В настоящее время между нами и королем Ричардом I существуют странные и натянутые отношения, и тут, я думаю, все дело во львах. Ричард был первым королем, носившим щит с изображением трех львов – тех самых, которые сегодня ассоциируются с Англией. И «ассоциируются» – это еще мягко сказано. Они словно иероглиф, обозначающий Англию. Я говорю о тех золотых львах, которые до сих пор красуются на королевском гербе и футболках английской сборной (хотя там они не золотые) и которые как бы ложатся, позируя мордами в камеру – или passant guardant, если выразить эту неестественную позу на жаргоне геральдики.
Геральдика со всеми ее щитами, кокардами и гербами в конце XII века только зарождалась, поэтому понятно, что именно с этой эпохи и берет начало основной символ нашей монархии. Проблема наследия Ричарда в том, что этот символ оказался глубоко и неразрывно связан с понятием «Англия». Эти львы – английские, полагаем мы, не задумываясь, с какой стати мы должны ассоциировать нашу страну с животным, которое здесь не водится. Поступая так, мы просто соглашаемся с тем, что Англия «одомашнила» львов точно так же, как Уэльс – драконов. С точки зрения англичан, львы вполне могли бы быть вымышленными. Не обязательно видеть настоящего льва, чтобы оценить всю мощь этого символа. И поэтому нам кажется, что это насквозь английский символ.
Это, в свою очередь, сделало львов насквозь британским символом, а затем и символом Британской империи (в этом отношении пришлось весьма кстати, что шотландская корона в качестве основы своего герба независимо приняла льва в позе rampant – стоящего на задних лапах). Огромные львы установлены на Трафальгарской площади, и лев – один из «щитодержцев» королевского герба, при этом на щите развалились те самые первоначальные львы.
Гербовой лев сопровождал Британскую империю в ее завоеваниях, став символом европейского контроля над множеством земель, в которых, по иронии судьбы, собственно, и водятся настоящие львы. А еще льва, символизирующего Англию или Великобританию, можно увидеть на политических карикатурах. Там он пугает Наполеона или ждет, пока Гладстон приклеит ему оторванный хвост. Кроме того, есть фильмы киностудии British Lion («Британский лев»), есть яйца со штампом Британского льва[63], есть регбийная команда «Британские львы»[64], есть «львы под предводительством ослов» в Первую мировую войну[65]… Дошло до того, что лев и «Юнион Джек» каким-то образом слились в наших головах, а в некоторых случаях, как на эмблемах олимпийской сборной, слились и физически – их изображения стали синонимичными.
Вот что неизбежно приходит на ум, когда мы начинаем размышлять о короле Англии Ричарде Львиное Сердце, символом которого были эти три льва. Все выглядит так, как будто он пытается выдать себя за самого что ни на есть англичанина – по сути, он называет себя Англий Англиевич. Но когда выясняется, что он (как и весь правящий класс Англии в ту эпоху) даже не говорил по-английски и что за все время своего правления он провел в Англии всего шесть месяцев, да и то только для того, чтобы успеть выжать из нее как можно больше денег на свои ратные подвиги за рубежом, мы чувствуем легкое разочарование. Нам кажется, что все это время он притворялся человеком, которым не является. «Ну и англичанин! Ведь ему плевать на страну!»
Это очень несправедливо по отношению к Ричарду Львиное Сердце. Он никогда и не утверждал, что на Англию ему не плевать. Напротив, во время своей свирепой кампании по сбору средств он якобы сказал: «Я бы продал Лондон, если бы нашел покупателя». Эх, если б он только знал кого-нибудь из русских!
Некоторые утверждают, что три льва на щите Ричарда символизируют не одну лишь Англию, а Нормандию, Аквитанию и Англию вместе взятые – три основные территории, подвластные Ричарду. Звучит логично. Иначе зачем три? Это как-то чересчур. Лев – крутой символ, но три льва ничем не круче одного. Не исключено, что эмблема сборной Англии по футболу на самом деле на две трети состоит из символов, представляющих регионы Франции.
