. Poll – это устаревшее слово со значением «голова», а в современном языке так обозначается голосование на выборах. И в том и в другом случае это воспринималось как налог на само существование и базовые права гражданина. В обоих своих инкарнациях – и в XX, и в XIV веке – это был налог, которым облагались все поголовно, причем все должны были платить одинаковую сумму. Это не тот тип эгалитаризма, который имел в виду Джон Болл. В наши дни те, кто верит в подобное равенство, чаще отдают предпочтение свободной продаже оружия, а не свободному доступу к медицинскому обслуживанию.

В 80-е годы XIV века никто не верил ни в то ни в другое. Впервые этот подушный налог был введен парламентом незадолго до смерти Эдуарда III с тем, чтобы попытаться профинансировать военные действия во Франции. Его должен был платить каждый человек старше четырнадцати лет, независимо от степени обнищания, – по четыре пенса. Эта ничтожная сумма для богатых была неподъемным бременем для бедных. Когда в 1381 году начался сбор третьего подушного налога, это вызвало массовое восстание в Кенте и Эссексе. Во главе мятежа, среди прочих, стояли Болл и человек, которого звали Уот Тайлер.

Хотя непосредственной причиной восстания был подушный налог, имелось и еще кое-что. Черная смерть изменила экономическую структуру сельской Англии. Несмотря на попытку правительства взять под контроль размер оплаты труда, издав Статут о работниках, более фундаментальный закон спроса и предложения привел к тому, что финансовые перспективы сельских тружеников были намного лучше, чем прежде, до того как вымерла половина населения. Однако правящий класс исполнился решимости ограничить заработки, удержать крепостных на земле и даже, посредством «законов о роскоши», воспрепятствовать состоятельным крестьянам покупать одежду, считавшуюся слишком богатой для их сословия. Именно эти более зажиточные и амбициозные крестьяне, возмущенные попытками правительства удержать их на месте решениями сельских мировых судов, встали во главе восстания.

Показательно, что среди первых целей повстанцев были хранилища государственных и налоговых документов. Они инстинктивно чувствовали, что, пытаясь собрать и сохранить информацию об обычных людях – то, что сегодня мы назвали бы их персональными данными, – какие-то влиятельные круги лишают их чего-то важного. К этому инстинкту нам следовало бы прислушиваться, выходя в интернет. Весь подход к частной информации в стиле «если вам нечего скрывать, вам нечего бояться» основан на предположении, будто государственная власть находится в честных и ответственных руках. Так бывало далеко не всегда (и уж точно не в 1381 году), и, как правило, доверие людей к государству само по себе не делает его заслуживающим доверия.

Собравшись в примыкавших к Лондону графствах, огромные массы восставших двинулись на столицу, где им едва не удалось свергнуть власть Плантагенетов. Лондонский Тауэр взяли штурмом, Савойский дворец Джона Гонта на Стрэнде сожгли. Многие важные персоны – в первую очередь Саймон Садбери, который был одновременно архиепископом Кентерберийским и лордом-канцлером Англии, и Роберт Хейлс, лорд-казначей, – оказались растерзаны толпой. Сам Джон Гонт избежал опасности, потому что находился не в столице, а на севере Англии, тогда как его сын-подросток Генрих Болингброк, о котором мы еще много чего услышим, спасся от повстанцев, спрятавшись в буфете.

Малолетнему королю было ясно, что все окружавшие его взрослые теряют головы – и не только в переносном, но и в буквальном смысле. Мощь и ярость восстания достигали такого масштаба, что приближенные к Ричарду магнаты просто не знали, что делать. Имевшихся в Лондоне королевских войск катастрофически не хватало на то, чтобы справиться с мятежниками, поэтому королю пришлось отправиться на встречу с ними и выслушать их требования. Именно в этот момент проявились странности его воспитания и характера. Большинство детей в таких обстоятельствах ощутили бы смертельный страх, однако Ричарду привили веру в то, что в нем есть нечто особенное, чего нет ни у кого другого в стране.

