Если вы ищете достойного средневекового английского короля – настоящего, с мечами, хоругвями, лошадьми, складного да ладного, – то Эдуард III – ровно то, что вам нужно. Или, скорее, ваш лучший выбор. Быть средневековым английским королем, как мы уже видели, – непростое дело, а средневековая Англия, если подойти к ней с нашими мерками, – довольно ужасное место. Увы, меньше всего она походила на симпатичный фестиваль в средневековом антураже, который проводят на лужайке рядом с Уорикским замком, – со множеством ярко раскрашенных павильонов, киосков, прохладительных напитков и флагов, с надувным динозавром и нормальными туалетами.

Я помню, как ходил на подобное мероприятие в Уорикский замок. Я как раз был в том возрасте, когда пубертат начал лишать меня способности спонтанно радоваться таким вещам, но еще до того, как я понял почему. «Эпоха неверия» – так назвали это братья Шерман в своей номинированной на «Оскар» песне из фильма «Набалдашник и метла» (Bedknobs and Broomsticks). К сожалению для них, в том году киноакадемики отдали премию Айзеку Хейзу за «Тему из фильма "Шафт"» (The Theme from Shaft), и этот факт, будто мощный прожектор, высвечивает всю бессмысленность наград за творческие достижения.

А ведь какие-то важные, серьезные люди, построившие успешные карьеры в Голливуде, собрались в комнате и попытались выяснить, какая песня лучше: «Век неверия» или тема из «Шафта». Они действительно продемонстрировали желание разобраться. И они не заявили с самого начала, что ни одна из них не лучше и что сама мысль о том, будто подобные произведения искусства можно свести к количественному показателю, как время стометровки, – настолько пренебрежительна по отношению к благородному труду композиторов, сценаристов, режиссеров и актеров, что полностью противоречит цели церемонии «Оскара». С таким же успехом можно спросить, что лучше: рыбная палочка или лестница. Занятым людям абсурдно проводить время таким образом – им было бы лучше поиграть в «Я вижу»[83], а потом подбросить монетку. Надеюсь, они так и поступили.

Кстати, об абсурдном времяпрепровождении: я был на фестивале в Уорикском замке и смущенно стоял, наблюдая за тем, как мужчина, одетый в рыцарские доспехи, бесконечно долго объясняет, как правильно пользоваться двуручным мечом. «Это совсем не то, что показывают в фильмах», – сказал он. По его мнению, в фильмах люди выставляют себя в довольно глупом виде, принимая все эти театральные позы. В реальности все было гораздо менее зрелищно и более жестоко.

То же самое можно сказать и об Эдуарде III. У него было много славы. И не той, которая была приписана ему постфактум, как, например, истинно английское львиное сердце Ричарда I или безмерное величие Альфреда, а настоящей славы плюс того представления о славе, которое сам Эдуард сознательно внушал своим подданным и потомкам. Он был не только успешным воином, но и искусным имиджмейкером. Успех, победа, воинская доблесть, рыцарство, английскость – вот идеи, которые продвигал Эдуард. Он устанавливал свой прилавок – и вам оставалось лишь встать в очередь, чтобы купить бургер из оленины с фирменным соусом Плантагенетов и стаканчик ледяной медовухи. В два часа состоится рыцарский турнир, но не волнуйтесь – копья сделаны из пенопласта.

Что же такого замечательного в славе? Часто она строится на крови. Слава Эдуарда III была кровавой почти всегда. Слава явно переоценена. В погоне за славой люди терпят боль – и не только те, кто ее ищет. А еще слава мимолетна. Есть лишь мгновение, а потом оно проходит. Это не фильм: махание двуручным мечом слишком реалистично, а то, что подается как сюжетная кульминация, – на самом деле вовсе не конец. Титры еще не пошли, поэтому жизнь продолжается, и вся эта слава постепенно угасает, превращаясь в нечто такое, что помнят одни старики.

Распутываем с концов

Начнем с первого и последнего периода правления Эдуарда III, а затем будем потихоньку забуриваться внутрь. Оба эти периода особо выдающимися не назовешь.

Как у веревки, первый период был также началом, и начало было запутанным. Отец Эдуарда был еще жив, и в более нормальных обстоятельствах это, пожалуй, было бы здорово. Но в данном случае это лишь осложняло ситуацию. В конце января 1327 года, после того как парламент решил, что стране крайне необходим новый король, несмотря на то что тот был еще подростком, делегация знатных людей отправилась в замок Кенилуорт, где содержался Эдуард II, с целью уговорить его отречься от престола.

