Смерть короля Иоанна была, без сомнения, самым дальновидным и успешным его поступком за все время правления. Как правило, смерть монарха – не очень хорошая новость для королевской династии и стабильности власти. Но Иоанн сумел сделать стране надежную прививку от этой болезни, поэтому его внезапное исчезновение не произвело никакого негативного эффекта. Более того, оно стало для нее безусловным благодеянием.

Если бы Иоанн был хоть чуточку менее противным и более компетентным, баронов могла бы встревожить замена опытного сорокадевятилетнего короля, процарствовавшего семнадцать лет и участвовавшего во многих военных кампаниях на Британских островах и во Франции, на девятилетнего мальчишку. В реальности же они готовы были предпочесть ему любого пацана, способного носить корону, поэтому послушный ребенок под опекой Уильяма Маршала, заслуженного царедворца Плантагенетов, казался сравнительно неплохим вариантом.

Тем не менее к моменту восшествия на престол Генриха III перспективы Плантагенетов выглядели довольно мрачно. Лондон и юго-восток Англии находились под контролем принца Людовика, поэтому Генриха невозможно было короновать в Вестминстере. К тому же под рукой не было ни архиепископов, ни даже собственно короны. Епископы Эксетера, Вустера и Уинчестера, к которым добавился папский легат, провели эту церемонию в Глостерском аббатстве, используя золотой венец, принадлежавший королеве Изабелле, матери Генриха. Это был один из редких случаев проявления ею материнской заботы о юном Генрихе: следующим летом она вернулась во французский Ангулем, откуда ранее приехала, и оставалась там до конца жизни, нарожав кучу детей от Гуго X де Лузиньяна, своего второго мужа.

Фигура Генриха вызывает сострадание, а престарелый Уильям Маршал предстает в привлекательном образе добродушного и заботливого опекуна. «Если бы от этого мальчика отвернулся весь мир, кроме меня, – якобы сказал он, – знаете, что бы я сделал? Я бы посадил его себе на плечи и бродил бы с ним… с острова на остров, из страны в страну и никогда не бросил бы его». Образ старика, уносящего на своих плечах ребенка подальше от опасности, пробивается сквозь всю династическую и королевскую чепуху. Это так просто и по-человечески. Это свидетельствует о подлинной любви.

Мы не знаем, каковы были их истинные чувства. Между нами и ними пролегает многовековая дистанция, и их мир показался бы нам очень странным. Но при этом они точно так же ели и пили, жили и умирали, надеялись, вожделели, боялись и страдали от одиночества. Уильям Маршал был воином и политиком, невероятно богатым и невероятно успешным. Он всю жизнь был верным сторонником Плантагенетов. Он то пользовался милостью Иоанна, то попадал в опалу (а кто в нее не попадал?), но неизменно поддерживал сам принцип Анжуйской монархии.

В более ранний период своей жизни он успел поучаствовать в крестовом походе, послужить Генриху II и Генриху Молодому Королю, поэтому закономерно, что на закате карьеры он стал служить Генриху еще-более-молодому королю. К тому времени, как Генрих III воссел на трон, Уильяму Маршалу было около семидесяти, а в те дни до такого возраста доживал далеко не каждый, так что нельзя исключить, что он действительно испытывал к мальчику симпатию. Он понимал, в какую бедственную пору родился сын Иоанна (чьим сторонником он всегда был), и, должно быть, относился к этому ребенку в женской диадеме и с мужским мечом в руках, оказавшемуся посреди военных потрясений Средневековья, со стариковской привязанностью. Точно так же и ребенок, оставшийся без отца и внезапно узнавший, что Бог назначил его самым главным в стране, вероятно, полюбил неукротимого старика, который просто встал рядом и проявил заботу.

Их любовь победила все. Ну, или, во всяком случае, Англию. Как я уже говорил, обстоятельства складывались в пользу Генриха III, каким бы беспомощным он ни выглядел, потому что перспектива того, что принц Людовик, сын честолюбивого и воинственного короля Франции, воцарится в Англии, могла показаться привлекательной лишь на фоне Иоанна. После того, как Иоанна сменил невинный ребенок, все резоны поддерживать француза отпали.

