Король Эдуард I обожал парламенты. Это удивительно, ведь они возникли совсем недавно, и чаще всего их воспринимают как механизм ограничения королевской власти. Я бы назвал это самым примечательным его свойством, поэтому немножко странно, что два его главных прозвища – это «Длинноногий» и «Молот шотландцев». Высокий рост и стремление захватить Шотландию не кажутся мне столь же незаурядными свойствами для английского короля, как любовь к парламентам.
Парламенты нравились Эдуарду не потому, что он был поклонником свободных и нелицеприятных дебатов, а потому, что он хотел, чтобы все вокруг было должным образом организовано, а кроме того, ему требовались деньги для завоевательных походов. Он понимал, что сильный король с реформаторской парламентской повесткой (включающей привлекательные организационные изменения, выгодные ключевым фигурам в королевстве) сможет выиграть в плане налогов. Это было жизненно важно для достижения главных целей его правления – победы над Уэльсом и Шотландией, а также для реализации его мечты о новом походе в Святую землю.
Когда умер его отец, он как раз возвращался из Девятого крестового похода и затем всю оставшуюся жизнь страстно надеялся отправиться туда вновь. Он так и не сделал этого – что, безусловно, к лучшему. В конце концов, это был уже девятый поход, черт побери! Нумерация походов догнала нумерацию французских Людовиков. Эта долгоиграющая тема утомительна и бессмысленна. Такое впечатление, что множество людей отчаянно пытались внести свой варварский вклад в этот непрекращающийся кровавый бардак.
Это как актеры, которые в блогах в разделе «личная информация» пишут о себе «актер и активист», пытаясь придать не слишком примечательному образу оригинальности. Точно так же Эдуард до самой смерти оставался «королем и крестоносцем». Это было элементом столь модной в ту эпоху мускулистой и кровожадной набожности, которая использовалась для оправдания огромного количества злодеяний, и все это во имя того, чьим главным девизом было милосердие и вечная жизнь.
Например, в 1290 году Эдуард изгнал из Англии всех евреев, и этот эдикт оставался в силе до 1657 года. Это сурово, но такова была обычная практика – в тот период все европейские королевства изгоняли евреев, вдохновляясь пьянящей смесью из омерзительной набожности и нежелания платить по долгам. Евреи, которым их религия, в отличие от христианства, не запрещала взимать проценты по займам, оказывали полезные финансовые услуги. Но многие из тех, кто воспользовался этой возможностью, как только приятная жизнь в долг сменялась необходимостью тягостных выплат, вдруг осознавали всю чудовищность ситуации – это что же получается, в Англии есть не только христиане?
Изгнание евреев – далеко не главное событие в жизни Эдуарда, которая сама по себе является жестоким приговором его эпохе. Подобное происходило повсеместно, и он просто присоединился к процессу, вероятно будучи абсолютно уверен в своей моральной правоте. Вот что больше всего пугает.
Здесь не обошлось без финансового интереса, но многие христиане, судя по всему, искренне полагали, что удаление из христианского общества всех евреев – это именно то, к чему следует стремиться. Они вряд ли чувствовали себя виноватыми – скорее они гордились своей добродетелью. Лежа на смертном одре и размышляя о том, какие вопросы им зададут у райских врат, такие люди думали: «Я немного опасаюсь, что мне напомнят об онанизме, но, по крайней мере, я был неизменно жесток к евреям, и это мне обязательно зачтется».
Эту их уверенность в собственной правоте стоит держать в голове, потому что это означает, что, возможно, есть вещи, в правоте которых мы сами уверены, но которые будущие поколения справедливо сочтут чудовищными. Всеобщая убежденность в чем-то еще не гарантирует, что это не какая-то злобная чушь.
Эдуард был высок, силен, энергичен, способен и умен, но его недостатком была неотесанность. Я не имею в виду, что он любил только простую еду и с трудом поддерживал светскую беседу на изысканных вечеринках. Будучи воспитан в среде знати, он, вероятно, неплохо справлялся со средневековыми аналогами подобных мероприятий. Но он не очень хорошо различал – или, возможно, упрямо отказывался признавать – нюансы.