Как и следовало ожидать, тот устроил целую сцену – залился слезами, и его пришлось поддерживать, потому что от шока у него подкосились ноги, – однако его все же удалось убедить: дворяне заявили, что в случае его добровольного ухода престол унаследует его сын и династия Плантагенетов продолжит свое существование, а вот если он этого не сделает, то и его, и сына отстранят от власти и подыщут другого кандидата.

Поэтому он согласился отречься от престола, а его лорд-стюард двора, сэр Томас Блаунт, на глазах у всех торжественно сломал свой жезл. Очень драматично. Отличная работа, сэр Томас, – это шикарный церемониальный жест, придуманный буквально на ходу. А еще это рискованно. Нужно быть уверенным, что люди поймут смысл жеста, а не подумают, что это просто случайность или внезапный приступ гнева. Все легко могло бы закончиться сдержанным «Том, ради бога, успокойся – сейчас у всех довольно напряженный момент».

Однако все поняли смысл, а еще стало ясно, что делать в случае, когда король перестает быть королем. Нужно ломать жезл! Надо полагать, это здорово обнадежило встревоженных магнатов. Внезапно появились некая система и официальный протокол, сравнимый с коронацией, и, раз так, их действия уже не могли квалифицироваться как преступление против Бога и природы.

Кроме того, появился ответ на вопрос, который, должно быть, возникал у сэра Томаса и многих его предшественников: для чего вообще нужен церемониальный жезл? Насколько часто в повседневной деятельности лорда-стюарда используется палка? Думаю, очень редко. Гораздо чаще палка была помехой – предметом, который нужно куда-то положить, чтобы сделать что-то требующее участия двух рук. Теперь же все знали, для чего он нужен: его сломают, когда правление подойдет к концу. Это могло служить предостережением будущим королям – Вы всего в одном хрусте через колено от возвращения к гражданской жизни, Ваше Величество! Интересно (по прошествии шести Эдуардов), сломали ли палку у жениха Уоллис Симпсон прямо у него на глазах? И кстати, у него появился лишний повод поплакаться в жилетку Гитлеру.

1 февраля 1327 года Эдуард III, которому на тот момент всего четырнадцать лет, коронован. Отец его тем временем пребывал в заточении, полагая, что все еще остается королем, а мать, королева Изабелла, управляла страной и одновременно публично сожительствовала со своим новым бойфрендом, Роджером Мортимером. Надо полагать, это очень сильно смущало юного короля.

Если бы эти двое были компетентными регентами, Эдуард, возможно, смог бы дотерпеть до совершеннолетия. Но они ими не были. Парочка заключила унизительный мир с Францией и еще один с Шотландией – по итогам катастрофической военной кампании, которая едва не закончилась пленением самого Эдуарда. Территории и права Плантагенетов на севере и юге серьезно пострадали.

Бывшего короля Эдуарда II тоже чуть не захватили, но в его случае попытки были предприняты доброжелателями, надеявшимися вернуть его на престол. Тогда его перевели из Кенилуорта в замок Беркли, который, как рассчитывал Мортимер, станет более надежной тюрьмой. Но уверенности в этом не было, поэтому в сентябре 1327 года Мортимер от греха подальше приказал его убить. В смысле, почти наверняка. Почти наверняка это было убийство по приказу Мортимера и/или Изабеллы, так же как почти наверняка в качестве орудия не использовалась раскаленная кочерга.

Больше всего в Мортимере и Изабелле разочаровывала их одержимость личным обогащением, присвоением обширных новых поместий, а в случае Мортимера еще и изобретением нового титула «графа Марч» (по названию Валлийской марки, то есть приграничных с Уэльсом областей), который он даровал самому себе.

Я не понимаю их логику. Чего ради они продолжали набивать свои кладовые? Разве они уже не жили в полном достатке? Неужели Мортимер не понимал, что его единственный шанс на будущее – это сохранение власти, а достичь этого можно лишь угождая и улыбаясь пошире прочим представителям знати и юному королю? Он что – рассчитывал отойти от дел и наслаждаться накопленными богатствами? Ведь он был узурпатором королевской власти, а такие люди на пенсию не уходят. Они либо продолжают всем заправлять, либо умирают.

Эдуард становился старше, и его все меньше устраивало то, что вокруг него происходило, а Мортимер тем временем становился все более бесцеремонным и деспотичным, практически перестав считаться с молодым королем даже на публике. Когда в марте 1330 года Мортимер приказал казнить графа Кента, сына Эдуарда I, король понял, что нужно что-то делать. В октябре того же года он устроил переворот, намереваясь вернуть контроль над собственным королевством. С компанией единомышленников он проник в Ноттингемский замок, ворвался в спальню к матери и арестовал Роджера.