В битве при Линкольне, состоявшейся в 1217 году, через семьдесят шесть лет после другой битвы при Линкольне, по результатам которой трон едва не достался прабабушке Генриха III Матильде, армия Уильяма Маршала нанесла сокрушительное поражение мятежным баронам и сторонникам принца Людовика. Для Людовика все было кончено, и он отправился домой. По Ламбетскому договору, заключенному осенью того же года, он отказывался от своих притязаний на английский престол и получал 10 тысяч марок. Мятежным баронам была дарована амнистия. Маршал в качестве регента Англии и королевского опекуна оправдал ожидания своего молодого государя.

Один на троне

Уильям Маршал умер в 1219 году, а меж тем Генриху III было еще далеко до совершеннолетия. В некотором смысле он так и не достиг его на протяжении всего своего правления. Он никогда не переставал быть немножко ребенком. Но разве он был кому-то обязан? Он в короли не напрашивался.

Многие из нас ощущают нечто подобное, глядя на нынешнюю королевскую семью. Они словно в западне. Сами они этого не просили. У них неблагодарная работа, а если они и получают благодарность, то это вымученные и подобострастные слова от волнующихся людей с цветами в руках и стойким запахом геля для душа. Несмотря на все их богатство и славу, мало кто из нас согласился бы поменяться с ними местами. Многие люди вообще не стремятся к славе, но даже те, кто ее жаждет, вряд ли захотели бы славы такого сорта, которую получают члены королевской семьи, – славы, которая досталась им по наследству и в которой нет никаких личных заслуг. Они заслуживают ее даже меньше, чем звезды телевизионных реалити-шоу, хотя правильнее было бы сравнить их со звездами шоу иной реальности.

Это отсутствие зависти к монархам в наши дни проявляется еще ярче благодаря тому, что нам посчастливилось жить в обществе, где базовые компоненты комфортной жизни – еда, жилье, развлечения, личная свобода – доступны миллионам. Сегодня богатство и роскошь королевской семьи значат гораздо меньше, чем в другие, менее изобильные эпохи. На протяжении почти всей истории король, каким бы уставшим и несчастным он ни был от круглосуточной работы, какими бы головными болями он ни мучился от бессменного ношения короны, по крайней мере знал, что сможет нормально поесть, и уже в силу одного этого ощущал свою принадлежность к наиболее благополучной части социума.

Потенциальная нежелательность королевского сана до сих пор в этой книге не затрагивалась. Казалось, почти все короли хотели быть королями. Возможные исключения: Этельред Неразумный взошел на трон ребенком и правил без особого удовольствия, а Эдуард Исповедник был слишком свят, чтобы получать удовольствие хоть от чего-либо. Но если брать ситуацию в целом, предыдущие короли действительно хотели быть королями. Они стремились к короне и жаждали короны независимо от того, насколько хорошо или плохо она на них сидела.

После нормандского завоевания каждый из них стал получать еще и достойную профессиональную подготовку. Вильгельм Завоеватель целенаправленно обучал своих сыновей боевым и политическим искусствам XI века, и даже самый худший из них, Роберт Куртгёз, был относительно квалифицированным специалистом. Вильгельм II, Генрих I, Стефан, Матильда, Генрих II, Ричард I и Иоанн – все они с детства были вовлечены в дела правления и имели перед глазами великолепные образцы для подражания: близких родственников, которые были действующими королями. Единственным же королем, которого знал маленький Генрих III, был он сам.

Его юность была отмечена успехами – королевство под его властью стабилизировалось, мятеж был подавлен, а французы изгнаны. Это и стало этапом его подготовки к королевской власти – периодом, когда все вокруг пресмыкались перед ним, но принятие важных решений находилось в руках взрослых, зрелых мужчин, выполнявших роль суррогатных отцов. Это напоминает мне болезненный жизненный опыт детей-актеров, которым удалось добиться громкого успеха, – таких как бедный старина Маколей Калкин (не то чтобы он на самом деле был бедным, и, что забавно, он по-прежнему не так уж и стар). Необычное детство, даже если оно выглядит успешным, может испортить вам всю последующую жизнь.