Если бы он был бэтсменом в крикете, он бы плохо играл против спин-боулеров. Я сразу вспоминаю о Робине Смите – английском бэтсмене, который лихо отбивал быстрые подачи, посылая мяч через все поле, но попал в настоящую беду с появлением в начале 1990-х годов блестящего австралийского лег-спиннера Шейна Уорна.
Все бэтсмены испытывали трудности с Уорном, но Смит, казалось, был совершенно сбит с толку, притом что некоторым менее опытным игрокам все же удавалось как-то справляться. Именно непредсказуемые нюансы полета профессионально закрученного мяча озадачивали Смита – он ощущал неуверенность. Он-то привык видеть мяч, пусть и летящий с огромной скоростью, и со всей силы лупить по нему – или же промахиваться из-за того, что мяч летел слишком быстро. Но мяч с подачи Уорна скользил и извивался, как змея. Отбить его привычным способом было невозможно. Бэтсменам приходилось расслаблять запястья, играть гибко и смириться с тем, что они никогда не смогут до конца контролировать весь процесс.
Эдуард был известным спортсменом, чемпионом средневековых турниров, и, живи он на пять-шесть веков позже, он мог бы стать неплохим крикетистом. Но он был бы мастером мощных прямых ударов, а не скользящих или отклоняющих касаний и вряд ли научился бы использовать свои щитки. Каждый нанесенный им удар отправлял бы мяч прямо в руки полевых игроков. Так было и с его царствованием: все, что ему удавалось, было просто замечательно, но, стоило ему ошибиться, ошибка оказывалась фатальной.
В свете сказанного еще более странно, что он был таким большим поклонником парламентов, задуманных как площадки для дискуссий и поиска компромиссов. Но для него их смысл был не в компромиссах, а в обеспечении порядка управления, в том, чтобы все было оформлено официально. Он провел общенациональное исследование, сравнимое по масштабу с «Книгой Судного дня», чтобы установить, какими привилегиями пользуются землевладельцы и на каких основаниях. Он энергично принимал законы, чтобы искоренить коррупцию, реформировать денежную систему и стабилизировать доходы королевской казны. Он превратил парламент в инструмент для борьбы с нюансами.
В результате в его распоряжении оказались гораздо более значительные финансовые ресурсы. Он расширял административный базис государства, и это работает почти как закон физики: вы получаете рычаги для увеличения налоговых поступлений и банковского кредита. Люди согласятся отдавать государству гораздо больше, если почувствуют, что имеют право голоса в управлении им. Они будут вкладывать в дело, в котором сами участвуют. Принцип тот же: «Нет налогам без представительства», и это была достаточно элементарная концепция, чтобы Эдуард смог ее освоить.
Это серьезный прогресс в структуре государственного управления. Вспоминается шуточная реплика Ричарда Львиное Сердце о том, что он продал бы Лондон, если бы нашел покупателя. В эпоху Анжуйской династии владения правителей были подобны поместьям, которые они могли покупать и продавать по своему усмотрению. Ричард полагал, что лучшего способа заработать на них деньги не существует, – мысль о том, что их можно обложить налогами в обмен на предоставление государственных услуг и гарантий, показалась бы ему слишком мудреной, и к тому же реализация такого рода затеи требовала много времени, а ему не терпелось отправиться на Восток убивать мусульман. Столетие спустя в уже парламентской Англии представление о стране как о монаршей собственности было отринуто. Ситуация усложнилась – между королем и подданными возник диалог, пусть и в рамках строгой иерархии участников. Внучатый племянник Ричарда, который был ничуть не меньшим исламофобом, согласился на эту систему и даже приветствовал ее появление.
Французская монархия так и не уладила эти вопросы, и даже в XVIII веке она по-прежнему отчаянно пыталась сбалансировать бюджет за счет традиционных королевских доходов, продажи должностей и нелепых местных налогов. В тот период она пыталась управлять огромной и густонаселенной страной, регулярно участвуя при этом в международных конфликтах. На протяжении всей Семилетней войны (с 1756 по 1763 год – я полагаю, они дождались ее окончания, прежде чем придумать название) Великобритания, страна с гораздо меньшей площадью и населением, без особых усилий превосходила Францию по объему бюджетных расходов. Это объяснялось давней парламентской традицией Великобритании, благодаря которой основные ресурсы государства можно было конвертировать в финансы с гораздо большей эффективностью.
