Я не мог удержаться и не начать главу именно так. Это отрывок из стихотворения Алана Александра Милна «Рождество короля Иоанна». Отталкиваясь от всем нам хорошо известного факта, что король Иоанн был человеком скверным, автор переосмысляет его образ в контексте ценностей и аллюзий детской литературы начала XX века. Далее следуют строки:

Это мир, в котором нет причин опасаться плохих людей. Они получают по заслугам, когда никто не хочет идти к ним на чай, а Дед Мороз не дарит им подарков. Правда, это напоминает мне тот случай, когда в 1937 году, всего через несколько лет после публикации стихотворения, сестры Митфорд пришли на чай к Гитлеру[68]. Похоже, система социальных санкций Милна – отказывать мировым лидерам в компании за поеданием булочек, чтобы перевоспитать их, – не всегда соблюдалась даже и представителями самого высшего общества.

И все же есть в этой мысли что-то утешительное. Можно представить, как король Иоанн идет по тротуару, осторожно огибая трещины, а проходящие мимо школьники бросают на него строгие взгляды, а затем мистер Тоуд[69] проносится мимо на своем новом автомобиле и обливает короля Иоанна водой из лужи, а Питер Пэн тычет ему шпагой в зад. В этом отражается безысходность, ставшая клеймом короля Иоанна на века, как если бы его дурная натура была недугом, от которого бедняга никак не мог излечиться.

Что ж, он действительно был плохим человеком, и он в самом деле страдал от безысходности. К огромному счастью, его репутация абсолютно заслуженна, и разоблачители всех забавных и мнимоочевидных представлений о прошлом, ниспровергатели-ревизионисты и те, кто ниспроверг самих ревизионистов, не смогли оставить даже царапины на блестящем лаке прославленной никудышности короля Иоанна. Они пытались, но самое большое, чего удалось добиться борцам с самоочевидностью в истории, – это указать, что Иоанну в чем-то просто не повезло и время от времени он все же демонстрировал определенный уровень профессиональной компетентности. Однако никто даже не пытался отрицать, что личностью он был отвратительной, а его правление стало на редкость провальным.

Он настолько плохо справлялся со своей работой, что это даже подтолкнуло английскую аристократию к объединению в профсоюз. Так появилась на свет Великая хартия вольностей. Magna Carta – это просто «Великая хартия», хотя теперь эти слова значат гораздо больше: некоторые готовы назвать ее краеугольным камнем, заложенным в основание английской свободы. Если это так, то архитектор английской свободы заслуживает быть навсегда исключенным из гильдии аллегорических профессий любым регулирующим ее органом, потому что это чертовски шаткое основание. Но у английской свободы нет архитектора – она просто сложилась благодаря разным случайным обстоятельствам, одним из которых была личность Иоанна.

Великая хартия, временно утвержденная Иоанном в 1215 году, была довольно амбициозной попыткой обуздать власть монарха и осторожно подталкивала общество к идее о том, что короли не только устанавливают правила, но и сами обязаны им следовать. Ну или хотя бы прилагать к этому усилия. В самом крайнем случае – признавать, что это было бы неплохо. Должно же быть хоть что-то – например, закон, конституция, обычаи страны, – что существовало бы независимо от личности короля и от поразительно эластичных догматов христианства. Это была очень громоздкая и занудная идея, но баронов просто вынудили выступить с ней, чтобы хотя бы как-то управиться с неизменной лживостью, жестокостью и некомпетентностью Иоанна.

Иоанн согласился подписать Великую хартию только потому, что находился в крайне бедственном положении и в случае отказа лишился бы короны. Через несколько недель он отказался от своей подписи. По его мнению, Англия была его личной собственностью, поэтому идея о том, что страна может вводить правила, которым он затем должен будет подчиняться, казалась ему столь же абсурдной, как если бы миллиардер обнаружил табличку «Нырять и прыгать в воду запрещено», установленную у его частного бассейна. «Я буду делать то, что мне нравится, черт побери!» – подумал он. На самом деле «Я буду делать то, что мне нравится» в общих чертах выражает суть всей политики Иоанна. Если бы кто-нибудь догадался перевести эту фразу на латынь или нормандско-французский, получился бы яркий и очень подходящий девиз для королевской семьи.