«Прекрасный сын, пожалей благородного Мортимера», – просила Изабелла, но Эдуард не стал его жалеть. 29 ноября 1330 года Мортимер был повешен как изменник на знаменитой лондонской виселице в Тайберне, примерно там, где сейчас находится Мраморная арка. Так началось самостоятельное правление Эдуарда III. Оно продлится почти полвека.

А теперь с другого конца

Эдуард III прожил слишком долго. Его старший сын прожил слишком недолго. Таковы были две главные проблемы финальной части его правления.

До этого было чертовски много славы, и я к ней еще вернусь, но слава успела померкнуть. В 1369 году умерла жена Эдуарда, королева Филиппа де Эно, к которой он испытывал исключительное сердечное расположение и которая была ему очень полезной помощницей в делах правления. В следующем году умер старший сын его старшего сына, тоже Эдуард, который при более благоприятных обстоятельствах однажды стал бы Эдуардом V. К тому времени его отец, Эдуард-принц-Уэльский, который при более благоприятных обстоятельствах должен был стать Эдуардом IV, уже страдал от загадочной хронической болезни. В 1376 году он тоже умер.

Между тем Эдуард III, который при более благоприятных обстоятельствах к этому времени должен был перестать быть Эдуардом III, еще только собирался уходить. Но он превратился в тень самого себя. Возможно, он страдал от деменции или перенес инсульт, – в любом случае при принятии решений он сильно зависел от своей любовницы Элис Перрерс, а она отнюдь не всегда действовала в интересах государства.

Правительство тратило огромные суммы на военные кампании, которые теперь оборачивались неудачами, и повсеместно ходили слухи о коррупции в дряхлом королевском совете. В 1376 году парламент, впоследствии прозванный Хорошим, в период деятельности которого умер принц Уэльский (эти два факта никак не связаны, хотя название парламента намекает на то, что его участники умели скрывать свою скорбь), предпринял неплохую попытку уладить все эти вопросы. Впервые высокопоставленные королевские чиновники были изгнаны со своих постов за коррупцию, королю были назначены новые министры, а еще его попытались разлучить с Элис Перрерс.

Ближе к концу сессии, вскоре после смерти принца, представители парламентской Палаты общин, чье влияние и уверенность в себе заметно возросли, выдвинули требование. Они хотели, чтобы его выживший сын, Ричард Бордоский, которому тогда едва исполнилось девять лет, был представлен парламенту и утвержден в качестве наследника престола. Это было связано с их опасениями, что старший из живых сыновей Эдуарда III Джон Гонт, герцог Ланкастерский, бдительно наблюдавший за реакцией властей на жалобы парламента, может попытаться узурпировать трон.

Это любопытный момент. В реальности Джон Гонт не пытался узурпировать трон, даже если такая идея и приходила ему в голову. У смертного одра принца Уэльского он вместе со своим отцом поклялся чтить и защищать молодого Ричарда как будущего наследника трона. Странно, насколько сильно все были убеждены, что восшествие Гонта на престол сулит ужасные перспективы.

Звезд он с неба не хватал, но и ничего особо дурного не делал. Он был грамотным и опытным военачальником и политиком. В своих взаимоотношениях с Хорошим парламентом он был довольно радикально настроен в пользу короны, но члены королевской семьи обычно так себя и ведут. Следующий парламент, последний парламент Эдуарда III, прозванный потомками Плохим парламентом, находился под контролем Гонта и отменил многие реформаторские инициативы Хорошего парламента.

Да, он не относился к числу больших поклонников парламентской системы, но все же нет причин думать, что он не стал бы достойным королем. Разве он не был более надежным кандидатом на эту должность, чем ребенок? Однако теперь все определял принцип первородства. Страна настолько привыкла к этой определенности, к полной уверенности в том, кто станет следующим монархом, что не хотела и задумываться о другой кандидатуре.

Джон Гонт был заметной фигурой на международной арене, преданным своему отцу сыном и важной составной частью государственной системы, которую Эдуард III весьма успешно возглавлял на протяжении последних нескольких десятилетий. Однако мысль о том, что Гонт может взойти на престол, стала считаться еретической, потому что на малолетнем Ричарде, каким бы беспомощным он ни был, лежала волшебная пыльца первородства. Теперь она была действеннее, чем магия коронации и елеопомазания. Очевидно, существовало всеобщее убеждение, что стоит лишь преступить законы первородства – и все тут же пойдет наперекосяк. Излишне говорить, что именно так все равно и случилось.