Французские короли не могли заставить себя пойти на это и, как следствие, обладали в своей стране большей непосредственной властью, чем их британские коллеги. Но в плане финансовом они оказались в безвыходном положении. Единственное, что они могли, – это бесконечно занимать и занимать, пока кредитоспособность даже такого крупного государства не начала сбоить. При этом они всеми силами противились созыву французского аналога парламента – Генеральных штатов. К 1789 году, когда у Людовика XVI наконец не осталось никакого другого выбора, было уже слишком поздно. Некомпетентность королевской власти вызвала такую ярость, что первая же сессия этого парламента привела к кровавой революции.
Нежелание Эдуарда учитывать нюансы дороже всего обошлось ему в вопросе принесения вассальной присяги. Я уже касался этой концепции ранее, и, надеюсь, это было не слишком запутанно. Это элемент той системы сюзеренитета и собственности, которая широко распространилась в Западной Европе в ту эпоху и которую историки называют феодализмом.
В основе своей это иерархия. На ее вершине находится король, чьи крупные подданные владеют землями «от его имени» как его главные арендаторы, а у них есть свои крупные арендаторы, рыцари и тому подобные, у которых, в свою очередь, имеются собственные арендаторы из числа состоятельных крестьян. А еще есть те, кто привязан к земле крепостным правом. По замыслу, вся система должна держаться на узах взаимных обязательств: вышестоящие защищают нижестоящих, а те в качестве возмещения отдают вышестоящим свой труд и/или деньги и несут военную службу.
На практике это, должно быть, выглядело кошмарно, хотя я подозреваю, что Джулиан Феллоуз[77] мог бы попробовать снять живописную драму, в которой все крестьяне чувствуют себя гораздо счастливее, находясь под опекой доброго лорда (его могу сыграть я – на случай, если ты это читаешь, Джулиан), чем когда их обременяют мерзкими государственными субсидиями, которые они спускают на слабый алкоголь и лотерею, утрачивая при этом свои исконные навыки проведения посевных работ и ухода за лошадьми.
Если ты не король, тебе на самом деле ничего не принадлежит – все владеют всем «от имени» короля, которому крупные дворяне обязаны приносить присягу-оммаж и оказывать всяческое расположение. Вот почему так сложно приходилось тем, кто владел землями по обе стороны Ла-Манша, когда Филипп II захватил Нормандию, – невозможно было быть одновременно преданным вассалом и Филиппа, и Иоанна.
Вопрос об оммаже затрагивал и самих правителей. Король Франции считался феодальным сюзереном большей части территории современной Франции, хотя зачастую он практически ничего там не контролировал. Правители Нормандии, Бретани, Анжу, Фландрии, Аквитании и т. д. должны были приносить оммаж французскому королю. Это абсурдно, поскольку нередко эти же правители вели против него войны, но они продолжали вести эти войны, признавая формальное главенство французского короля.
Подобная система сложилась и в Британии, где английский король считался обладателем феодального сюзеренитета над различными князьями Уэльса и даже над королем Шотландии. Это представление о первенстве восходит к могущественным королям позднеанглосаксонской эпохи, таким как Этельстан и Эдгар Миролюбивый. Непосредственная власть короля Англии не распространялась на Северный Уэльс или Шотландию, но и там он пользовался признанием в качестве самого главного монарха острова.
Как видите, эти воды изрядно замутнены тиной нюансов, и тем не менее Эдуард был полон решимости нырнуть на самую глубину в поисках сокровищ. Поначалу все шло хорошо: он завоевал Уэльс.
Будем справедливы к Эдуарду: это не было актом неспровоцированной агрессии. Лливелин ап Грифид, правитель Гвинеда, которого еще называют Лливелин Последний (спойлеры!), сумел воспользоваться хаосом правления Генриха III. Согласно англо-валлийскому договору в Монтгомери, заключенному в 1267 году, Лливелин, помимо северо-запада Уэльса, который подчинялся ему напрямую, стал феодальным сюзереном на большей части остальной его территории и официальным обладателем титула принца Уэльского. Почувствовав, что обстоятельства складываются в его пользу, он решил пойти еще дальше. Он вторгся в земли, принадлежавшие английским лордам, вынудил своего брата Давида искать убежище при английском дворе, отказался принести присягу верности Эдуарду, а также отказался выплатить ему долг в 15 тысяч марок. Как будто и этого всего недостаточно, он еще и обручился с дочерью СдМ.