При этом некоторые из более компетентных предшественников Иоанна, включая его собственного отца, могли бы объяснить ему, что, какова бы ни была ситуация до Великой хартии юридически, королевская власть уже имела массу чисто практических ограничений. За всеми этими декларациями суверенных прав и собственности в духе «Я – помазанник Господень» умные и успешные монархи понимали, как в действительности обстоят дела. Природа их власти была подвержена сильным колебаниям и зависела от согласия других людей считать себя их подданными.

Иоанн же, в свою очередь, производит впечатление человека, искренне верившего в раннесредневековую риторику вокруг статуса монарха. Эта неуместная уверенность чуть не привела к крушению всей несправедливой конструкции. Его неспособность усомниться в ней самостоятельно привела к тому, что в ней начали сомневаться бароны. Они делали это крайне неохотно, потому что королевская власть вселяла уверенность и казалась совершенно естественной. Но Иоанн растормошил их и заставил думать.

Король Джон не был успешным малым

Великая хартия вольностей появилась ближе к концу правления и жизни Иоанна, и к тому моменту у него за плечами уже было огромное количество неудач. Иоанн был младшим сыном Генриха II и любимцем старого короля. В этом чувствуется та же досадная и комическая нелепость, что и во «Сне в летнюю ночь»[70], когда Титания влюбляется в ткача Основу, когда у того отрастает ослиная голова. Казалось, никто больше не любил Иоанна, и тот факт, что он был сыном Генриха, никак не объясняет энтузиазма отца, потому что Генрих не был замечен в особых симпатиях к другим своим сыновьям. А ведь каждый из них был лучше Иоанна (эта фраза может побить мировой рекорд в конкурсе на самый короткий комплимент в истории).

Несмотря на отцовское покровительство, вокруг Иоанна витала аура невезения. После того как Генрих II сделал своего сына Генриха номинальным соправителем и отдал Аквитанию Ричарду, а Бретань – Жоффруа, у него не осталось практически ничего для любимой кровинушки, и в итоге Иоанн получил прозвище Безземельный. Это было так же унизительно, как если бы его прозвали «неудачником». И с высоты послезнания скажем, что «неудачник» было бы гораздо ближе к истине. А если совсем точно – «землерастратчик».

В десять лет он стал лордом Ирландии. Если вам вдруг покажется, что этот титул звучит не так беззаботно и весело, как герцог прекрасного солнечного уголка Франции, то вы будете правы. Власть Анжуйской династии над Ирландией была непрочной, и назначение в Ирландию влекло за собой долгое морское путешествие в противоположном направлении от центров власти. А по прибытии, вместо умиротворения и тишины, вас ожидала мятежная и дождливая страна. Полагаю, там были живописные пейзажи и богатый национальный фольклор, но анжуйцы предпочитали клубную жизнь – во всех смыслах[71].

У англичан никогда не получалось по-настоящему контролировать Ирландию, как вы, наверное, знаете, если хоть раз с момента изобретения телевидения смотрели новости, так что лордство Иоанна было не самым лучшим стартом. В 1185 году, прибыв туда подростком, он попытался расширить свою власть, но преуспел лишь в том, что оттолкнул от себя местных правителей, высмеяв их немодные длинные бороды.

Пока Ричард участвовал в крестовом походе и сидел в заточении, Иоанн без устали (и без успеха) пытался присвоить все земли своего брата. Он вступил в сговор с королем Франции и заявил, что Ричард мертв, постепенно осваиваясь в амплуа мерзавца и вечного неудачника. Как только Ричард умер на самом деле, король Филипп воспользовался возможностью, чтобы заслужить предназначенное ему судьбой прозвище Август. Теперь Иоанн из бесполезного союзника превратился в бесполезного конкурента, и Филипп обратился против него. Он начал с того, что признал Артура, сына Жоффруа и соперника Иоанна в борьбе за трон, наследником Ричарда.

Как уже отмечалось, согласно строгому первородству следующим королем должен был стать Артур, но то, что именно Иоанна признали законным преемником Ричарда почти во всех его владениях, включая Англию и Нормандию, служит доказательством того, что правила престолонаследия по-прежнему не были четко прописаны. Решающим фактором оставалась воля предыдущего короля. Это любопытно, поскольку показывает, насколько глубоко было укоренено представление о том, что все эти королевства и герцогства – не более чем личная собственность конкретных могущественных людей. Именно от такой трактовки королевской власти пытались уйти бароны, составлявшие Великую хартию вольностей.