Судя по тому, как активно магнаты и рыцари стремились посадить на трон ребенка, теперь парламент чувствовал за собой достаточную силу. Они считали, что это даст им возможность какое-то время управлять страной – контролировать расходы и предотвратить всеобщее разорение из-за династических амбиций на континенте. Ключевую роль во всем этом играл рыцарь графства[84], которого звали сэр Питер де ла Мар – первый избранный спикер Палаты общин.

Питер де ла Мар задавал повестку дня в Хорошем парламенте больше, чем кто-либо другой, а ведь по меркам эпохи он был самым заурядным парнем. Он не был аристократом, магнатом или кем-то подобным. Он занимался сбором пошлин и был управляющим графа Марча, а затем его взяли и избрали на довольно важную должность. Разве в этом не чувствуется нечто приятно волнующее и анахроничное?

Безусловно, по сравнению с большинством своих современников он занимал очень высокое положение в обществе, но это показывает, что влияние Палаты общин открывало путь к власти представителям гораздо более широкого социального спектра, даже если по нынешним меркам это был еще очень узкий спектр (забудем на секунду о количестве выпускников Итона в большинстве современных британских правительств).

Еще столетием ранее никому и в голову не могла прийти мысль о том, что такой неаристократичный тип, как де ла Мар, примется устанавливать правила, которые напрямую влияли на поведение таких важных фигур, как Гонт и даже сам король. Простолюдины, распоряжаясь этой властью, чувствовали себя в своей тарелке – им, похоже, совершенно не мешало то благоговение, которое они испытывали по отношению к «высшим». Первородство и коронация имели большой вес – к королю относились с огромным почтением, но это почтение не было бездумным. В то же время понятия королевской семьи и аристократии, похоже, теряли в весе. По мере того, как иерархия феодализма – очень запутанная, черт ногу сломит – упрощалась, правители все чаще владели своими землями на условиях полного суверенитета, отвечая непосредственно под Богом, а не принося присягу правителям более высокого уровня, – и, соответственно, уважение к аристократам и родственникам короля уменьшалось. Судя по всему, простолюдины полагали, что им нельзя доверять.

Я рассказываю о хаотичном и мятежном конце правления Эдуарда прежде, чем перейти к хорошему, потому что конец обессмысливает многое из того, что было прежде. Тогда это казалось великолепным, но ни к чему не привело, и для меня важно помнить об этом. Эдуард унаследовал и оставил после себя обанкротившееся королевство, неспособное добиться собственных нереалистичных целей на международной арене. Так что происходившее в промежутке – не более чем детали.

Славная середина

В промежутке между этими двумя периодами разочарования и коррупции случались и блестящие триумфы. Эдуард III и его сын, принц Эдуард, были превосходными стратегами, воинами и пропагандистами. Они реализовывали амбиции Плантагенетов во Франции более решительно, чем кто-либо со времен Генриха II.

Ярчайшей составляющей их успеха, бережно хранимой в памяти потомков (по крайней мере, в Великобритании), было их умение одерживать победы в условиях численного превосходства противника. В 1346 году при Креси и в 1356 году при Пуатье меньшие по численности английские войска разгромили более крупные французские армии благодаря стратегическому мастерству старших представителей английской династии и высокому профессионализму английских и валлийских лучников. У французов были только арбалетчики, которые не шли с ними ни в какое сравнение, плюс люди в доспехах на лошадях, которые, судя по их привычке раз за разом скакать навстречу шквалу стрел, явно очень хотели быть расстрелянными в пух и прах.

В результате этих сражений львиная доля высшей французской аристократии осталась валяться на земле в своих доспехах по всей Франции. Были и другие английские триумфы: в 1347 году после долгой осады был завоеван порт Кале, который оставался в руках англичан на протяжении более двухсот лет. В битве при Пуатье король Франции Иоанн II был захвачен в плен и вывезен в Англию. В 1360 году, по договору в Бретиньи, за него был назначен выкуп в размере трех миллионов золотых экю (что в переводе на сегодняшние деньги примерно значит «Да вы издеваетесь, мать вашу!»). Ему даже разрешили вернуться домой, чтобы попытаться собрать эту сумму, при условии, что он оставит заложником своего сына, Людовика Анжуйского.