В 1277 году Эдуард начал массированное вторжение, которое достигло полного успеха. По договору в Аберконуи, заключенному в ноябре того же года, Лливелин потерял половину Гвинеда, главным образом в пользу Давида, а также все права на феодальный сюзеренитет в Среднем Уэльсе. Позднее, в 1282 году, Давид выступил против Эдуарда, поскольку чувствовал себя обманутым в соглашении 1277 года, и это стало началом гораздо более масштабного восстания валлийцев против вторжений англичан. Для Эдуарда оно стало более сложным испытанием, но его репутация замечательного организатора позволила устроить все таким образом, что к июлю 1283 года война завершилась в его пользу.
К этому моменту Эдуард пресытился феодальными отношениями с кельтским Уэльсом. Он захватил страну, построил новые мощные замки, а также новые города для английских поселенцев и ввел английские законы и административное деление на графства. Ни один независимый кельтский князь больше никогда не правил Уэльсом. Чтобы все это официально оформить, в 1301 году Эдуард сделал своего сына, Эдуарда Карнарвонского (названного по месту, где он родился, а не к которому был искренне привязан), принцем Уэльским. С тех пор этот титул принадлежит исключительно наследнику английского престола.
Еще одним важнейшим пиар-ходом Эдуарда в отношении Уэльса стало присвоение легенды об Артуре. Для монарха французского происхождения, носившего англосаксонское имя, это было несколько нагловато. Валлийцы как потомки бриттов считали короля Артура частью своей истории – они надеялись, что однажды он вернется и приведет их к славе. Эдуард возразил на это двумя аргументами: 1) Артур мертв и 2) я и есть Артур.
В 1278 году он присутствовал на церемонии в аббатстве Гластонбери, во время которой была вскрыта предполагаемая гробница Артура и Гвиневры. Найденные внутри кости, которые, скорее всего, были помещены туда монахами в предшествующие века (они вряд ли принадлежали Артуру и Гвиневре, ведь таких людей никогда не существовало), дали Эдуарду возможность публично засвидетельствовать свое почтение Артуру и одновременно развеять сомнения в том, что тот действительно умер. Кроме того, он отобрал у Лливелина «корону Артура», а в 1284 и 1302 годах проводил турниры «Круглого стола», где зрителям и участникам внушалась мысль о том, что Эдуард – это новый Артур.
Итак, валлийский проект завершился успешно. Он обошелся очень недешево, но в качестве результата Эдуард мог предъявить обширную новую территорию, поэтому парламент и королевские банкиры особо не беспокоились. Он сломал старые феодальные отношения между английскими королями и валлийскими князьями. Власть Плантагенетов угрожающе нависала над валлийцами, взирая на них сквозь сотни новейших бойниц в стенах отстроенных по последнему слову техники замков Эдуарда. Проблемы возникли, когда он попытался применить те же методы в Шотландии.
Кстати, бойницы в тот период действительно были последним писком моды. Эдуард привез их домой из крестового похода – одному Богу известно, как он смог провезти такое количество. Это еще раз напоминает нам, что та эпоха резко отличалась от нашей не только технологиями, но и скоростью технического прогресса. Люди стреляли изнутри замков более трехсот лет, но только сейчас им пришла в голову идея сделать для этого узкое, защищенное окошко.
Изменения происходили в комфортном, расслабленном темпе. Это одна из причин, почему в нашу ужасающую эпоху, когда мы намертво застряли во Всемирной паутине, ожидая появления паука искусственного интеллекта, история служит нам таким утешением. Данная мысль посетила меня после того, как я самолично нанес визит в замок Карнарвон – пожалуй, самую мощную и современную крепость Эдуарда I, демонстрирующую огромный прогресс в области сужения зазоров в стенах. В бутик-отеле, в который я заселился, у меня была очень симпатичная комната с создающим приятную атмосферу освещением и удобной мебелью, а на прикроватной тумбочке стоял совершенно новый радиобудильник с устаревшим разъемом для зарядки айфона.