Пожалуй, именно благодаря этой своей вере Ричарду, встретившемуся 15 июня с повстанцами в Смитфилде, удалось спасти положение. Когда король со свитой прибыл на место, Уот Тайлер подошел и обратился к нему в поразительно фамильярной манере, назвав его «братом». К этому моменту правительство успело согласиться со всеми требованиями мятежников, поэтому некоторые их группы уже рассеялись, и Ричард спросил Тайлера, почему он и его сторонники не поступили так же. Тайлер сердито ответил на это и потребовал угощения, которое ему тут же предоставили.

Затем между ним и некоторыми спутниками короля вспыхнула ссора. Подробности, разумеется, затерялись во мгле веков, зато известно, чем она завершилась: мэр Лондона ударил Тайлера кинжалом. Рана была смертельной, но тот умер не сразу, и казалось, вот-вот крикнет, что его предали, и призовет своих сторонников наброситься с оружием на Плантагенета и его свиту. И тут Ричард сполна проявил себя: он пришпорил коня и, подскакав к толпе, воскликнул: «Я – ваш предводитель, следуйте за мной!» Они подчинились. И это, по сути, решило вопрос с Крестьянским восстанием. Королю было четырнадцать лет.

Этот чрезвычайно смелый и очень своевременный поступок стал самым удачным моментом в жизни Ричарда. Его успех отчасти объяснялся тем, что повстанцы выступали не против королевской власти, а против классовой системы. Им не нравилось само понятие «джентльмен», они с подозрением относились к королевским советникам и к налогообложению, но при этом продолжали верить в монархию. Они считали себя «истинными простолюдинами», которых не подпускали к их благородному и законному королю его недобросовестные сановники. Они были убеждены в добродетельности правления Ричарда так же, как и сам бедный и замороченный молодой король. Это был единственный аспект существовавшей государственной системы, который крестьяне не ставили под сомнение.

Его Величество?

Кончилось тем, что под сомнение его поставили магнаты. На протяжении следующих нескольких лет они ставили его под сомнение так, как никогда прежде. И сомнение это уже невозможно было отменить. Процесс, разворачивавшийся в Англии в последние полтора десятилетия правления Ричарда, коренным образом ослабил институт монархии.

Звучит не так уж и плохо, разве нет? Институт монархии попахивает дерьмом. Никакой тебе справедливости. Какой-то чувак получает высшую власть просто по факту того, кем был его отец. Такую систему нельзя назвать хорошей. И все же это какая-никакая, но система. Это не анархия. Власть находится у Ричарда, и другого не дано. Когда-нибудь он умрет, но до тех пор он король – мы понимаем, кто за что отвечает, и можем разработать стратегию выживания.

До этого момента все сводилось к стратегиям выживания. Все эти сияющие краеугольные камни прославленной британской традиции свободы, Великая хартия вольностей и парламент, являлись инструментами взаимодействия с королями, которые сплошь и рядом оказывались подонками или кретинами. И хотя никто целенаправленно эту систему не выстраивал, в ней есть определенный смысл: нужно принимать короля таким, какой он есть, но при этом постараться поставить его в рамки, чтобы он не смог слишком сильно напортачить.

«Княжеские зерцала» – традиционный и широко распространенный жанр поучительной литературы – был еще одной попыткой решения этой проблемы. Самый известный его образец – трактат «Государь», написанный Никколо Макиавелли в начале XVI века, однако сам жанр к тому времени существовал уже более тысячелетия, и до нас дошли десятки подобных самоучителей для властей предержащих, написанных в одновременно подобострастном и покровительственном тоне. Очевидный недостаток такого подхода заключается в том, что монархи, больше всего нуждающиеся в наставлениях, часто меньше всего осведомлены об этом факте и, следовательно, наименее склонны читать инструкции.

Тем не менее ясность в вопросе о том, кто является королем и, что особенно важно, кто им станет, то есть дальнейшее закрепление принципа первородства, – это хороший способ повысить уровень стабильности до максимума. Это означает, что вам не нужно устраивать гражданскую войну всякий раз, когда умирает очередной монарх, вдобавок ко всем гражданским войнам, которые и так уже идут. Смысл в том, чтобы 1) избежать повторения ситуации со Стефаном и Матильдой – посредством установления абсолютно негибкой и предсказуемой линии престолонаследия и 2) избежать повторения ситуации с королем Иоанном посредством принятия Великой хартии и учреждения парламента. В результате оба типа системных кризисов предотвращены.