Восшествие Иоанна на престол указывает еще и на то, что, по мнению тогдашнего большинства, власть лучше было передать в надежные руки взрослого человека, а не Артура, который был еще ребенком. Для Филиппа же потенциальная угроза, исходившая от детских рук Артура, как раз и была ключевым аргументом в его пользу. Он хотел, чтобы Анжуйская держава пошла ко дну, – именно поэтому во время правления Ричарда он поддерживал Иоанна. Как оказалось, поддерживать Иоанна с целью расшатать Анжуйскую империю можно было бы и дальше, поскольку руки Иоанна, несмотря на их относительную зрелость, проявили себя крайне небезопасными в использовании – в чем Артур и убедился, когда Иоанн с их помощью осуществил его убийство.

Это лишь гипотеза. Мы не знаем наверняка. Артур умер в 1203 году, находясь в плену у Иоанна. Пленение Артура было одним из немногих успехов Иоанна. Скорее всего, Артура убили по прямому приказу Иоанна, причем нельзя полностью исключить, что этот приказ он отдал своим собственным рукам. Даже по меркам крайне невысокой морали, свойственной правителям той эпохи, убийство собственного шестнадцатилетнего племянника считалось подлым поступком. Вот держать его в заточении до конца жизни – это пожалуйста.

К концу 1204 года, после двух лет борьбы с Филиппом, Иоанн утратил все владения анжуйцев во Франции, за исключением южной Аквитании, и отступил в Англию, где сосредоточился на том, чтобы окончательно разругаться с аристократией.

Мы больше не хотим, чтобы это продолжалось

Иоанн, как несложно догадаться, был одержим идеей отвоевать Нормандию. Герцог Нормандии – это в каком-то смысле то, кем он являлся в первую очередь, ведь он был праправнуком Вильгельма Завоевателя. Он наверняка считал возвращение Нормандии тем, ради чего появился на свет, причем цель эта представлялась вполне достижимой. После Завоевания английский и нормандский престолы неоднократно оказывались в разных руках. Так было в правление Вильгельма II, Генриха I и Стефана, и всякий раз Нормандию удавалось воссоединить.

Но на этот раз все обстояло чуточку иначе. В предыдущие периоды разделения герцогством правил другой член семьи, пусть даже и соперник: Роберт Куртгёз, Жоффруа Анжуйский или будущий Генрих II. Теперь же им управлял непосредственно действующий король Франции, и, за исключением короткого промежутка в первой половине XV века, такое положение дел не менялось до самого 1792 года, когда революционеры заключили французского короля в тюрьму, а затем и обезглавили его.

Это важный исторический момент. Англо-нормандская аристократия оказалась в крайне неловком положении. За десятилетия, прошедшие с 1066 года, некоторые семьи разделили принадлежавшие им земельные владения, так что английские земли оказались в руках одной ветви, а нормандские – другой. Ощущение их единства ослабело. Тем не менее многие влиятельные люди оказались не столь благоразумны. У них имелись поместья в обеих странах, и теперь они не знали, что делать.

В воздухе витала самоочевидная мысль. В мае 1204 года, еще до того, как Иоанн растерял свои последние земли во Франции, Уильям Маршал (высший вассал Плантагенетов, о котором мы еще поговорим) и граф Лестер (один из многочисленных графов Лестеров в истории, но сейчас не об этом) были отправлены к Филиппу на переговоры о перемирии. Пользуясь возможностью, они решили осведомиться у французского короля о будущей судьбе своих нормандских владений. Филипп сказал, что они смогут сохранить их за собой, если заплатят ему по 500 марок каждый (что в переводе на современные деньги очень много) и до наступления Пасхи 1205 года принесут ему вассальную присягу-оммаж за эти земли.