Как ни странно, до этого момента отношения между английской и шотландской монархиями в целом были дружественными. Случались отдельные размолвки, например, когда в 1173 году король Вильгельм Лев присоединился к мятежу сыновей Генриха II или когда во время Первой баронской войны Александр II вторгся на север, чтобы поддержать принца Людовика, которого повстанцы видели кандидатом на престол вместо Иоанна. Но в обоих случаях шотландский король просто принимал участие в текущей англо-нормандской политике. Точно так же в свое время король Давид I поддержал императрицу Матильду в борьбе за трон против Стефана.
Шотландские монархи были составной частью общего политического пространства Англии после нормандского завоевания. Они часто владели английскими графствами, обычно Хантингдоном, и проводили много времени при английском дворе. Никто особо не оспаривал тот факт, что короли Англии занимают несколько более высокое положение в феодальной иерархии. Для шотландской короны настоящая борьба за влияние развернулась на севере с королями Норвегии за господство над нынешними шотландскими островами.
Александр III, который занимал шотландский престол в последнюю треть правления Генриха III и первую половину правления Эдуарда I, был женат на сестре Эдуарда. Брак завершился ее преждевременной смертью, но отношения между странами оставались теплыми на протяжении всего периода, в течение которого всех его детей постигли преждевременные смерти – и вплоть до его собственной преждевременной смерти, которая случилась в 1286 году, когда он упал с лошади.
Из-за всех этих преждевременных смертей у него не оказалось потенциального наследника. Собственно говоря, то самое роковое падение с лошади произошло, когда он скакал в темноте, спеша навестить свою новую королеву накануне ее дня рождения – жест столь же романтичный, сколь и нацеленный на срочное продолжение рода.
Единственное, что осталось от шотландской королевской линии, – это трехлетняя внучка Александра по имени Маргарет. Еще ее называли Норвежской Девой, и небезосновательно: она жила в Норвегии, а ее отец был там королем. Все крупные шотландские аристократы размышляли о будущем и советовались с Эдуардом, который излучал блеск и обаяние феодального сюзерена. Был согласован следующий план. Крошечная Маргарет сможет стать королевой, но перед этим она выйдет замуж за еще более крошечного сына Эдуарда – Эдуарда Карнарвонского, и в результате возникнет замечательная объединенная монархия. Все решено. Нет нужды в еще четырех столетиях династической истории. Они потребовали, чтобы Норвежскую Деву вернули из Норвегии. По пути она сделала остановку на Оркнейских островах и умерла от пищевого отравления.
Извините, что заканчиваю этот абзац внезапной смертью ребенка, но, как бы мрачно это ни звучало, в Средние века почти половина детей умирала, не дожив до десяти лет. Показатель выживаемости детей из состоятельных семей был ненамного выше среднего – из восемнадцати детей Эдуарда I десять умерли во младенчестве. Наличие достаточного количества еды и приличного жилья чуточку повышало шансы, но искусство врачей этому точно не способствовало. До XIX века традиционная западная медицина, пожалуй, приносила больше вреда, чем пользы, поэтому людям было даже лучше, если они не могли себе ее позволить.
Шотландская королевская семья начисто утратила навык поддержания жизни хоть в ком-то, и Эдуард учуял свой шанс – как впоследствии выяснилось, это был шанс навечно угробить англо-шотландские отношения. Необходимо было выбрать нового короля Шотландии, и шотландские бароны пригласили Эдуарда организовать этот процесс, который получил название «Великая тяжба». Мне это название кажется забавным, но несколько неуместным, поскольку ничего по-настоящему великого здесь нет – никакой грандиозной идеи, только богатство и власть.
Как чаще всего и бывает на внутрипартийных выборах лидера, кандидатов набралось великое множество, но только у двух из них имелся реальный шанс. Их звали Иоанн Баллиоль и Роберт де Брюс. Эдуард намеревался воспользоваться процессом отбора кандидатов с тем, чтобы развеять неопределенность в вопросе о взаимоположении королей Англии и Шотландии в феодальной иерархии и зафиксировать первенство английской короны. В этом состояла его цель на протяжении всего процесса, и именно поэтому он позаботился о том, чтобы выбрали Иоанна Баллиоля. Иоанн должен был стать королем, полностью признающим английский сюзеренитет. Возможно, у него также было больше династических прав, но это совершенно точно не главная причина его избрания.