Но если безоговорочного согласия по поводу личности короля нет, все начинает шататься. В запасе имеется новая рискованная стратегия выживания: смена одного короля на другого. Что-то подобное уже пытались провернуть, заставив Эдуарда II отречься от престола, но следующим королем стал его старший сын, поэтому и эту стратегию нельзя назвать в полном смысле опробованной на практике. Восшествие нового короля на трон было лишь ускорено, и не более того. Определенность престолонаследия сохранялась.

Когда магнаты избавились от Ричарда – а вы, вероятно, уже догадались, что они рано или поздно от него избавятся, – и у него не оказалось сына, и королем стал кто-то другой… в общем, положение этого нового короля, как и всех последующих королей, внезапно стало слабее. От короля можно избавиться. Но системы, определяющей, как именно это делается и кто становится королем после него, – нет. В итоге английская история XV века – это сущий кошмар. Уж лучше б они оставили на месте этого никчемного Ричарда, пока тот сам не умрет.

Они в любой момент могли просто убить его. Возможно, так было бы лучше для всех, кроме Ричарда, и не намного хуже даже для него. В итоге его все равно убили, только уже после того, как свергли с престола. Да, его свергли. Магнаты пытались сделать это по правилам. Но правил не существовало. Они писали правила на ходу. Все предыдущие правила гласили: он – король, смиритесь с этим.

К сожалению, Ричард сделал все для того, чтобы магнатам трудно было с этим смириться. Несносный тип. Слабый, капризный и самовлюбленный. К тому же в последние несколько лет своего правления он стал смертельно злопамятным.

Да еще и чрезвычайно озабоченный своим статусом – именно он стал первым английским королем, настаивавшим на том, чтобы к нему обращались «Ваше Величество» – в подражание более напыщенному французскому двору. Также он был подвержен мгновенным вспышкам гнева – еще один чертов «наследник нрава Плантагенетов». Однажды он заявил парламентариям, вознамерившимся поменять круг его министров и советников, что по их просьбе не выгонит даже и поваренка с кухни («поваренок» – архаичное название сборщика заказов в «Макдоналдсе»). Разумеется, Палате общин было абсолютно наплевать, кто работает у него на кухне. В тот момент (а на дворе стоял 1386 год) они хотели, чтобы он отправил в отставку своего лорда-канцлера, Майкла де ла Поля, и изгнал своего фаворита, Роберта де Вера, которого Ричард назло магнатам совсем недавно пожаловал титулом герцога Ирландии.

Герцог Ирландии? Серьезно?! Это примерно как граф Греции или маркиз Америки. Звучит как какая-то выдумка. И разумеется, так оно и есть, как и со всеми аристократическими титулами. Проблема в том, что конкретно это было выдумано только что, и ясно с какой целью. Герцог был высшим дворянским титулом – в Англии его начали использовать только при Эдуарде III, тоже в подражание французам, и он считался более высоким, чем граф или барон. А Ирландия по размеру больше, чем другие территории, где те или иные люди становились герцогами и графами. Как правило, это были места размером с Уорик или Йорк, максимум – с Сассекс или Корнуолл. Ирландия же гораздо крупнее. Сама несоразмерность этого титула усиливала опасения магнатов, что Ричард в своей оценке заслуг Роберта де Вера потерял чувство меры.

Это вызывало неприятные ассоциации с событиями чуть менее вековой давности (с поправкой на инфляцию аристократических титулов), когда Эдуард II сделал Пирса Гавестона графом Корнуолла. Ричард бережно хранил память об Эдуарде II и пытался добиться его канонизации. Мысль о том, что этот идиот был хоть в чем-то святым, настолько абсурдна, что на мгновение даже Эдуард Исповедник кажется достойным этого статуса. Такого рода энтузиазм Ричарда выглядел еще одним тревожным признаком того, что он не вполне понимает, какие именно требования предъявляются к эффективному королю.