Это предложение с крайним сроком на Пасху распространялось на всех англо-нормандских баронов, владевших землями в Нормандии, и звучало весьма заманчиво. С точки зрения Филиппа, это была отличная идея, поскольку присягнувшим было бы крайне неудобно участвовать в намечавшейся военной кампании Иоанна по отвоеванию Нормандии. Представившаяся возможность не давала баронам покоя, и в 1205 году, незадолго до Пасхи, группа, представляющая их интересы, осторожно осведомилась у Иоанна, не станет ли он возражать, если они так поступят.

Трудно представить себе более неловкую сцену: бароны, робко подкрадывающиеся к этому сварливому королю, который только что профукал отцовское наследство, чтобы спросить, могут ли они, в свете недавнего грандиозного фиаско Его Величества, присягнуть на верность его заклятому врагу, чтобы сохранить в целости свои владения, даже если сам он потерял львиную долю своих. Они сказали, что присягнут Филиппу телом, но в душе по-прежнему останутся верны Иоанну. Что ж, неплохая попытка.

Судя по всему, Иоанн был против, и по тем же самым причинам, по которым Филипп был за. Это значительно ослабило бы его шансы вернуть себе Нормандию. Однако же правда в том, что эти шансы и без того выглядели все более призрачными. Некоторые бароны остались в Нормандии, присягнули Филиппу и лишились своих английских земель. Но чаще бароны Иоанна оставались в Англии и лишались своих нормандских земель. Самые преданные из них получили компенсацию в виде земель, конфискованных у тех, кто остался в Нормандии и встал на сторону Филиппа.

Это привело к сокращению числа баронов, имевших владения по ту сторону Ла-Манша. Таким образом, хотя вассальная присяга не мешала английским баронам сражаться против Филиппа в Нормандии, они мало что могли от этого получить. Они уже зафиксировали свои убытки. Теперь их владения, а следовательно, и приоритеты, были англоцентричны. Это становилось все большим препятствием для честолюбивых замыслов Иоанна и его преемников, стремившихся к восстановлению Анжуйской империи. Теперь это были исключительно королевские амбиции, аристократией не разделяемые. С течением времени они выглядели все менее и менее реалистичными, а английский правящий класс все больше и больше воспринимал их как тягостную обузу.

Изменение статус-кво проявилось достаточно скоро. Летом 1205 года, менее чем через год после бегства из Нормандии, Иоанн энергично приступил к сбору экспедиционной армии, чтобы восстановить все утраченное. Он реквизировал огромное количество кораблей, набрал людей, начеканил монет и приготовил все необходимое для вторжения – продовольствие, стрелы и т. д. Предстояла амбициозная операция с захватом врага в клещи. Планировалось, что Иоанн возглавит вторжение в Нормандию из Портсмута, а одновременно с этим его незаконнорожденный единокровный брат Уильям Длинный Меч, граф Солсбери, с войском отплывет из Дартмута, пройдет вдоль западного побережья до Ла-Рошели и оттуда вторгнется в Пуату.

В Портсмуте Иоанн все подготовил. Когда прибыли бароны, Иоанн сказал: «Ну же, в путь», и тут они отказались. Им это не понравилось. От их имени выступили Уильям Маршал и Хьюберт Уолтер, архиепископ Кентерберийский. Они приводили разные доводы, указывая на неразумность всей этой затеи с вторжением: богатство и военная мощь Филиппа, печально известное вероломство жителей Пуату, угроза вторжения Филиппа в Англию, если та останется без защиты.

В итоге все свелось к следующему: послушайте, Ваше Величество, нам мало что даст этот план, учитывая высокую вероятность того, что Вы опять все провалите. Иоанн был разъярен и унижен. Он даже вышел в море и несколько дней плавал вдоль берега в надежде, что они поспешат вслед за ним, – это был своего рода морской вариант хлопанья дверью. Должно быть, каждый из участников ощущал неловкость ситуации. Но никто так и не сел в лодку, чтобы съездить и проверить, все ли с ним в порядке.

После 1204 года еще одним источником напряжения между английскими баронами и Иоанном, помимо его одержимости реконкистой на континенте, стало его постоянное присутствие. Вы слышали о феномене долгих и, казалось бы, вполне счастливых браков, которые распадаются после выхода пары на пенсию, потому что муж и жена впервые проводят весь день вместе? Английская аристократия была похожа на домохозяйку старой закалки, привыкшую собирать своего старика на работу, сиречь во Францию, и не ждать его возвращения до самого вечера. Все короли со времен Вильгельма Завоевателя проводили больше времени за границей, чем в пределах страны. И тут внезапно Иоанн перестает выходить из дома и начинает путаться у них под ногами.