Поэтому, когда Генрих III осторожно взял власть в свои руки, его правление очень скоро обернулось удручающей смесью из слабости и заблуждений. Он часто подпадал под влияние очередного главного советника, рекомендациям которого он следовал до такой степени, что это отталкивало от него других крупных баронов, и проявлял разобщающий фаворитизм при раздаче денег, земель и должностей, отдавая предпочтение различным группам своих родственников – сначала савойской родне своей жены, королевы Элеоноры Прованской, а затем своим единоутробным братьям Лузиньянам, сыновьям его матери, вдовствующей королевы Изабеллы Ангулемской. Это классический образец того, как не быть успешным королем, и позднее он был доведен до катастрофического совершенства Эдуардом II. Генрих III не успел достичь вершин мастерства в этом виде безобразия, поэтому, в отличие от Эдуарда II, он умер не за решеткой.

Вдобавок к перечисленным недостаткам у Генриха были грандиозные мечты и планы, но ему вечно не хватало целеустремленности, ресурсов или таланта для их реализации – за исключением тех случаев, когда речь шла о дорогостоящих архитектурных проектах. Он потратил колоссальные деньги на Вестминстерское аббатство, Лондонский Тауэр и Виндзорский замок, придав им роскошный, царственный и при этом благообразный вид.

Стиль ощущался, но за ним не стояло никакого содержания. Он очень хотел отвоевать Анжуйскую империю, но баронство отнеслось к этой идее с еще меньшим энтузиазмом, чем во времена правления его отца. Три его слабые, недофинансированные экспедиции в 1230, 1242 и 1253 годах завершились неудачно и ослабили его позиции внутри страны. Английская аристократия больше, чем когда-либо, расценивала попытки монарха защитить или расширить свои французские владения как его частное предприятие. Они не желали, чтобы их вовлекали в это дело или заставляли участвовать в его финансировании.

В 1254 году он попытался сделать одного из своих сыновей, Эдмунда, королем Сицилии. Если вам трудно оценить, насколько реалистичной была эта затея, просто представьте, насколько реалистична перспектива стать королем Сицилии для вас лично, а затем умножьте это на 1,6[75]. Не очень-то реалистично, согласны? Это была потуга Генриха поддержать римского папу, к которому он, как и все эти чрезвычайно набожные короли, испытывал глубочайшее почтение.

По множеству, несомненно, святых причин папство не хотело, чтобы сицилийский трон и дальше оставался в руках Гогенштауфенов – династии, которая владычествовала в Священной Римской империи до прихода Габсбургов. Английский король Генрих III с радостью включился в дело, предложив войска и 135 тысяч марок (которых у него не было) в обмен на провозглашение Эдмунда следующим королем этого очень отдаленного острова. У Генриха не было никакой возможности выполнить данное им обещание, и все же, если бы он не попытался, папа мог отлучить его от церкви, а это его (как одного из тех самых чрезвычайно набожных королей) невероятно расстроило бы. Это была отвратительная сделка.

СдМ–5

Если вы задавались вопросом, когда же они дойдут до изобретения парламента, то это произойдет прямо сейчас. Благодаря кризису, развернувшемуся вокруг Великой хартии вольностей, концепция ограничения королевской власти, требования устраивать консультации по вопросам крупных общенациональных финансовых сборов и расходов уже выносились на повестку дня. Затянувшееся несовершеннолетие нового короля лишь усилило стремление магнатов к тому, чтобы с их мнением считались.

Еще в 1225 году, в период этого несовершеннолетия, относительно успешная оборонительная кампания в Гаскони – последнем кусочке Аквитании, принадлежавшем английскому королю, – получила финансирование благодаря переизданию Великой хартии. Условия сделки между короной и влиятельными людьми королевства были ясны: деньги в обмен на совещательность, права баронов и ограничение королевских прерогатив.

Почти пять с половиной столетий спустя Георг III, тогдашний король Англии (и Ирландии, а к тому времени еще и Шотландии), потерял большую часть своих североамериканских владений в результате восстания, главным лозунгом которого было «Нет налогам без представительства». Сам этот принцип зародился в эпоху, о которой мы сейчас говорим. Средневековые короли, испытывавшие нехватку средств, зато имевшие непомерные территориальные амбиции, осознали, что, если они хотят, чтобы их влиятельные и состоятельные подданные вносили свой вклад в реализацию королевских планов, с ними придется советоваться и давать им гарантии разумного управления. В 1236 году для обозначения одного из таких совещаний впервые было использовано слово «парламент».

