Возможно, вы слышали, что король Эдуард II умер оттого, что ему в задницу засунули раскаленную кочергу. Это одна из тех знаменитых историй, в которых король умирает, например, «от переедания миног» (см. выше) или успев лишь сказать: «Чертов Богнор!» (якобы последние слова Георга V)[81]. История с миногами частично правдива, а две другие – нет, хотя случай Георга V интересен тем, что его смерть была ускорена его врачом, лордом Доусоном, который хотел, чтобы об этом сообщили в The Times, а не в вечерних газетах, которые считались менее престижными и, следовательно, недостойными покойного короля-императора. Иными словами, его подвергли эвтаназии, чтобы успеть к сроку сдачи материала. Очень по-королевски.

В отличие от рогов на шлемах викингов, смерть от раскаленной кочерги – это яркий исторический миф, который я не прочь подвергнуть развенчанию, среди прочего, потому, что он пронизан гомофобией. Никому от него никакого проку. Однако же эта история появилась всего через несколько лет после смерти Эдуарда, а в то время все были гомофобами, так что мои напитанные укоризной замечания ничего не дают. Нет смысла желать, чтобы люди в Англии XIV века считали гомосексуальность приемлемой, – подобная терпимость к проявлениям инаковости настолько чужда той эпохе, что я с таким же успехом мог бы пожелать, чтобы у них получше работал вайфай.

Еще одна причина, по которой мне не нравится миф о кочерге, состоит в том, что за этим подразумеваемым упреком в адрес Эдуарда II из виду упускается его реальная слабость. Проблема заключалась не в том, что он был геем (он вовсе не обязательно был им: у него были дети, рожденные как в браке, так и вне его, а понятие «сексуальности» человека является анахронизмом). Проблема заключалась в его склонности заводить «фаворитов». Он был пристрастен не к определенной еде, цвету или способу проведения досуга, а к определенным людям.

У королей не должно быть фаворитов. Это один из принципов устойчивой монархии. Правление Эдуарда II предоставляет массу примеров, подтверждающих данный тезис. У Эдуарда фавориты были, и он не мог этого скрыть – или же не хотел, что одно и то же. Он настолько сильно очаровывался людьми, что начинал считать их исключительными, после чего принимался осыпать их богатством и властью. Это стало катастрофой для политических взаимоотношений между королем и теми крупными аристократами, к которым ему не случилось питать нежных чувств.

Так что с кем он спал, или не спал, или только собирался спать – все это не имеет значения. Если бы он просто вознаграждал своих любимчиков выпивкой и парой драгоценных побрякушек, все было бы хорошо. Он мог заниматься сексом с мужчинами сколько влезет – проблемы начались, когда он стал раздавать графские титулы.

Пирс Гевискон

Люди не меняются. Это вполне сносное эмпирическое правило, но оно звучит несколько удручающе в случае, если король – идиот. Эдуарду II было двадцать три года, когда он воссел на трон, и не было никаких оснований надеяться, что он умрет в обозримом будущем, – разве что вспомнить, что все это происходило в Средневековье, когда кто угодно мог отдать концы ни с того ни с сего, но вряд ли бароны той эпохи утешали себя подобными мыслями. «Не волнуйтесь, король умрет с минуты на минуту. Все умирают, просто оглянитесь вокруг» – в такой позиции слишком много фатализма.

Хуже того, право Эдуарда на престол никем не оспаривалось, так что надежды не было и с этого фланга. Возможно, вы заметили, что со времен правления Иоанна принцип первородства успел укорениться гораздо глубже. Его старший сын, Генрих III, был поспешно коронован, когда почти вся страна была наводнена союзниками французского принца, но после возвращения Людовика на родину других претендентов из рода Плантагенетов не появилось. Точно так же Эдуард I был бесспорным наследником Генриха III и чувствовал себя в этом качестве настолько уверенно, что отложил коронацию больше чем на полтора года.

Времена таких королей, как Гарольд Годвинсон, Генрих I или Стефан, – людей, возомнивших о себе слишком много и из кожи вон лезших, чтобы попасть в одну комнату с архиепископом и поскорее напялить на голову корону, поставив всех перед свершившимся фактом, – закончились. Хаотичный элемент находчивости, дерзости и даже в каком-то смысле меритократичности был исключен из процесса. Династическое право теперь весило больше, чем сам факт коронации. Это здорово помогало поддерживать стабильность после смерти очередного монарха, однако на практике, похоже, означало: принимай того, кто есть. А люди не меняются.