К тому же он не ушел на пенсию – его сократили. И он был полон решимости вернуть себе прежнюю должность. Тут аналогия рушится, потому что вернуть себе должность он мог лишь хорошенько и вдоволь подравшись, за что жене, сиречь аристократии, пришлось бы платить золотом и кровью. Эти последние несколько предложений были по-настоящему забавны. Жаль, что они закончились.

Лучший друг Иоанна, римский папа

Иоанну действительно удалось сделать пару неплохих попыток вернуть себе старые владения во Франции, но к успеху они не привели. В 1206 году он провел относительно удачную военную кампанию и стабилизировал свое положение на последнем принадлежавшем ему клочке Франции, неудобно расположенном в нижнем левом углу у самых Пиренеев. Но он так и не приблизился к возвращению огромных территорий, потерянных в 1204 году, а его последняя кампания бесповоротно завершилась в 1214 году битвой при Бувине во Фландрии, в которой союзники Иоанна во главе с Оттоном, императором Священной Римской империи, были наголову разбиты Филиппом Теперь-кажется-вполне-уже-Августом. Сам Иоанн там даже не присутствовал. Он болтался себе в районе Ла-Рошели, задумав еще один охватывающий маневр. Но Филипп отломил верхнюю клешню намечавшихся клещей, так что Иоанну пришлось стать одинокой нижней клешней. А точнее, пожалуй, – занозой в заднице.

Все эти бесплодные военные операции вынуждали Иоанна прибегать к грубым и недобросовестным мерам по сбору средств в Англии, поэтому, когда он вернулся туда в октябре, английская аристократия встретила его отнюдь не с распростертыми объятиями. Они не пытались его взбодрить и не говорили, чтоб он не падал духом. Эти люди были разорены и очень злы. Как, впрочем, и он сам. Бароны требовали, чтобы король Иоанн прекратил вести себя как урод и начал соблюдать коронационную хартию Генриха I и свою собственную данную при коронации клятву. Переговоры были безуспешны, и обе стороны обратились с жалобами к папе Иннокентию III.

Отношения между Иоанном и папским престолом, как вы, наверное, догадываетесь, складывались нестабильно. Но нестабильность лучше, чем дурная неизменность, так что в конечном итоге переговоры Иоанна с папой стали одними из самых успешных его профессиональных контактов. Конечно, совсем без проблем не обошлось. Весь его настрой, это его «Я буду делать то, что мне нравится» в корне противоречило папскому взгляду на вещи, да и пониманию религии в целом. В 1209 году за упорные посягательства на привилегии церкви и присвоение церковных финансов Иоанн был отлучен от церкви, а к началу 1213 года папа объявил его низложенным. Это означало, что любой другой правитель – например, Филипп Август – имел полное право прийти и завладеть его королевством. В свете этого Иоанн изменил тактику и принес папе феодальную присягу, став его вассалом.

Этот резкий разворот на 180 градусов демонстрирует еще больший цинизм в отношении религии, чем готовность навлечь на себя анафему с последующим ее игнорированием. Мне Иоанн представляется нетипично светским для своего времени, чему я, кстати, симпатизирую ничуть не больше, чем прочим чертам его характера. Вполне возможно, что он на самом деле был атеистом. В наше время атеизм – это логичный и рациональный ответ на положение человека в мире. Быть атеистом в Европе XIII века – совсем другое дело. В ту эпоху христианство было самоочевидной истиной. Это не было мнением, к которому люди приходили в результате долгих размышлений, это была отправная точка всего. Оно же являлось логическим фундаментом и доказательством необходимости королевской власти. Быть помазанным королем и одновременно втайне считать все это чушью собачьей – признак социопатии.