Его двор блистал великолепием. Он и его королева, Анна Чешская, которой он был всецело предан, желали, чтобы все было роскошно, интеллектуально и, как бы сегодня сказали, богемно (что никак не связано с Анной, которой просто случилось родиться на территории современной чешской Богемии). Они не жалели средств на ювелирные украшения, изысканные ткани, изделия из металла, произведения искусства и экстравагантную одежду. Вестминстерский зал подвергся реконструкции, в нем появились пятнадцать статуй королей в натуральную величину и молотковая кровля, которая до сих пор поражает воображение, а королевские дворцы стали просто шикарными.

Кроме того, в то время появились авторы, писавшие на английском языке, – наиболее известны из них Джеффри Чосер, Джон Гауэр и Уильям Ленгленд. Их еще часто называют поэтами эпохи Ричарда – одно из немногих положительных упоминаний об этом короле в устах потомков. Ирония в том, что сам Ричард, похоже, не очень-то увлекался поэзией, хотя в прологе к Confessio Amantis («Исповеди влюбленного») – поэме Гауэра, насчитывающей 33 тысячи строк, – утверждается, будто Ричард был заказчиком этого произведения. Правда, отсюда не следует, что он его читал. Но я не берусь об этом рассуждать. Я не прочел ни единой строчки из произведений этих авторов и уж точно не возьмусь за это, пока не посмотрю весь комплект «Клана Сопрано», который пылится у меня дома уже полтора десятилетия. И тем не менее хорошо, когда есть поэты, и то, что их произведения нелегко даются современным читателям, вовсе не значит, что они не были великими или что культура, опирающаяся на изначально непрестижный английский язык, не переживала расцвет.

Итак, очаровательный двор сам по себе не представлял проблемы (за исключением того, что он обошелся втридорога и Ричард бесновался изо всех сил, когда его попросили отчитаться о расходах). Придворное великолепие может быть неплохим способом продемонстрировать и укрепить власть монарха. Людовик XIV создал ослепительный двор в Версале, что позволило ему держать всю высшую аристократию у себя в кулаке и не давать им вмешиваться в фактическое управление страной. Людовик умело использовал показную роскошь и моду как способ объединить людей вокруг собственной персоны и внушить иностранным правительствам трепет и благоговение перед его устрашающим величием.

Однако о подобной политической стратегии Ричард даже и не задумывался, и его дорогостоящий двор казался влиятельным людям королевства просто чопорным и отталкивающим. Хорошим примером этого является Уилтонский диптих – произведение искусства, заказанное Ричардом ближе к концу его правления. Он показывает, в каком образе король хотел предстать перед современниками и потомками. На нем изображены трое святых – небесные покровители Англии святой Эдуард Исповедник (фу!) и святой Эдмунд (король-мученик, о котором напоминает название Бери-Сент-Эдмундс) плюс святой Иоанн Креститель, – а на их фоне Ричард благочестиво преклоняет колени перед Марией с младенцем Иисусом на руках, стоящей в окружении ангелов, у каждого из которых на одеянии красуется личная эмблема Ричарда – белый олень с золотой короной на шее и золотой цепочкой.

Картина – глаз не отведешь, но вот Эдуард III или Генрих II так себя не изображали. В ней сделаны сразу два промаха: с одной стороны, Ричард представлен в слегка жалком виде. Учитывая, что король был начисто лишен воинственных наклонностей, это давало его недоброжелателям еще один повод считать его мягкотелым слабаком. Он выглядит маленьким, хрупким и похожим на ребенка – очень странная саморепрезентация в эпоху, когда война считалась первоочередной обязанностью монарха.

Однако ж при этом он выглядит еще и как человек, обуянный манией величия: его сопровождают трое святых, Иисус и Мария, похоже, в восторге от встречи с ним, и, что поразительно, все ангельское воинство уже носит одежду его фирмы. Если бы вы зашли в офис, ну, скажем, генерального директора фирмы «Адидас» и там висела бы большая фотография, на которой он (или она – но пусть это будет он) в компании святых встречается с ангелами и все они одеты в футболки с адидасовским логотипом, то что бы вы подумали? Вы бы непременно отметили про себя, что этот парень настолько же деспотичен, насколько и лишен вкуса, и были бы готовы к тому, что из-за неблагополучной рабочей атмосферы, царящей в высших эшелонах корпорации «Адидас», в любой момент может разразиться громкий скандал.