К моменту появления сицилийских грез короля эти парламенты уже стали устоявшейся формой взаимодействия между вечно безденежным монархом и страждущими аристократами. В этот период король созывал лишь своих министров, советников, а также ведущих магнатов и церковнослужителей – архиепископов, епископов и аббатов крупных монастырей. В совокупности это составляло всего пару десятков человек. В 1258 году, когда разрушительная природа бредовых геополитических прожектов Генриха стала очевидной, а бароны были доведены до отчаяния его непотизмом в пользу неуправляемых и высокомерных Лузиньянов, парламент решился выступить против короля.

Ключевую роль во всем этом сыграл человек, которого звали Симон де Монфор, граф Лестер, и имя которого носит лестерский Университет де Монфора. Сам он получил имя в честь своего отца, Симона де Монфора, который, в свою очередь, был назван в честь своего отца, Симона де Монфора, который был назван в честь своего отца, Симона де Монфора, который был назван… думаю, принцип ясен. Наш был пятым из шести Симонов де Монфоров: своего сына он тоже назвал Симоном де Монфором, но тот умер, не оставив потомства, что – никак не могу избавиться от этой мысли – было к лучшему. Иначе у нас и сейчас был бы свой Симон де Монфор.

Причина, по которой в честь СдМ № 5 назвали целый университет, заключается в том, что он основал парламент – что само по себе очень здорово, ведь в итоге это привело к демократии, свободе и Британской империи. Так, по крайней мере, считали викторианцы.

Очевидно, это не совсем правда, и в ретроспективе викторианцы, скорее всего, этому даже обрадовались бы, потому что одним из немногих неоспоримых фактов, касающихся СдМ, является то, что он был французом. Он прибыл в Англию лишь в 1230 году. Не думаю, что это пришлось бы им по душе: если у истоков британской парламентской традиции стоял француз, то вся их недавняя грандиозная антинаполеоновская эпопея предстает пустой тратой сил. Еще один неоспоримый факт о СдМ – он был ярым антисемитом. Против этого викторианцы, вероятно, не стали бы возражать так сильно.

Вы можете заподозрить, что его антисемитизм был типичным для Средневековья, но это не так. Он был типичным для XIII века, но не для XII-го. Не будем спешить радоваться: XII век был не особо политкорректным, но на еврейские меньшинства, рассеянные по всей Западной Европе, по большому счету никто не посягал. Однако уже в следующем столетии атмосфера изменилась. Это один из многих исторических примеров того, каким причудливым образом антисемитизм то растет, то спадает безо всякой видимой причины, почти без предварения и с катастрофическими последствиями для евреев. Именно поэтому тем, кто сегодня обвиняет евреев в чрезмерной чувствительности к малейшему проявлению антисемитизма, требуется преподать хотя бы элементарный урок истории.

Рост христианского благочестия, а следовательно, и его экстремальных форм превратил XIII век в период, когда гонения на евреев резко усилились. Могущественные люди увидели в этом хороший способ продемонстрировать свою религиозную добродетель, поэтому, когда в 1231 году СдМ изгнал всех евреев из Лестера, он заявил, что делает это «ради блага моей души и душ моих предков и потомков». Это довольно извращенное представление о Всевышнем: если ты не станешь преследовать евреев, ты попадешь в ад. По сути, это такая форма христианства, которая уподобляет Бога Гитлеру.

Но есть и хорошая новость: действия СдМ вызвали резкое осуждение со стороны городского совета Лестера. Уверен, это обязательно заставило бы его пересмотреть свое решение, если бы не тот печальный факт, что это произошло 770 лет спустя.