Нам нужно избавиться от убеждения, что Ричард хоть как-то пытался быть англичанином или претендовал на это звание. Он был отпрыском крупного французского дворянского семейства, настолько могущественного, что на дождливом севере Европы у них имелось собственное королевство – своего рода загородное пристанище. Они приезжали туда, чтобы немного отдохнуть от континентальной политики и устроить пару несчастных случаев на охоте. Для Ричарда это был великолепный источник средств, которые он мог пустить на свою первостепенную задачу – сбор большой армии для участия в Третьем крестовом походе.
В тот период это считалось модным и одобряемым поступком – примерно как сейчас стать веганом, но с обратной корреляцией количества проливаемой крови. Ричард был полон решимости отправиться в Святую землю (как заманчиво называли Ближний Восток до тех пор, пока все окончательно не отказались от попыток подыскать этому месту благозвучное имя) с достаточным количеством войск, чтобы защитить и расширить существовавшее там христианское королевство и отвоевать Иерусалим.
На мой взгляд, Львиное Сердце – вполне подходящее для него прозвище, если, конечно, отделить льва от его сказочной и геральдической ипостаси. В реальности львы не очень-то благородные звери. Они не горды. У них нет принципов. Они не заступаются за слабых и не защищают островные нации. Им не нравится Англия – они считают ее слишком холодной и дождливой. Лев – безжалостный хищник, который прибегает к устрашающему насилию в своих собственных интересах. И сердце его холодно и мертвенно-бледно, как отмороженный палец.
Главным качеством Ричарда было его необычайное мастерство в бою. Под боем я имею в виду крупномасштабные сражения. Ведение войны. Он обладал личной храбростью, находчивостью, хорошо разбирался в стратегии и тактике и не пренебрегал логистикой. Вот почему ему удалось досуха выжать Англию, лишив ее денег и ресурсов. Он понимал, что для крестового похода ему понадобится чертовски много всего. Одного лишь мужества и молитвы было явно недостаточно.
Крестовые походы были чередой слабоорганизованных и свирепых попыток западных европейцев отвоевать у мусульман – «неверных», как христиане называли их и как они сами называли христиан, – территорию нынешних Израиля и Палестины, а также часть территории Сирии и Ливана. В период с конца XI до конца XIII века крестовые походы были на пике моды, и акцент здесь на слове «пика». Их провозглашали римские папы, которых терзала мысль о самом существовании и уж тем более географической экспансии ислама, – и сами готовые растерзать кого угодно, лишь бы не допустить этого. Вскоре все это превратилось в грандиозный проект, обслуживавший порочные интересы великосветских убийц, которые стремились обрести смысл жизни и гарантировать себе место на небесах. Роберт Куртгёз, как вы, наверное, помните, как раз и отправился в один из таких походов.
Это был довольно мрачный феномен – проявление религиозного экстремизма, как выразились бы сегодня, которое привело к тысячам страшных смертей в сражениях и от болезней. Лично я не могу представить себе ни одного отправившегося в крестовый поход христианина, который бы не страдал от постоянного поноса, расхаживая в полном боевом облачении под палящим солнцем. Лучше даже не думать, до какой степени доходила антисанитария в таких условиях. Западноевропейское невежество в вопросах пищевой гигиены в сочетании с чуждым климатом должно было превратить армию в настоящий рай для дизентерийных бактерий. Впрочем, полагаю, что у крестоносцев желудки были крепче наших, ведь они родились и выросли в недрах культуры, незнакомой с надежной системой изоляции нечистот от питьевой воды.
Звучит отвратительно и кажется смертельно опасным, даже если оставить за скобками все сражения, в которых можно было запросто погибнуть, если вам вдруг посчастливилось не стать жертвой пищевого отравления. Что бы они ни делали, сдается мне, это должно было привлекать огромное количество мух. Если в Средневековье и есть что-то живописное – а оно есть: каменные бастионы, вырисовывающиеся на фоне зимнего неба, скачущие галопом всадники с паром изо рта, гигантские соборы, в которых раздается эхо еле слышных молитв, – все это исчезает при одной мысли об экскрементах и экстремальной жаре.