Тоутал иклипс оф зе харт[87]

За время правления Ричарда подобный скандал разразился дважды – в 1386 и 1399 годах, – и оба раза дело кончалось небольшой гражданской войной. Между этими небольшими войнами был период довольно компетентного правления, что само по себе скучно, поэтому я не буду на нем задерживаться.

К концу 1386 года неэффективный и не склонный к военной агрессии режим Ричарда начал вызывать тревогу. Со времен Крестьянского восстания король-подросток не совершил ничего смелого. Как уже отмечалось, лихое правление Эдуарда III покончило с нежеланием магнатов вести дорогостоящую войну во Франции. Напротив, теперь они полагали, что английские короли просто обязаны это делать. Однако король Ричард придерживался другого мнения.

В начале его царствования состоялось неудачное нападение на Фландрию, которым, как ни странно, командовал епископ Нориджский, а затем безрезультатный поход в Шотландию под предводительством самого Ричарда, который закончился размолвкой короля с Джоном Гонтом. После этого возмущенный Гонт покинул Англию и попытался стать королем Кастилии. Тем временем французы угрожали вторжением. Этот кризис вкупе со всеобщим недовольством фаворитами и советниками Ричарда привел к формированию группировки, известной как лорды-апеллянты.

Их было пятеро: Томас Вудсток, который был герцогом Глостерским, братом Гонта, дядей Ричарда и сыном Эдуарда III, а также графы Арундел, Уорик, Ноттингем и Дерби. Этим последним графом был Генрих Болингброк, сын Джона Гонта и чемпион Крестьянского восстания по игре в прятки. Слово «апеллянт» имеет нормандско-французское происхождение и обозначает того, кто подает жалобу. Однако Ричарда они нимало не разжалобили, ведь в своих жалобах они требовали привлечения его министров к суду за государственную измену.

На одной из сессий – так называемом Замечательном парламенте – 1386 года апеллянты взяли ситуацию под контроль, навязав королю надзорный совет. Ричард счел такого рода ситуацию унизительной и поначалу вообще отказался явиться в парламент. Он обрушился с критикой на непокорных подданных и, по некоторым свидетельствам, даже пригрозил обратиться за помощью к своему кузену, королю Франции. Это прозвучало абсолютно по-свински. Англия десятилетиями находилась в состоянии войны с Францией, и казалось, что французы вот-вот вторгнутся. Резкий разворот короля Англии, заявившего, что он поддержит вторжение, потому что его французский коллега приходится ему родственником, а он сам скорее подчинится благородному кузену, чем кучке заносчивых болванов, – это такой политический ляп, который не сошел бы с рук даже Дональду Трампу.

В конце концов Ричард все же явился в парламент и с большой неохотой подчинился совету. Однако вскоре он перешел в контратаку. Он объезжал страну, мобилизуя сторонников, создал опорную базу в Чешире и нанял юристов, которые обвинили апеллянтов в государственной измене. В декабре 1387 года это привело к очень короткой гражданской войне: Роберт де Вер собрал в Чешире армию сторонников Ричарда и двинулся с нею на юг, где потерпел поражение от графов Ноттингема и Дерби в битве у Рэдкот-Бридж.

Апеллянты добились еще больше власти, чем прежде, и на Безжалостном парламенте 1388 года провели чистку в королевской администрации, приговорив к смерти самых высокопоставленных министров Ричарда, в том числе де Вера и де ла Поля, однако те успели бежать во Францию и таким образом избежали казни. Это могло бы стать захватывающей историей, если бы оба довольно скоро не умерли просто в силу высокой средневековой смертности, безразличной к красоте сюжета.

Теперь король сделался марионеткой апеллянтов. Должно быть, он думал, что ниже падать некуда. И тут со дна постучали. Самая низшая точка его правления была достигнута летом 1399 года, когда Генрих Болингброк (который к тому времени стал не только графом Дерби, но и герцогом Ланкастерским, поскольку Джон Гонт совсем недавно умер) высадился с небольшой армией в устье реки Хамбер и практически без сопротивления захватил Англию. Это показывает, насколько непопулярной фигурой к тому моменту был Ричард.