Для французской монархии все это было довольно унизительно, но дальше стало еще хуже. В 1363 году Людовику удалось бежать до того, как был выплачен выкуп. Ну и молодец, подумаете вы. Но Иоанн II так не считал. Он счел побег бесчестием, нарушением данного им слова, поэтому сам добровольно вернулся в английский плен. Можно лишь догадываться о том, насколько сильно этот экстравагантный акт лицемерной добродетели возмутил народ Франции и его сына Людовика. Это все равно что найти 10 пенсов на тротуаре и побежать сдавать их в местный полицейский участок, и все это в геополитическом масштабе. Позднее, в 1364 году, Иоанн умер в английском плену.

Для французской королевской семьи настало время глубокого кризиса. Ситуацию усугубляло то, что не все признавали, будто именно эта семья, дом Валуа, действительно является французской королевской семьей. Эдуард III этого точно не признавал. По его мнению, законным королем Франции был он сам.

Сложилась весьма своеобразная ситуация. На первый взгляд, Эдуард III был меньше всего похож на короля Франции – меньше, чем любой другой король. Он очень четко позиционировал себя как короля Англии. Он был первым правителем со времен нормандского завоевания, который подчеркивал эту свою английскую сущность. По происхождению он оставался представителем международной франкоязычной аристократии, но говорил при этом по-английски и всячески способствовал распространению этого языка. В Акте о судопроизводстве, принятом в 1362 году, он изменил язык, который должен был использоваться в судах и в парламенте Англии, с придворного нормандско-французского на английский.

Как и в случае с Арбротской декларацией, это признак зарождающегося в Европе протонационализма. Король апеллировал к понятию английскости и провозглашал его ценность – а также свою к нему принадлежность. Три столетия потребовалось потомкам Вильгельма Завоевателя, чтобы прийти к этому. Ранее они делали акцент на своем царственном происхождении, на своем монаршем достоинстве, на законном владении своими землями, но не утруждали себя заявлениями о том, что у них имеется что-то общее с миллионами подданных. На первом месте стояли Бог и их право, а не вопросы национальности, которые считались недостойными даже презрения со стороны интернационалистов Плантагенетов. Ситуация менялась, и Эдуард воспользовался этими переменами, чтобы активно продвигать их.

Кажется противоестественным и, возможно, даже лицемерным, что в то же самое время он заявлял о своих династических правах на престол Франции. Позвольте мне, если уж об этом зашла речь, кратко объяснить суть такого рода притязаний, потому что, как я уже упоминал, они привели к абсурдной ситуации, когда каждый правитель Англии, начиная с середины XIV и до начала XIX века, одновременно претендовал на то, чтобы быть законным правителем Франции. На фоне этого полутысячелетнего бессмысленного бреда та пара десятилетий, в течение которых Организация Объединенных Наций делала вид, что Тайвань – это и есть Китай, смотрится просто несерьезно.

На протяжении всего этого времени – начиная с Эдуарда III – львы Англии на королевском гербе были скрещены с геральдическими лилиями французской монархии. И если, как некоторые считают, эти три льва не все английские, а один символизирует Нормандию, а другой – Аквитанию (земли, которые в последующие столетия лишь крайне ненадолго оказывались под властью английской короны), то символика королевского герба оказывается бредовой более чем на 80 процентов. Что ж, почему бы и нет? Как мы уже видели, первые короли были не более чем преуспевшими громилами – и вся болтовня о религии и легитимности лишь отвлекает от этой фундаментальной истины. Абсурдные претензии английских монархов на Францию кажутся мне забавным напоминанием о том, что вся эта публика с коронами на головах – всего лишь кучка аферистов.

Теперь собственно о династических притязаниях. Сами по себе они были обоснованны: когда в 1328 году умер Карл IV, прямого наследника по мужской линии не оказалось. Это был конец династии Капетингов, которая правила Францией почти три с половиной столетия. Мать Эдуарда III, Изабелла, была сестрой Карла и дочерью Филиппа IV. По расчетам Эдуарда, это делало его ближайшим легитимным кандидатом мужского пола. Женщинам официально не разрешалось обладать верховной властью во Франции (в отличие от Англии, где запрет был негласным, о чем мы знаем по опыту Матильды), поэтому Изабелла в качестве кандидата на престол не рассматривалась, однако Эдуард утверждал, что она все же может передать право наследования через поколение от Филиппа IV к нему.