Завоевать, а затем попытаться заселить обширную территорию на Ближнем Востоке, которая считалась священной в христианстве, но которая была не менее священна в религии тех, кто там уже жил, – дело, как известно, нелегкое и неприятное. Даже просто писать об этом здесь и сейчас, в Лондоне, довольно нелегко, потому что обязательно найдутся бдительные читатели, которые примутся анализировать этот абзац на предмет неподобающих, на их взгляд, оценок палестино-израильского конфликта. Будь это не книга, а веб-сайт, я бы установил специальные куки, чтобы в этом разделе отображался точно такой же взгляд на ситуацию, который сохранен у читателя в истории браузера. Но я не могу, поэтому давайте я просто скажу, что я страстный сторонник вашей точки зрения, какой бы она ни была.
Это и сейчас кажется довольно сложным, а уж в то время все было еще хуже. Крестоносцам приходилось преодолевать огромные расстояния практически без карт и при этом как-то обеспечивать свои армии едой и питьем. К тому же те, с кем пережившие путешествие готовились вступить в схватку, не только обладали колоссальным преимуществом домашнего поля, но и не пострадали от экономического и технологического отката «Темных веков» так, как Западная Европа. Франки, как часто собирательно называли западных европейцев, были отсталой цивилизацией по сравнению с исламскими государствами, у которых они пытались отнять Святую землю.
То, что крестоносцам каким-то образом все же удавалось, пусть и с переменным успехом, удерживать территорию нескольких христианских государств, расположенных рядом с Иерусалимом, а иногда и включавших его, является реальным свидетельством того, какими чокнутыми все они были. Это один из ярких исторических примеров помешательства, вызывающего прилив буйства, – как в ситуации, когда крошечный обезумевший терьер едва до смерти не загрыз почтальона. Тысячи и тысячи христиан смогли убедить себя в том, что их священный долг – вести эту далекую, бесполезную и беспощадную войну, что эта война крайне важна, что она подарит им спасение. Все пролитое дерьмо и кровь разом обретали смысл.
Возможно, Ричарду было и плевать на Англию, но он крайне ревностно относился к своему обету крестоносца. Он был искренним приверженцем этой идеи, да и как могло быть иначе? Церковные власти объявили, что теперь есть поистине святой способ, которым он может предаваться своему любимому занятию – вооруженным нападениям на людей во главе собственной армии. Это как если бы папа римский сказал Джорджу Бесту[66], что по воле Иисуса тот должен почаще напиваться в стельку и это сделает его великим святым и героем.
Крестовый поход Ричарда, который еще называют Третьим, провалился в плане достижения своей главной цели – вернуть Иерусалим христианам, но в остальном прошел довольно успешно. Города Акра и Яффа были отвоеваны и вернулись в состав Утремера (это причудливое название было дано конгломерату из нескольких на ладан дышавших государств франков на Ближнем Востоке)[67].
Звездой всего предприятия был Ричард, который прибыл в июне 1191 года после того, как элегантно завоевал Кипр и устроил там свою свадьбу. Другими крупными монархами, принявшими участие в походе, были император Священной Римской империи Фридрих Барбаросса (больше всего известный тем, что его имя носила катастрофическая попытка Гитлера разгромить Советский Союз) и Филипп II Французский. Впоследствии этот Филипп был назван Августом, но столь крутое прозвище он получил вовсе не за свои крестоносные подвиги. Ричард полностью затмил его, поэтому в порыве досады он рано уехал. Тем временем император Фридрих умудрился утонуть, так и не добравшись до места. Ричард же добился блестящих военных побед, и между ним и мусульманским султаном Саладином, с которым он переписывался, возникло невольное взаимное уважение. В 1192 году, прослышав, что Филипп II и его брат Иоанн замышляют отнять у него Англию, Ричард отправился домой.