И все же папа Иннокентий был в восторге от смены курса Иоанном и недостаточно самокритичен, чтобы усомниться в его искренности. Понтифик оставался непоколебимым союзником Иоанна до самой своей смерти (Иоанн переживет его всего на три месяца) и неоднократно призывал баронов прекратить бунтовать и согласиться на любые налоги, которые Иоанн сочтет нужным установить. В марте 1215 года Иоанн украсил свой большой торт папоусладительного вздора аппетитной лицемерной вишенкой: он «принял крест». В теории это было обязательством в какой-то момент отправиться в крестовый поход, но на самом деле это должно было означать следующее: теперь, поскольку он крестоносец, бароны совершают еще больший грех, проявляя к нему неуважение.

Тем не менее дело таки кончилось гражданской войной. 5 мая группа баронов отреклась от вассальной верности Иоанну, а 17-го они овладели Лондоном. Это была несуразная гражданская война, поскольку бароны толком не понимали, чего они хотят. Во времена Анархии выбор был очевиден: Стефан или Матильда. Но какова была альтернатива Иоанну? Республика?

Возможно, это и так понятно, но на всякий случай я скажу: о республике никто не думал. Абсолютно никто. Вероятно, они даже не слышали о таком понятии, а если бы и слышали, то, скорее всего, восприняли бы его как греховное измышление древних римлян – в одном ряду со львами, пожирающими христиан, и анальным сексом. Странами правят короли, и точка. Их помазали и короновали, а значит, с ними Бог. А Иоанн был королем – в этом ни у кого не было никаких сомнений. Это нам с вами известно, что первых королей придумали какие-то головорезы «Темных веков», но они-то этого не знали.

Так что неуклюжее требование мятежных баронов заключалось лишь в том, чтобы Иоанн вел себя лучше. Это была гражданская война с целью заставить одного-единственного человека усерднее трудиться и проявлять чуть больше благоразумия. Но Иоанну было сорок восемь. Сорокавосьмилетние мужчины редко меняются. Ничего хорошего все это не сулило.

Кровавая свобода

Великая хартия вольностей была попыткой баронов решить эту проблему – предложить какие-то рамки, чтобы укротить взбесившегося и бесящего всех и вся идиота, с которым им так не повезло. В ней есть несколько важных идей, прежде всего статьи 39 и 40, которые до сих пор входят в корпус британского права: «Ни один свободный человек не будет арестован или заключен в тюрьму, или лишен владения, или объявлен стоящим вне закона, или изгнан, или каким-либо иным способом обездолен, и мы не пойдем на него и не пошлем на него иначе, как по законному приговору равных его и по закону страны» и «Никому не будем продавать права и справедливости, никому не будем отказывать в них или замедлять их».

Эти принципы находят у нас отклик и звучат вдохновляюще. «Наконец-то до них дошло! – думаем мы. – Вот же, демократия и свобода!» В каком-то смысле это верно. Однако в ту эпоху это должно было звучать очень настораживающе. Эти самоочевидные истины, которыми пять с половиной веков спустя руководствовались авторы американской Декларации независимости, противоречили более глубинному, более мистическому и более обнадеживающему принципу – тому, который, как считалось, лежит в основе любой средневековой власти и вообще любого порядка во вселенной: принципу Божественного провидения.

Бароны наверняка ощущали беспокойство, ведь им приходилось составлять документ, обуздывающий власть короля, за которым стоял не кто иной, как сам Бог. Вероятно, им было не по себе от мысли, что они совершают нечто ужасное. А еще сильнее их тревожило то, что неизменный фундамент их существования, то, что они впитали с молоком матери, непостижимым образом рушится. Либертарианцы, должно быть, испытывают те же чувства всякий раз, когда замечают, как какой-нибудь государственный орган или свод законов и правил помогает предотвратить катастрофу. Это обнажает изъяны в великой утешительной идее, которая призвана все расставить по своим местам.

Статья 61 Великой хартии предусматривала создание совета из двадцати пяти баронов с тем, чтобы принудить короля соблюдать ее. Совет был уполномочен захватывать его замки и земли, если он отступал от своих обещаний. Это было колоссальным вызовом всей концепции монаршей власти – королевским аналогом того, что случилось с Бритни Спирс, – и Иоанн, что бы он там ни говорил, подчиняться новым правилам не собирался. Эту статью исключили из многочисленных новых редакций хартии, выходивших после смерти Иоанна (тех ее версий, которые в конечном итоге попали в свод законов), и впоследствии она не играла никакой роли в истории. До самого недавнего времени.