Эдуард II был коронован лишь через семь с половиной месяцев после смерти своего отца. Этот промежуточный период он провел во Франции, улаживая детали своего брака с дочерью Филиппа IV Изабеллой (приданое, сопутствующий договор, невесте двенадцать лет, а жених вроде бы гей – это вообще нормально? – и прочее в том же духе), а также демонстрируя всем, каким кошмарным королем он вот-вот станет.

Последнее было связано с фаворитом Эдуарда Пирсом Гавестоном. Вы слышали о Пирсе Гавестоне? Это довольно известное имя, хотя я постоянно путаю его с еще более известным, хотя и совсем недавно появившимся названием антацидного препарата «Гевискон». О Гавестоне я узнал раньше, но затем, в 1990-е годы, на телевидении прошла масштабная рекламная кампания «Гевискона», которая выдвинула это имя на передний план.

«Гевискон!» – громко произносил авторитетный голос, успокаивая желудок, и это звучало настолько похоже на фамилию фаворита Эдуарда II, что мне это казалось неслучайным. Был ли выбор названия, напоминающего имя известной исторической личности, просчитанным маркетинговым ходом, призванным воздействовать на подсознание? Мягко играя на струнах людей, интересующихся средневековой историей, производители «Гевискона», возможно, надеялись быстрее распространить информацию о новом конкуренте жевательных таблеток «Ренни». Но разве название «Симон де Комфорт» не звучало бы еще более располагающе – или же они опасались ассоциаций с антисемитизмом? Как насчет «Томас Букет»?

Оказывается, название «Гевискон» образовано от Gastric Viscosity Control (контроль вязкости желудка) – метода подавления изжоги, разработанного в 1964 году шведским радиологом доктором Стигом Сандмарком, поэтому оно никак не связано с Пирсом. Никто не назвал бы Пирса Гавестона средством от изжоги. В реальности многие его современники считали его скорее тошнотворным.

Гавестон был рыцарем из довольно аристократической семьи уроженцев Гаскони (нет, Гасконь названа не в честь безупречного метода контроля над газами). Он мог бы стать вполне достойным членом окружения Эдуарда, если бы не некоторые свойства их с Эдуардом характеров. Эдуард I изгнал его из общества своего сына, считая, что он плохо на него влияет, но затем Эдуард I умер, и новый король Эдуард немедленно вернул Гавестона и сделал его графом Корнуолл.

В каком-то смысле это все, что нужно знать об Эдуарде II. Он сделал своего недавно изгнанного фаворита графом Корнуолл тотчас, как стал королем. В тот момент и до конца своих дней Эдуард был человеком, способным на подобную глупость. Граф Корнуолл – очень высокий титул; его нынешний эквивалент, герцог Корнуолльский, как и принц Уэльский, принадлежит только наследнику престола. Даровать Гавестону титул графа Корнуолл было поразительно бестактным, недипломатичным, досадным и возмутительным поступком.

В тот раз это сошло ему с рук, потому что Эдуард только что стал королем, но зачем вообще было это делать? Минусы были очевидны: все опасения магнатов по поводу рассудительности короля и его подозрительно близких отношений с Гавестоном мгновенно подтвердились. В чем же состояли плюсы? Что именно Эдуард от этого выиграл? Что, Гавестон бросил бы его и сбежал во Францию, если бы ему не дали титул графа? Это кажется маловероятным – король Франции не испытывал к нему влечения. Укрепило ли новообретенное графское достоинство Гавестона власть Эдуарда? Совершенно точно нет – скорее наоборот.

Единственно напрашивающийся вывод – Эдуард сделал Гавестона графом Корнуолл просто потому, что захотел. Это был щедрый знак восхищения и признания, которые он хотел публично засвидетельствовать, и он полагал, что теперь, раз он король, никто не сможет ему помешать. Это невероятно тупо, тщеславно и самовлюбленно. Он использовал мощный рычаг королевского покровительства не для увеличения собственной власти, а для ее уменьшения. Это было похоже на политический поджог: не менее идиотским поступком было бы поджечь королевский дворец просто ради того, чтобы насладиться зрелищем пламени.