Французы, полагавшие, что король Англии на французском престоле – не самый идеальный для них вариант, выдвинули контраргумент: право не может быть передано лицом, которое само им не обладает. Если у тебя чего-то нет, ты не можешь передать это дальше – с точки зрения физики это логично. Поэтому в 1328 году, после короткой паузы в ожидании того, родит ли беременная вдова Карла мальчика (родилась девочка), королем Франции был коронован Филипп VI де Валуа. Он был двоюродным братом Карла IV и племянником Филиппа IV, поэтому пусть и считался более дальним родственником, чем Эдуард III, зато его родство шло исключительно по мужской линии.

Именно поэтому в 1340 году, процарствовав уже несколько лет и успев принести Филиппу VI вассальную присягу за Аквитанию, Эдуард внезапно развернулся и объявил себя королем Франции. Это чистой воды оппортунизм, хотя и основывавшийся на спорном династическом праве (кстати, если вы пытаетесь уследить за этим шквалом французских королей, то Иоанн II, о котором я упоминал как о пленнике Эдуарда, был сыном Филиппа VI).

Эдуард вел себя совсем не как француз, пытающийся вернуть себе наследство. Да и, полагаю, это было бы непросто. Дома он всячески подчеркивал свою английскость. Он не мог утверждать, что, помимо английскости, обладает еще и врожденной французскостью. Так что он даже и не пытался. Он налепил на все что можно вокруг себя геральдические лилии и отправился на войну – войну, в ходе которой, независимо от аргументов в династическом споре, король Англии банальнейшим образом пытался завоевать Францию.

Именно это портит широко известный образ доблестного Давида в поединке с Голиафом. Да, Эдуард и его сын часто уступали противнику в численности, и да, они были очень храбрыми и сообразительными военачальниками, но при этом, по сути, они были захватчиками и агрессорами. Если грабители оказываются в меньшинстве по сравнению с жителями дома, который они пытаются обчистить, это совсем не обязательно вызывает к ним симпатию.

Отдаленность от родины то и дело ставила захватчиков в невыгодное положение, но она же развязывала им руки и позволяла разорять окрестности, не подвергая риску собственные земли. Они усовершенствовали тактику, известную как «шевошé», суть которой заключалась в опустошении территории – любимый военный прием Вильгельма Завоевателя, но выполняемый стремительно: конное войско проносилось по вражеской местности, оставляя позади себя полосу выжженной земли, убивая сотни тысяч французских крестьян и разрушая их хозяйство. Эдуард, принц Уэльский, использовал «шевошé» особенно безжалостно и результативно. Высказывалось предположение, что именно поэтому его прозвали Черным принцем.

Сердце тьмы

В 1348 году, как раз на середине правления Эдуарда III, уже после битвы при Креси, но еще до битвы при Пуатье, произошло сразу два события. Король учредил высший рыцарский орден Англии, Благороднейший Орден Подвязки, и в Англию пришла Черная смерть.

Орден Подвязки, основателями и первыми рыцарями которого были король, Черный принц и еще двадцать четыре отважных героя, до сих пор является атрибутом высшего британского истеблишмента. Монарх и наследник престола всегда являются кавалерами ордена, а в одном ряду с ними стоят другие стареющие ВИПы: отставные генералы, адмиралы, управляющие Банка Англии, главы МИ–5 и бывшие премьер-министры. Недавно разгорелся скандал из-за того, что Тони Блэр, ставший кавалером, являлся поджигателем войны. Мысль о том, что это обстоятельство может его дисквалифицировать, никоим образом не вяжется с духом ордена, основанного Эдуардом III.

Пышная и в то же время величественная аура этого ордена, с легким налетом сексуальности благодаря ассоциации с пикантным предметом гардероба, свидетельствует о мастерстве Эдуарда как имиджмейкера. Орден был посвящен святому Георгию, который позднее был возведен в ранг сопокровителя Англии наряду со святым Эдуардом Исповедником. Приятно наблюдать за тем, как скучного старого Исповедника отодвигают на второй план, и очень забавно иметь святого покровителя, чей самый известный подвиг, убийство дракона, физически невозможен. Однако для Эдуарда III УТП Георгия была его воинская доблесть.

Орден Подвязки играл ключевую роль в позиционировании королем своего режима как английского, а также воинственного, олицетворением чего являлся святой Георгий. Территорией же, где, по мнению Эдуарда, англичанам следовало продемонстрировать свой воинственный настрой, была Франция. С тех пор как король Иоанн потерял Нормандию, Плантагенетам было очень трудно заставить английских магнатов участвовать в войнах по (повторному) завоеванию Франции или добровольно их финансировать. Как только представители аристократической верхушки прекратили быть владельцами земель по обе стороны Ла-Манша, войны на континенте перестали отвечать их собственным интересам.