Назначение героев из деятелей прошлого – каверзное дело. Понятно, почему для названия нового университета был выбран СдМ. В 1258 году он подготовил Оксфордские провизии, которые значительно ограничили власть короля. Они предусматривали создание Тайного совета для контроля над управлением государством на фоне проявившейся некомпетентности Генриха III. Король принял эти положения на заседании парламента в Оксфорде (в Средние века парламентские заседания проводились не исключительно в Вестминстерском дворце, как сегодня, а по всей стране, где бы король их ни созывал). В свете этого СдМ предстает успешным первопроходцем как парламентаризма, так и ранней формы теневого правительства. Какая блестящая анахроничность! Он словно путешественник во времени, посылающий нам сигналы сквозь века. Очень интересно для историков Викторианской эпохи и людей, желающих дать названия учреждениям в районе Лестера.

Потом, правда, выясняется, что он убивал евреев. Ну вот, пожалуйста – на самом деле он чудовище. Может быть, и парламентская демократия не такая уж и замечательная идея.

Это явно несправедливо. Никто не может полностью освободиться от оков своей эпохи – кроме Шекспира. Было бы слишком смело ожидать от СдМ одновременно изобретения парламента и противостояния антисемитским тенденциям столетия, в котором он жил. Но когда ищешь героя, последнее действительно затмевает первое.

Я думаю, развенчание мифа о СдМ весьма полезно. Рождение парламентской системы – это не битва. Это не то, что обычно совершают герои. Это даже не изобретение новой прялки или мотыги. Это результат сложившихся обстоятельств, а не мыслительных процессов в отдельно взятой голове. Однако же люди интересуются людьми, историями о поступках людей, поэтому было так трудно удержаться и не назвать парламент продуктом великой жизни великого человека. Однако это неправда, а человек, которого они выбрали, был просто одним из крупных магнатов своего времени: способным, умным, амбициозным, умелым воином, антисемитом, так же как и десятки других, живших примерно в то же время.

Давайте говорить и говорить

В каком-то смысле парламент был просто новым названием явления, которое начало развиваться еще до нормандского завоевания. Англосаксонские «мудрецы»-witan служили важнейшей опорой королевской власти. Все изменилось после прибытия Вильгельма с его новой аристократией, в чьи руки он отдал большую часть Англии. Существовал негласный уговор: вы помогли мне победить, поэтому каждый из вас получит свою долю. По ходу времени этот уговор принимал разные формы – и Генрих I, и Генрих II заключали с влиятельными людьми Англии рабочее соглашение, опять же не формулируя его открыто (за исключением коронационной хартии Генриха I), и по большей части оно устраивало обе стороны. У Стефана, очевидно, такого соглашения не было, Ричард решил испытать судьбу и обойтись без него, но он был очень хорошим бойцом, Иоанн тоже рискнул, но хорошим бойцом не был.

Однако после потери Нормандии приоритеты короля и его баронов разошлись. Появились вопросы, требовавшие обсуждения, и в первую очередь они касались денег и ресурсов. Великая хартия вольностей была попыткой запустить этот процесс, парламенты же стали его продолжением. Старый уговор полностью исчерпал себя, и потребовалось заключать новый.

Короли Иоанн и Генрих III считали, что это ниже их достоинства, но это было неизбежно. Баланс финансовых сил изменился: английские монархи потеряли контроль над огромными территориями и всеми связанными с ними источниками доходов, тогда как французские короли их приобрели.

Когда-то, в эпоху правления Людовика VII, отца Филиппа Августа, король Франции напрямую контролировал лишь территорию вокруг Парижа размером примерно с Восточную Англию, в то время как Генрих II правил почти половиной территории современной Франции (пусть номинально и в качестве вассала французского короля), и это помимо Англии и Ирландии. К началу правления Генриха III Плантагенеты по-прежнему стремились к континентальному господству в стиле Генриха II, но королевские ресурсы, которыми они располагали, были сопоставимы с ресурсами Людовика VII. Поэтому им требовались деньги и поддержка их магнатов. Методы Генриха I больше не работали и не стали бы работать даже в том случае, если бы Иоанн или Генрих III могли сравниться с Генрихом I в компетентности.

Этот новый статус-кво не был делом рук СдМ, но у того хватило сообразительности, чтобы им воспользоваться. Он не был великим новатором законодательства, а всего лишь очень могущественным подданным, умело приспосабливавшимся к обстоятельствам, как многие до и после него. Его прозорливость проявилась в способности использовать парламент в качестве инструмента для захвата власти. Он обличал пороки, коррупцию и бесконтрольность существующей монархии, но только для того, чтобы вырвать у Генриха рычаги правления и установить свой собственный порочный, коррумпированный и бесконтрольный режим.