Следующим шагом Эдуарда было абсурдное подчеркивание высокого положения Гавестона во время коронации. На пиру были вывешены специально заказанные для церемонии гобелены с изображением гербов короля и Гавестона, при этом герб новой королевы, насколько нам известно, там отсутствовал. Создавалось впечатление, что все событие посвящено сближению семей Эдуарда и Гавестона, а не Англии и Франции, что и являлось изначальной целью брака с дочерью короля Франции и совместной с нею коронации.

В результате магнаты стали одержимы Гавестоном не меньше, чем Эдуард. Его влюбленность отразилась в них ненавистью: имя Гавестона не сходило с их губ, и они требовали его изгнания. Эдуард неохотно согласился на это, но позднее вновь позволил ему вернуться.

Ситуацию не улучшала и бестолковость самого Пирса Гавестона. Он нежился в лучах королевской благосклонности и обзывал крупных баронов оскорбительными прозвищами[82]. Судя по всему, Эдуард не запрещал ему этого. В 1311 году доведенный до отчаяния парламент навязал королю целый ряд «ордонансов» – новых правил, ограничивавших его власть, – и назначил совет из двадцати одного «лорда-ордайнера» для надзора за королевской администрацией. Это была еще одна попытка в духе Великой хартии скорректировать недостатки бесспорно легитимного монарха. Гавестона же вновь изгнали из страны.

Вскоре Гавестон вернулся, а Эдуард отрекся от ордонансов. Это произошло в начале 1312 года, и к этому моменту группа крупных баронов во главе с графом Томасом Ланкастером, двоюродным братом Эдуарда и самым богатым и влиятельным аристократом в Англии, буквально кипела от злобы. Томас так яростно ненавидел Гавестона, что невозможно не заподозрить, что у этой его ненависти была сексуальная подоплека. В этом заключается еще одна проблема мифа о надругательстве кочергой – он заставляет слишком много размышлять о том, кто в кого влюблен, что, вообще-то, уместнее при анализе реалити-шоу, а не политики средневековых баронов.

Казалось, вот-вот разразится очередная гражданская война. Такие войны уже случались, как минимум пару раз в XIII веке и еще столько же в XII веке, а одна из них продлилась целых двадцать лет. В этом свете название знаменитого события XVII века, вошедшего в историю просто как Английская гражданская война, выглядит довольно самонадеянно. Как так получилось, что это доменное имя не было занято раньше? Английские гражданские войны, как мне кажется, – это то, из чего, по большому счету, и состоит английская история.

Но не в этом случае. Гавестон, осажденный в Скарборо, согласился сдаться графам Пембруку и Суррею при условии, что ему не причинят вреда. Пембруку было поручено перевезти его на юг, и он доставил его туда в целости и сохранности, но затем отлучился навестить жену, оставив пленника без должной охраны. Это, в свою очередь, позволило графу Уорику, который был более ярым ненавистником Гавестона, похитить его и отвезти в Уорикский замок. Там они с Ланкастером устроили жалкую пародию на суд, как следует разозлились, объявили Гавестона изменником и приказали паре валлийцев отвести его на вершину холма и отрубить ему голову. Полагаю, им также удалось убедить себя в том, что их это нисколько не возбудило.

Еще больше неотвратимых катастроф

Вся эта хаотичная череда кровавых событий повергла Эдуарда в шок. Даже в средневековом контексте обезглавливание графа по псевдосудебному приговору считалось варварством и строгим табу. Все это настолько безобразно, трагично и абсурдно, что даже прежнее идиотское поведение как короля, так и Гавестона выглядит уже едва ли не трогательно. И вообще, имеющиеся у нас свидетельства о событиях той эпохи, как правило, касаются распрей, хартий, войн и присяг. Мы много узнаём о том, чего могущественные люди терпеть не могли, и очень мало о том, что им по-настоящему нравилось. Сплошное ледяное величие, и ничего больше.