Каким-то образом Эдуард смог преодолеть эту проблему. Его ошеломляющие успехи, вдохновляющие лидерские качества и расчетливые апелляции к рыцарскому духу и национализму превратили английских магнатов в ястребов. Они желали сражаться во Франции – это стало их естественной потребностью. Настолько, что преемник Эдуарда, Ричард II, оказался в противоположном положении по сравнению с большинством своих предшественников: он не хотел сражаться во Франции, но теперь уже сами бароны усиленно склоняли его к этому. Вот насколько эффективной показала себя маркетинговая стратегия Эдуарда III. Орден Подвязки был буквально пронизан английской воинственностью, но при этом у него был французский девиз, чтобы подчеркнуть притязания Эдуарда на французский престол.

Этот девиз, Honi soit qui mal y pense, что обычно переводят как «Позор тому, кто плохо об этом подумает», на самом деле мало что значит, но если он вообще что-то значит, то это абсолютный эгоизм. По сути, это означает: «Мы самые лучшие, а кто не согласен, может идти к черту» или же «Я – король Франции, а кто не согласен, может идти к черту, и, пожалуй, я даже попытаюсь его убить». Этот девиз до сих пор присутствует в королевском гербе, пережив бессмысленные геральдические лилии, поэтому его можно видеть на всех британских паспортах, свидетельствах о рождении, в рекламе любой компании-поставщика Королевского двора, на первых страницах каждого номера The Times и Daily Mail и на стенах залов судебных заседаний по всей стране. В качестве элемента брендинга и создания имиджа никакому хэштегу с ним не тягаться.

Одновременно с основанием ордена, в самый разгар серии английских триумфов во Франции, происходило нечто гораздо более значительное, о чем, кажется, не принято упоминать в связи с Эдуардом. Весь мир охватила бубонная чума. Появившись примерно в 1346 году в Евразии и распространяясь на запад благодаря торговле и крысам, Черная смерть, как ее тогда называли, обрекла на мучительную смерть почти половину населения. И это была только первая волна.

Стоит на мгновение задуматься над тем, что это значит. Почти половина всех людей внезапно умерла. Или почти внезапно. В течение нескольких месяцев или даже года. И это были не только бедняки или только богатые, не только солдаты или только дети, не только мужчины или только женщины. Каждого второго человека охватывала лихорадка, он кричал, его тело покрывалось мучительными нарывами, а затем он замирал и начинал пованивать.

У этих людей и без того была суровая жизнь, если оценивать ее по нашим меркам. Большинство их детей обычно умирало, а те, кто доживал до совершеннолетия, жили недолго. Случайная смерть всегда ждала за углом. В те времена люди были стойкими – жизнь воспринималась иначе и ценилась иначе. Но даже с учетом всего этого эпидемия Черной смерти была настолько ужасающей, что, вероятно, казалась сюрреальным кошмаром. Пожалуй, это худшее, что когда-либо случалось с человечеством.

Те, кто остался в живых, должны были совершенно обезуметь от горя и посттравматического стресса. Люди прошлого кажутся странными, но в течение нескольких десятилетий после Черной смерти у этой странности есть чертовски хорошее оправдание, потому что все, всё общество целиком, только что пережили чудовищный опыт, сравнимый с особенно тяжелым периодом битвы на Сомме. Не такой грохочущий, но еще более смертоносный. Невозможно понять, как и благодаря чему им все же удалось справиться.

Как всегда у людей, ключевым механизмом психологической адаптации было чувство вины – но это была очень своеобразная вина, полная высокомерного самолюбования. «Скорее всего, мы сами виноваты, – думали они, попав в водоворот самобичевания и самокопания. – Бог гневается на нас, и именно поэтому все происходит. Разве мы не беспечные глупцы, возомнившие себя могущественными?! Прокляни нас, Господи, за то, что мы переоценили свою силу!»

Ввиду существования неопровержимых научных доказательств я абсолютно убежден во вкладе человечества в изменение климата и в вытекающей отсюда необходимости снизить воздействие людей на населяемую ими планету. Этот факт не вызывает сомнений, а те, кто в нем все же сомневается, ставят под угрозу наше выживание. Позвольте мне сразу и официально об этом заявить. Однако единственный значимый контраргумент, который можно этому противопоставить, заключается в том, что человечество всегда считает себя ответственным за все. Мы всегда думаем, что дело в нас самих. Мы любим присваивать себе заслуги, но там, где никаких заслуг нет, мы скорее предпочтем обвинить себя, нежели допустить ужасно унизительную мысль о том, что что-то, что угодно, может не иметь к нам никакого отношения.