Тем не менее в парламент 1264 года он, помимо баронов, пригласил рыцарей графств, а также горожан. Эти влиятельные простолюдины уже приглашались в парламент в 1254 году, и СдМ решил повторить этот эксперимент, но лишь для того, чтобы консолидировать своих сторонников, а не из-за приверженности представительному правлению. Однако это заложило мощный прецедент, неизбежным следствием чего стало получение Грантом Шэппсом постоянной высокооплачиваемой работы[76].

В этой зарождавшейся Палате общин не было ни одного представителя простого народа. Даже горожане, занимавшие в новой парламентской иерархии низшие позиции, играли важную роль в той среде, из которой вышли, – это были купцы или ремесленные старосты, зачатки городского среднего класса. Но слово «средний» может внести ненужную путаницу. Они находились посередине в том смысле, что располагались между аристократией с одной стороны и крестьянством с другой, но два ломтика хлеба в этом сэндвиче были несоразмерной толщины. Сверху – тонкий хрустящий сухарик из нескольких десятков дворян, а снизу – шестифутовый брусок, символизирующий три миллиона крестьян.

Большинство англичан сами выращивали себе пищу. В Средние века именно так и жили, и это называется натуральным хозяйством. Новых простолюдинов, принятых в парламент, эта повседневная практика основной массы населения практически не касалась, хотя по сравнению со стоявшими над ними баронами они были больше вовлечены в торговлю – прежде всего в торговлю шерстью, самым прибыльным экспортным товаром Англии. И все же именно в Палате лордов, а не в Палате общин председатель (на протяжении веков его называли лордом-канцлером, а в наши дни – лордом-спикером) сидит не на стуле, а на мешке с шерстью в знак признания важности шерсти для экономики королевства, в котором впервые стали собираться парламенты.

Свидетелем этих событий был старший сын Генриха, Эдуард. Вам может показаться, что Эдуард – стандартное имя для принца из дома Плантагенетов, но в то время оно вызвало гораздо больше пересудов, чем когда в 2021 году принцесса Беатриса назвала свою дочь Сиенной. Эдуард – не нормандское имя. Это англосаксонское имя, и Генрих выбрал его из-за своей маниакальной увлеченности бывшим королем и на тот момент уже святым Эдуардом Исповедником. Неустанное морализаторское ханжество Исповедника эхом разнеслось сквозь века и, подобно дешевой мелодии из рекламного ролика, крепко засело в голове бедного, лишенного чувства юмора и воображения, невезучего и растерянного Генриха. Поэтому он дал своему наследнику это странное на слух и чуждое для англо-нормандской аристократии туземное имя.

Когда принимались Оксфордские провизии, Эдуарду было девятнадцать лет, и он замечал недостатки в правлении своего отца. В какой-то момент он стал сторонником партии СдМ. Он понимал, что многие реформы, предлагавшиеся мятежными баронами, на самом деле необходимо провести. Однако же неудивительно, что в итоге он перешел на сторону роялистов – а позднее фактически возглавил их. Последним регентом и суррогатным отцом Генриха за время его долгого и несчастливого правления оказался его собственный сын.

В начале 60-х годов XIII века страна погрузилась в гражданскую войну – ее иногда называют Второй баронской войной, а первая произошла еще в эпоху Великой хартии. Эдуард участвовал в двух крупных сражениях против СдМ: при Льюисе в 1264 году и при Ившеме в 1265 году.

Каждый из противников одержал по одной победе, но итоговый результат никак нельзя назвать ничьей. В битве при Ившеме СдМ был убит лордом-роялистом по имени Роджер Мортимер. В качестве награды Мортимеру разрешили отрезать СдМ голову, а также яички, которые он разместил таким образом, чтобы они свисали по обе стороны носа. Затем он отправил блюдо с этой холодной закуской в замок Вигмор в качестве подарка своей жене, леди Мортимер. Интересно, какова была ее реакция? Что-то типа «О, право, не стоило!»? Остается надеяться, что все это не показалось ей сексуальным.