В чувствах же Эдуарда к Пирсу Гавестону, какими бы странными и деструктивными они ни были, есть что-то теплое. Сквозь гигантский искажающий фильтр времени проступает симпатия одного человека к другому. Мы видим проблески легкомыслия, юмора – безрассудные выходки двух самонадеянных молодых людей. На самом деле нам неизвестно, какими были эти отношения – были ли они сексуальными, и если да, то в какой степени, насколько искренней была взаимность в ответ на чувства Эдуарда, какую роль в них играли восхищение, дружба и чувство растерянности, неуверенности в себе, испытываемое наследником престола. Мы, однако, знаем, что там была любовь. Она не особенно восхитительна, но при этом человечна и абсолютно узнаваема. В ней нет ничего такого, что могло бы обернуться насущной необходимостью рубить кому-то голову.

Изменила ли она Эдуарда? Что ж, как я не устаю повторять, люди не меняются – поэтому нет. Но все же немного да. Надеюсь, вы довольны уровнем представленной здесь исторической скрупулезности: нет, но немного да. Этого хватит, чтобы успешно сдать выпускной экзамен в школе.

Когда после Французской революции была восстановлена монархия Бурбонов, Талейран, необычайно умный, успешный и вероломный французский государственный деятель, сказал об этом режиме, находившемся у власти с момента окончательного поражения Наполеона в 1815 году и вплоть до революции 1830 года: «Они ничему не научились и ничего не забыли». Это замечательная фраза, которую Талейран, скорее всего, позаимствовал у кого-то еще. В ней очень точно подмечено, что династия настолько зациклилась на бесчисленных несправедливостях, совершенных по отношению к ней (в первую очередь на отрубленной голове короля), что совершенно упустила из виду более общую картину: тот факт, что революция обнажила перед Францией подлинный характер ее общества и государства. Без признания этого факта никакая реставрированная монархия не могла надолго устоять.

Как и вернувшиеся Бурбоны, Эдуард оказался не в состоянии забыть казнь близкого ему человека. Он так и не простил графов Уорика и Ланкастера. Первый умер в 1315 году, но в 1322 году Эдуарду удалось схватить второго. Его судили и казнили за измену. Все это вполне понятно, но Эдуард не сделал никаких более глубоких выводов из произошедшего, кроме того, что с ним и Гавестоном обошлись ужасно несправедливо.

Я забегаю вперед: к тому времени успело произойти гораздо больше несправедливостей. Самой драматичной была битва при Бэннокбёрне в 1314 году, в которой большая английская армия под командованием Эдуарда была разгромлена меньшей по численности шотландской армией под предводительством Роберта Брюса. Переход трона от Эдуарда I к Эдуарду II не улучшил англо-шотландскую ситуацию. Все обиды и националистические чувства, порожденные непримиримой жестокостью Эдуарда I, получили возможность расти и развиваться благодаря неэффективному правлению его сына.

Брюс смог закрепиться на троне Шотландии: он захватывал один за другим замки Эдуарда и без устали грабил и разорял север Англии. При этом он по-прежнему представлял себя и Шотландию в качестве пострадавшей стороны. С начала его правления прошло семь лет, прежде чем Эдуард решился хоть что-то предпринять. Казалось, что на этот раз Эдуард взялся за дело по-настоящему: он собрал огромную армию численностью от 15 до 20 тысяч человек, чтобы двинуться на север и снять осаду с замка Стерлинг – одной из немногих оставшихся у английского короля крепостей к северу от границы.

Численность армии Брюса не составляла и половины от армии Эдуарда, поэтому на бумаге его победа кажется неожиданной. Но у Эдуарда практически не было военного опыта, он возглавлял разобщенную аристократию, а Брюс, если можно так выразиться, был королем, сделавшим себя сам. Брюс не стал бы вступать в бой, если бы не был уверен, что у него есть шансы преподнести врагу сюрприз. Для Эдуарда II битва при Бэннокбёрне стала унизительной катастрофой, но, если рассматривать ее в историческом контексте, это было всего лишь одно яркое звено в цепочке необратимых событий.

Английские короли были не в состоянии подавить национальное самосознание шотландцев, которое воспламенял честолюбивый и опытный монарх. Эдуард I, который и заварил всю эту кашу, расхлебывал ее эффективнее, чем его сын, но ни один из них не смог расхлебать ее до конца. Во многом Бэннокбёрн лишь обозначил неизбежную траекторию дальнейших событий.