Причина, по которой скептики, отрицающие изменение климата, редко приводят этот потенциально убийственный аргумент, состоит в том, что они еще более слабоумно одержимы значимостью человеческого фактора, чем среднестатистический житель планеты, поэтому все их доводы основаны на теориях заговора, скрытности властей предержащих и других злонамеренных аспектах человеческой деятельности. Они не доросли до того, чтобы заявить: «Мы не имеем к этому никакого отношения», и просто выбирают другой способ обвинения людей, потому что являются купающимися в беспримесном идиотизме кретинами, неспособными понять научные данные.

Черная смерть не была делом рук человеческих. Торговля между людьми подстегивала ее распространение, тесное сосуществование людей способствовало ее развитию, но ни один человек или народ не совершили такой глупости или греха, которые могли бы ее породить. Она существовала потому, что существовали мы. Я думаю, что людей нельзя обвинять, так же как нельзя обвинять кур в существовании лис. И все же я надеюсь, что это мрачное и напитанное самодовольством чувство вины, к которому люди прибегали в своем смятении и горе, давало им хоть какое-то утешение, хоть какое-то чувство собственной значимости перед лицом бактериального цунами, для которого они стали не более чем плодородным побережьем.

Это произошло прямо посреди правления Эдуарда III. На середине первого этапа войны, которую назовут (осторожно, спойлер!) Столетней. В такой обстановке кто-то мог и забыть о своих попытках стать королем Франции. Кому-то могло показаться, что все это уже не имеет значения, что все эти битвы и бойни потеряли всякий смысл, ведь половина населения Англии и Франции просто упала замертво – конец света, только с более сильным запахом.

Это омрачает славу, но вины Эдуарда III в том нет. Он не был причиной эпидемии Черной смерти, и его правительство отреагировало на нее не хуже, чем любое другое. Статут о наемных работниках 1351 года ставил целью взять под контроль размеры оплаты труда, которые, согласно закону спроса и предложения, стремительно росли после гибели огромного количества людей. Кажется немного злонамеренным отказывать несчастным выжившим в повышении заработка – луч надежды в бесконечной тьме общенациональной трагедии, но эти меры стабилизировали положение правящего класса. Стабильность, мир и компетентность были отличительными чертами внутренней политики Эдуарда. Пожалуй, за это он заслуживает большего признания, чем за свои более впечатляющие, но и более мимолетные военные успехи.

Эдуард III предпринял очень хорошую, прямо-таки чертовски хорошую попытку прибрать к своим рукам Францию. На пике успехов он правил примерно такой же территорией, как и Генрих II, но, в отличие от него, он заявлял, что правит ею в качестве законного короля Франции. Однако в тексте договора в Бретиньи 1360 года он временно отказывался от притязаний на этот титул в обмен на сохранение всех своих обширных земель по праву полного суверена, без необходимости приносить присягу. К этому добавилась колоссальная сумма денег, полученная в качестве выкупа за Иоанна II. К концу своего правления Эдуард вновь стал величать себя королем Франции, не контролируя практически ни пяди ее территории.

Но Черная смерть – это такое мощное напоминание о неизбежной смерти, о тщетности всех человеческих усилий, что грандиозное завоевательное предприятие, пусть в целом и успешное при Эдуарде, на ее фоне выглядит глупее, чем когда-либо, – глупее, чем во времена провальных экспедиций Генриха III, глупее, чем когда Иоанн или Эдуард I не сумели убедить своих баронов отправиться с ними во Францию. Смерть множества людей заставляет возвращаться к пустым банальностям: нет ничего важнее здоровья и семьи. У Эдуарда III было и то и другое, а потом все это исчезло.

Понимал ли он это? Возможно. Дураком он не был. В отличие от своего деда, он умел чувствовать нюансы. Рыцарство, понятие чести в контексте кровопролитной войны – это идея со множеством нюансов.

Должно быть, Черный принц тоже это понимал. Гробница этого прославленного воина находится в Кентерберийском соборе, и на ней возлежит его бронзовое изваяние в полных доспехах, которое выглядит абсолютно как киберчеловек[85]. В своем завещании он просил выгравировать подле себя следующее стихотворение:

Медленно угасая от болезни, он, вероятно, осознал, что так уж устроена человеческая природа, что слава служит лишь облегчению симптомов.