В 2020 году, во время пандемии ковида, как пример всеобщей глупости нашей пронизанной интернетом эпохи, некоторые протестующие против локдауна принялись ссылаться на статью 61 Великой хартии вольностей в качестве оправдания для игнорирования правил самоизоляции. Они аргументировали это тем, что данная статья дает право на неподчинение правительству, которое народ считает несправедливым. Мне всегда нравится подобная чушь – обрывочные знания иногда дают забавный результат, и то же самое можно сказать о быстром поиске в сети.

Статья 61 Великой хартии давала право восстать против несправедливых законов лишь двадцати пяти баронам ΧΙΙΙ века, а не любому человеку вообще, и речь об этом заходила только в редакции 1215 года, которая всего через три месяца была отвергнута всеми, кто ее подписал, а также папой римским и так и не стала законом. Так что те люди ошибались дважды: в том, что именно эта статья гласила, и в том, что она когда-либо была законом. Разумеется, если два минуса действительно дают плюс, они правы.

10 июня 1215 года бароны встретились с королем Иоанном, чтобы подписать Великую хартию вольностей. Это произошло в местечке Раннимид, расположенном между Стейнсом и Виндзором. Своим именем оно обязано нервозности короля Иоанна во время церемонии. Нет, шучу. Оно еще до этого называлось Раннимид (Runnymede): от англосаксонских слов runieg, что означает «регулярная встреча», и mede «луг». Так что первая часть в названии не имеет никакого отношения ни к диарее, ни к протекающей неподалеку реке, что очень жаль[72]. Это место, где прежде проходили важные совещания под открытым небом, и одна из площадок, на которых собирались witan («мудрецы») короля Альфреда. Какой удачный прецедент для встречи правителя и аристократии!

По-видимому, Иоанн все же ощущал некоторую тревогу, поэтому, чтобы подчеркнуть собственную важность, он появился в императорских регалиях своей бабушки императрицы Матильды. Какое на самом деле впечатление на окружающих произвела надетая им женская одежда девяностолетней давности, мы не знаем. Он подписал хартию, но всего через несколько недель римский папа осудил ее как незаконную и велел Иоанну отказаться от ее соблюдения. Выходит, что в краткосрочной перспективе хартия была всего лишь нарушенным мирным договором. Но, как и коронационная хартия Генриха I, этот документ оказался весьма влиятельным. В следующем столетии он несколько раз переиздавался (без статьи против локдауна), а в 1297 году вошел в свод законов. Мелкие его осколки сохранились там до наших дней[73].

Попытка баронов найти средний путь между Иоанном и не-Иоанном, однако же, провалилась, и им пришлось прибегнуть к более старомодной стратегии гражданской войны, то есть поддержать другого претендента на трон. Они сделали ставку на сына Филиппа Августа, принца Людовика. Он был женат на одной из внучек Генриха II, поэтому имел кое-какие права на престол, к тому же был способным молодым человеком и – самое главное – не был Иоанном. Мятежные бароны призвали Людовика, и в мае 1216 года он высадился в Англии и приступил к ее завоеванию. Папа Иннокентий III отлучил его от церкви.

К концу лета Людовик контролировал юго-восток Англии, но Иоанн бросился в контрнаступление. Он с войском лихорадочно перемещался по стране, снимая осады с городов и замков. Но его положение оставалось тяжелым. В довершение всех бед в Англию вторгся король Шотландии. Он овладел Карлайлом, после чего принес вассальную присягу Людовику, тем самым намекая на то, что именно Людовик, а не Иоанн является законным английским сюзереном.

Примерно в это время Иоанн заболел дизентерией, а еще, как говорят, утопил королевские драгоценности в Уоше. Речь о заливе Уош причудливой квадратной формы, расположенном в северной части Восточной Англии, а не о стирке белья измученного диареей государя[74]. Что именно потерялось, неизвестно, но, судя по всему, часть королевского обоза перепутала время прилива и отлива или попала в зыбучие пески, где и исчезла. Все это лишь усиливает ауру безысходности, окутывавшую Иоанна, который судорожно метался по окрестностям, при этом здоровье его становилось все хуже и хуже. Он умер в Ньюаркском замке в ночь на 18 октября 1216 года, не успев дожить до Рождества.