Шесть лет спустя бароны и духовенство короля Роберта издали документ, известный как Арбротская декларация. Она была адресована папе и отчасти являлась попыткой добиться отмены многолетнего отлучения Брюса от церкви, но наряду с этим в ней твердо заявлялось о суверенитете и государственности Шотландии. Ее формулировки апеллируют к древним правам и независимости шотландцев – как обычно, новизна преподносится как реставрация, – но вот это действительно было в новинку. Прежде существовал обычай, согласно которому шотландские короли признавали более высокое положение английских королей в иерархии. Затем Эдуард I решил испытать судьбу, и иерархии пришел конец.

В 1324 году папа римский признал Брюса королем независимой Шотландии. Затем, подписав Эдинбургско-Нортгемптонский договор 1328 года, Англия отказалась от всех претензий на главенство над Шотландией. После смерти Брюса в 1329 году следующий шотландский король, Давид II, с разрешения папы и впервые в истории был помазан елеем при коронации. Предыдущие короли Шотландии просто возводились на трон. Так были стерты последние следы английского (или плантагенетовского) феодального сюзеренитета.

Еще одно новшество Арбротской декларации – представление о нации как о чем-то отдельном от монарха или королевской династии. Шотландия, которой теперь правили Брюсы, была не просто их собственностью, а сообществом, обладающим независимой от правителя или короны идентичностью. Аналогичный процесс наблюдался и в Англии – между приверженностью Эдуарда I парламенту и отношением Генриха II или Ричарда I к своим владениям пролегает пропасть. Это первые шаги к знакомой нам концепции страны или национального государства. Она в корне отличается от феодальной иерархии и системы, в рамках которой территория является личной собственностью монарха и неизбежно влечет за собой великое множество проблем, искушений и перспектив, которые я резюмирую следующим образом: свобода, равенство, братство, нацизм.

Будни тотальной диспенсеризации

Тем временем Эдуард нашел себе нового фаворита, некоего Хью Диспенсера, и еще одного, которого тоже звали Хью Диспенсер. Между ними имелась небольшая разница в возрасте, ведь это были отец и сын.

Диспенсеров трудно полюбить – пожалуй, даже труднее, чем Гавестона. Гавестон был кретином, презрительным и высокомерным, но он не был циником. А вот Диспенсеры именно ими и были: они стремились к успеху любой ценой и решили, что абсолютная преданность королю станет для них путем к чинам, несметным богатствам и власти.

В периоды правления более эффективных монархов выделиться из общей массы дворян за счет «абсолютной преданности королю» было невозможно. При Эдуарде же II преданность знати оказалась поколеблена. Ее разлагала ненадежность самого короля. Стратегия Хью Диспенсера Старшего, заключавшаяся в поддержке Эдуарда независимо от глупости его поступков, выглядела довольно необычной и крайне желанной для короля.

После гибели Гавестона Диспенсер Старший разглядел освободившуюся лазейку, в которую может пролезть его сын (я дико извиняюсь). Хью Диспенсер Младший был не только младше, но и привлекательнее. Старший Диспенсер был безоговорочным сторонником и заботливым опекуном, тогда как младший исполнял роль Гавестона, и, таким образом, фаворит полностью соответствовал всем требованиям, предъявляемым Эдуардом к этой вакансии.

В итоге они стали жертвами собственного успеха. Их влияние росло настолько бешеными темпами, что страна действительно погрузилась в гражданскую войну, притом что во времена Гавестона это было лишь угрозой. Каким-то образом король эту войну выиграл, благодаря чему смог добиться казни графа Ланкастера. В 1322 году, впервые за все время правления, начавшегося с катастрофически бестактной коронации, Эдуард по-настоящему взял власть в свои руки. Ланкастер, крупнейший магнат страны, был повержен.

Добравшись наконец до руля власти, Эдуард проявил себя кошмарным скрягой и тираном. Он накапливал деньги, которые в отсутствие поддержки со стороны влиятельных людей в королевстве лежали мертвым грузом, и осыпал Диспенсеров все новыми и новыми почестями.

Это раздражало всех, но больше всего это раздражало королеву. До этого момента королева Изабелла с удивительным терпением переносила безобразное поведение Эдуарда. Но Хью Диспенсера Младшего она ненавидела и чувствовала себя униженной собственным супругом. Учитывая, сколько всего ей пришлось молча вытерпеть при Гавестоне, мы можем лишь догадываться, до какой степени отвратительно он вел себя теперь.