На протяжении большей части предыдущего десятилетия Ричард правил так, словно его подменили. Он по-прежнему хотел мира, а не войны, и воображал себя Высоковеличественным Правителем Вселенной, а также самым святым и хрупким мальчиком в христианском мире, но с момента возвращения Джона Гонта в 1389 году и до конца 90-х годов он действовал вполне компетентно.

Однако его самоуверенность росла, что не пошло ему на пользу. В 1394 году умерла его любимая жена, что также не пошло ему на пользу. Он становился все сильнее одержим своим чеширским оплотом, которым он управлял как частным субкоролевством, а также местью апеллянтам.

В сентябре 1397 года Ричард организовал созыв весьма сомнительного парламента. Сессии его проходили под вооруженной охраной чеширских лучников Ричарда, спикером был малодушный сторонник короля сэр Джон Буши, а еще в нем, по-видимому, было полно лоялистов – или, по крайней мере, тех, кто настроился на лояльный лад под прицелом луков и стрел. Парламент спешно обвинил трех апеллянтов в государственной измене: Арундел был казнен, Уорик вымолил пощаду, но лишился владений и был посажен в тюрьму, а Глостера, дядю короля, взятого под стражу в Кале, убили еще до того, как он смог предстать перед парламентом. За всеми этими приказами стоял четвертый апеллянт, Томас де Моубрей, граф Ноттингема, который перешел на сторону Ричарда. Через несколько дней его сделали герцогом Норфолкским.

Все это немного напоминает Сталина. Оставались двое из апеллянтов – Моубрей, убивший Глостера, чтобы продемонстрировать свою преданность, и Болингброк, сын Джона Гонта. Они не чувствовали себя в безопасности, и в 1398 году именно этот факт, по-видимому, стал предметом ссоры между ними, хотя о содержании их диалога мы знаем лишь из позднейшего рассказа самого Болингброка.

По словам Болингброка, Моубрей предупредил, что королевское помилование за их участие в мятеже апеллянтов ничего не стоит и что он не станет принимать его в расчет, а Болингброк заявил, что Ричард не нарушит своего слова. Мне этот разговор кажется неправдоподобным, особенно сказанное Болингброком. Опасения Моубрея, очевидно, были оправданны, а ответ Болингброка был либо наивен, либо неискренен.

Тем не менее ссора действительно имела место, и парламенту не удалось разрешить ее. Ричард, упивающийся своей тиранической властью, заявил, что им следует уладить свои разногласия в судебном поединке. Не успел он начаться, как король остановил разбирательство и отправил обоих участников в изгнание: Моубрея пожизненно, а Болингброка на десять лет. Срок Моубрея оказался короче: в сентябре 1399 года он умер от чумы. Хотя, как тоже выяснилось впоследствии, Моубрей провел в изгнании больше времени, поскольку к моменту его смерти Болингброк успел вернуться в Англию и захватить власть.

Когда это произошло, Ричард находился в Ирландии, что было с его стороны довольно глупо. К моменту возвращения в Англию в июле у него не оставалось иного выбора, кроме как подчиниться своему кузену. Формально Болингброк прибыл в Англию исключительно для того, чтобы заявить о правах на свое ланкастерское наследство, которое Ричард неосмотрительно конфисковал, однако аппетиты его быстро росли.

Ричарда никто не любил, а вот Болингброк нравился всем. Он был сыном Джона Гонта – выдающейся фигуры, олицетворявшей стабильность на протяжении многих лет. Он был благочестивым и храбрым, участвовал в крестовом походе в Литву и совершил паломничество в Святую землю. Он происходил из королевской семьи и отличался воинственностью. Кроме того, он пользовался поддержкой магнатов, особенно могущественного семейства Перси, графов Нортумберлендских. Несмотря на принесенную им ранее клятву не занимать трон, Генрих Болингброк твердо вознамерился сделать именно это.

В сентябре 1399 года парламент вручил ему корону. Ричарда отвезли в замок Понтефракт, и 13 октября, в день памяти святого Эдуарда Исповедника (получи, Ричард!), Генрих, герцог Ланкастерский, был коронован под именем Генриха IV. Казалось, что тут могло пойти не так?