На этом этапе Эдуард добился успеха: новый шотландский король, которого короновали в ноябре 1292 года, оказался вполне приемлемой фигурой и с радостью снимал шляпу перед королем Англии. Но затем неспособность Эдуарда учитывать нюансы все испортила. Он решил пойти еще дальше. Рассматривая апелляции по делам, по которым решения выносились шотландскими судами, он вызвал Баллиоля на слушания в английский парламент. Это было верхом бестактности.
Эдуарду следовало бы знать – хотя бы с учетом его собственного статуса герцога Аквитанского, – что правителям неприятно приносить присягу. Это выглядело относительно приемлемым, когда номинальный сюзерен был слабее своего вассала – как, например, когда Генрих I и Генрих II приносили оммаж Людовику VI и Людовику VII. Такая ситуация больше похожа на отношения между монархом и премьер-министром в современной Великобритании: для души более могущественного феодала было полезно наличие формально признаваемого им авторитета. Это помогало им адекватно относиться к зыбкости своего статуса – как во времена римских триумфов, когда за спиной победоносного полководца стоял раб и шептал ему в ухо: «Помни, ты всего лишь человек».
Когда же оммаж приносит более слабый правитель, это несколько унизительно. Баллиоль стремился утвердиться на троне, что и без того было непросто, потому что он был назначен королем, а не рожден им и у него была фамилия, что ниже королевского достоинства – как у поп-мегазвезды, которой приходится держать при себе ключи от собственной входной двери. Чтобы оставаться милым шотландским королем, угодным кичившемуся своим первенством Эдуарду, ему вдобавок нужно было развеять объяснимые сомнения шотландской аристократии, подозревавшей, что он обычный парень с нашего двора. Эдуарду было невыгодно выставлять Баллиоля жалким ничтожеством.
И тем не менее именно так Эдуард и поступил. Последней каплей стала его попытка заставить шотландских баронов служить под его началом в войне против Франции. Они не хотели об этом и слышать, но поняли, что Баллиоль не сможет их оградить. Совет из двенадцати человек взял на себя управление страной, и, вместо того чтобы поддержать Эдуарда против короля Франции Филиппа IV, в 1295 году они подписали с Филиппом договор о дружбе.
Этот новый союз, впоследствии получивший название «Старый Союз», просуществует более трехсот лет. Эдуард нажил себе нового врага на севере и загнал его в объятия старого врага на юге. Франко-шотландский альянс стал проблемой для него и для всех без исключения его преемников. Это был монументальный провал.
Эдуард решил, что ликвидировать эту проблему можно, задав шотландцам крепкую взбучку. Молотом выбить из них всю эту дурь. А в дополнение к молоту – еще и мечом, огнем и тучей стрел. В 1296 году огромная английская армия вторглась в Шотландию и триумфально завоевала ее. Иоанн Баллиоль был свергнут с престола и отправлен в лондонский Тауэр, а Камень Судьбы в Скуне, на котором веками короновались шотландские короли, был перевезен в Вестминстерское аббатство, где и оставался до 1996 года (с пятнадцатимесячным перерывом в 1950-х годах, когда его похитили какие-то шотландские студенты). По мнению Эдуарда, теперь Шотландия была частью Англии, а он был королем всего этого государственного образования.
В этом он ошибался. Шотландия не желала с этим мириться. Проблема так и не исчезла – не только до конца правления Эдуарда, но и вообще. Чего действительно хотел Эдуард, так это начать войну против короля Франции. Короли Англии всегда так поступали. Но неизменная шотландская проблема и обусловленные ею финансовые нагрузки позволили ему совершить лишь одну неудачную кампанию на континенте в 1297 году, причем многие из его крупнейших магнатов отказались в ней участвовать.
По возвращении в Англию ему пришлось пустить в ход все свое обаяние, чтобы вновь завоевать расположение баронов. Лишь после очередного подтверждения Великой хартии и разгрома английской армии под предводительством графа Суррея (который должен был управлять Шотландией от имени Эдуарда) в битве на Стерлингском мосту против шотландцев, которыми командовал рыцарь Уильям Уоллес, английская аристократия снова сплотилась вокруг короля.
За время своего правления Эдуард еще несколько раз возвращался в Шотландию, чтобы поупражняться с молотом, но восстание шотландцев никак не получалось потушить. Уоллес руководил им несколько лет, пока в 1305 году Эдуарду не удалось захватить его и публично четвертовать. Затем части его тела были выставлены на обозрение по всей Британии – полагаю, это шоу собрало множество зрителей.