Эдуард, будучи кретином, не осознавал степени ее возмущения и недовольства, поэтому, когда дела во Франции пошли плохо, он решил, что Изабелла идеально подойдет для ведения переговоров от его имени. Чтобы еще лучше понять, каким опрометчивым болваном был Эдуард, стоит вспомнить, что он попросил ее об этом несмотря на то, что годом ранее, в самом начале войны, он конфисковал ее земли на том основании, что она – француженка. Но новый король Франции, Карл IV, как и два предыдущих французских короля, был братом Изабеллы, поэтому, согласно плану Эдуарда, ей будет легко с ним договориться.

И таки да – она взяла и влегкую договорилась о заключении перемирия. Другое дело, что Эдуарду все равно предстояло явиться самому и принести оммаж за свои французские владения. Желанием это делать Эдуард, однако ж, не горел, отчасти потому, что считал это ниже своего достоинства, а отчасти потому, что не хотел покидать Англию, где большинство баронов жаждали крови Диспенсеров и, в отсутствие короля, могли добиться своего. Поэтому поступило предложение, чтобы его старший сын, которого тоже звали Эдуард, принес присягу от имени отца. Королю эта идея понравилась, что, как правило, означало, что, по сути, план совершенно дурацкий. Таким он и был, и в конечном итоге это его погубило.

В 1325 году двенадцатилетний принц Эдуард отправился во Францию, чтобы увидеться со своей матерью и засвидетельствовать свое почтение дяде Карлу. Там он с Изабеллой и остался. Изабелла написала мужу, что не намерена возвращаться в Англию, пока там находится Хью Диспенсер Младший, и что отныне она считает себя вдовой. Она стала носить черную одежду и вуаль, чтобы выразить всю глубину того унижения, которому она подверглась по вине супруга. С ней был ее сын Эдуард – наследник престола, недавно утвержденный герцогом Аквитании, – которому, если и когда она действительно овдовеет, предстояло стать королем Англии.

Пока Эдуард Старший бушевал в Англии, во Франции Изабелла привлекала к себе множество английских дворян, спасавшихся в изгнании от его тирании. Вскоре у нее появился собственный фаворит – Роджер Мортимер, внук того самого Роджера Мортимера, который украсил отрубленную голову Симона де Монфора его яичками. Этот Мортимер по итогам недавней гражданской войны был приговорен к смертной казни за измену, но сумел бежать из лондонского Тауэра во Францию.

В отличие от истории про отношения Эдуарда с Пирсом или Хью, нам доподлинно известно, что Изабелла и Роджер «стали любовниками», как выражаются историки, когда хотят, чтобы упоминание секса звучало благопристойно. Пара особенно этого и не скрывала. Я имею в виду, что они, скорее всего, занимались сексом за закрытыми дверями – или за задернутыми гобеленами, – но их устраивало, что все вокруг в курсе. Изабелла, вероятно, надеялась, что это еще больше взбесит ее мужа. Именно так и произошло.

Осенью 1326 года Роджер, Изабелла и принц Эдуард высадились в Саффолке с небольшим войском. Это здорово напугало короля. Он был убежден, что при столь ничтожной численности его противники рассчитывают на то, что после высадки к ним присоединятся крупные силы. Он был прав, и они тоже были правы. Его правление подошло к концу. К концу года Диспенсеров повесили, выпотрошили и четвертовали – или, скорее, восьмеровали, раз уж их было двое, – да и сам король оказался за решеткой.

В январе 1327 года собрался парламент – несмотря на то что король его не созывал. Эдуард отказался принимать в нем участие, рассчитывая, что его отсутствие подорвет легитимность собравшихся. В теории так и было, но у всех на уме была не теория, а практика. Поспешно, не задумываясь о зловещих последствиях для всей государственной системы, служившей стране опорой на протяжении многих сотен лет, парламент вынес решение о том, что бесспорно законный, коронованный и помазанный король некомпетентен и должен уйти. Вместо того чтобы довести процесс до логического завершения и установить республику, парламент решил, что малолетний сын бездарного короля прекрасно справится с этой работой. И, как ни странно, он справился.