Но и это не принесло никакой пользы. У Роберта де Брюса был внук, Роберт Брюс, – фамилия изменилась, но, разумеется, англизация тут ни при чем[78]. В предыдущие десять лет Брюс то и дело оказывался на стороне англичан, но в феврале 1306 года он наконец показал свою истинную сущность. В руке у него все увидели кинжал, которым он убил другого претендента на престол Шотландии по имени Джон Комин. Это злодейство обозначило намерение Брюса захватить трон, и уже в следующем месяце он короновался, даже невзирая на отсутствие Камня Судьбы. Эдуард ответил зверской жестокостью по отношению к семье и союзникам Брюса – он приказал повесить, выпотрошить и четвертовать[79] его брата, а сестру держал в клетке четыре года, – но это лишь еще сильнее вдохновило шотландцев на сопротивление его господству.
Это заведомо непролазная тема. Национальная принадлежность, национализм и патриотизм – сложнейшие проблемы, в которых переплетаются позитивные и негативные составляющие. Если в общих чертах, то, с одной стороны, здесь присутствует культурная самобытность и «Свобода!», как выразился Уильям Уоллес[80], а с другой – ксенофобия. Они не менее сложны в своих истоках и развитии. Не все группы людей, которые считают себя отличными от соседей в культурном, социальном, религиозном или расовом отношении, доходят до идеи начать рассматривать себя как отдельную нацию или стремиться к политическому самоопределению.
Меня воспитывали так, чтобы я считал себя британцем. Я родился в Англии, но моя мать – валлийка, а отец, хотя он тоже родился в Англии, происходит из шотландской семьи. Я понимал, что Шотландия и Уэльс – это части моей страны, которые немного отличаются от той части, где жил я, то есть от Оксфорда. Я понимал и то, что они отличаются от Оксфорда иначе, чем от него отличается, скажем, Камбрия, Лондон или Девон. Их отличие не обязательно сильнее, но оно иного качества. Однако при этом я полагал, что подавляющее большинство жителей Англии, Шотландии и Уэльса рады быть частью одной страны (думаю, я уже тогда догадывался, что это не относится к Северной Ирландии).
Очевидно, я ошибался. Многие шотландцы не разделяют моего представления о Великобритании, и я больше не пытаюсь с ними спорить. Мне кажется, это больше не мое дело. Говорят – и в этом, безусловно, есть доля истины, – что недавние события, такие как введение правительством Тэтчер подушного налога в Шотландии раньше, чем в остальных частях Великобритании, и еще более недавний Брекзит, который был крайне непопулярен в Шотландии, усилили националистические настроения среди шотландцев. Но все это наложилось на нечто более глубокое и древнее: на старое чувство, старую рану.
Йоркшир и Кент – примеры территорий с сильным чувством собственной идентичности и склонностью определять себя через отличия от других. Но мало кто в этих графствах недоволен тем, что они являются частью Англии или Великобритании. В шотландском же ощущении собственной идентичности, которое ненамного древнее, чем у жителей Йоркшира или Кента, есть что-то особенное. Может быть, дело в том, что англосаксы пришли в Кент и Йоркшир, но не в Шотландию? Но вспомним, что Йоркшир, в отличие от Кента, какое-то время находился под властью датчан, что объясняет многие старинные различия между северо-восточной Англией и югом. И все же общеанглийская идентичность по-прежнему охватывает оба графства – различия подчеркиваются, но в рамках осознания общей национальной принадлежности.
Мне кажется, я склоняюсь к мысли, что современный шотландский национализм, подъем Шотландской национальной партии суть явления, ответственность за которые лежит на Эдуарде I. Его манера свирепо размахивать молотом и склонность рассматривать отношения между Англией и Шотландией в примитивном, лишенном нюансов ключе сделали его невольным кузнецом меча шотландской независимости. Его грубая непримиримость нанесла глубокую культурную рану и вызвала коллективное оборонительное национальное чувство: Шотландия осознала себя как страна, защищающаяся от Англии и противостоящая ей. Это чувство переживет его валлийские замки. Но так не обязательно должно было случиться. Взгляните на Аквитанию – это спокойная и всем довольная часть Франции.
Эдуард умер в июле 1307 года, вновь отправившись на север в надежде, что последний яростный удар молотом решит проблему.