Разумеется, в конечном итоге крестовые походы оказались бессмысленными. В 1291 году Утремер был окончательно добит, а Константинополь – этот новый Рим и сердце Византийской империи – пал под натиском турок в 1453 году. Попытка сдержать приливную волну новейшей мировой религии посредством предыдущей новейшей мировой религии оказалась колоссальной и напрасной тратой сил. Эта волна продолжала расти еще почти пятьсот лет и обратилась вспять не раньше, чем докатилась до ворот Вены.
Кстати, о Вене: именно там, в преддверии Рождества 1192 года, Ричард был схвачен и заключен в замок, где его удерживали с целью получения выкупа. Он стал легкой добычей похитителей, ибо путешествие его обернулось сплошным кошмаром. Из-за плохой погоды его кораблю пришлось сделать остановку на Корфу. Остров был частью Византийской империи, где Ричард считался персоной нон грата, и неспроста – ведь совсем недавно он увел у византийцев Кипр. Он быстро уехал оттуда, переодевшись в чужую одежду и в сопровождении всего четырех спутников, что для нас с вами было бы много, но по меркам королей и рэп-звезд – просто ничтожное число. Затем в северной оконечности Адриатического моря он потерпел уже настоящее кораблекрушение и волей-неволей продолжил свой путь по суше. Бóльшая часть маршрута пролегала по землям людей, которых он умудрился настроить против себя своей надменностью и удачливостью.
Одним из этих людей был Леопольд V, герцог Австрийский. Он тоже принимал участие в Третьем крестовом походе, но вряд ли эти двое сели бы за один стол на встрече ветеранов. Во время взятия крестоносцами Акры Ричард взбесил Леопольда, сорвав его знамена с городских стен и объяснив это тем, что Леопольд недостаточно знатен. Со стороны Ричарда это было детским капризом, но не менее инфантильно поступил и сам Леопольд, который бросил все и вернулся в Австрию, вовсе не намереваясь простить обидчику оскорбление. На следующее Рождество Ричард явился перед ним как подарок на блюдце, без охраны и в неубедительном маскараде заместо обертки. Леопольд приказал схватить его, а в марте 1193 года передал Ричарда императору Священной Римской империи Генриху VI.
Этот период заключения плохо вписывается в биографию Ричарда, ведь он не совершил ничего выдающегося или доблестного, чтобы выбраться на свободу. Он вел себя тише воды ниже травы и ничего не предпринимал, если не считать сочинения музыкальных композиций – как подросток в своей комнате. Император затребовал огромный выкуп в 100 тысяч фунтов серебра, и маме Ричарда, Алиеноре Аквитанской, пришлось заняться организацией сбора средств. Фраза «100 тысяч фунтов серебра» или «150 тысяч марок», что, по-видимому, одно и то же, на самом деле не несет для меня никакого иного смысла, кроме как «очень много денег». Это была огромная сумма, и не только для короля или вельможи, но и по меркам крупного европейского государства.
Боюсь, я не особо углублялся в труды историков, пытавшихся пролить свет на финансы далекого прошлого и рассказать, сколько именно стоили фунты, шиллинги и пенсы в пересчете на нынешние деньги, а попутно объяснить разницу между фунтом и маркой, английским фунтом и анжуйским фунтом, имперской маркой и английской маркой. Давайте я просто резюмирую ситуацию: все обстоит крайне запутанно.
Деньги сейчас настолько отличаются, что, откровенно говоря, бессмысленно называть одним и тем же словом то, что Алиенора Аквитанская отправила императору Священной Римской империи, и то, на что я обычно покупаю свой твикс. Разница не только в количестве. Пользование деньгами и сама их доступность изменились до неузнаваемости. К тому же твикс, этот ничем не примечательный, на наш взгляд, шоколадный батончик, показался бы любому жителю XII века (включая византийских и китайских императоров) волшебнее и вкуснее всего, что они когда-либо видели или пробовали на зуб.
Так что нам лучше отказаться от цифр и начать выражать денежные суммы через объем страданий, причиняемых людям при их изъятии. Конкретно это, например, было бы похоже на «уйя!!» такой громкости, какую выдал бы Тор, наступив босой ногой на штепсель, – а ведь он даже не знал бы, что такое штепсель, так что к страданию прибавилась бы изрядная доля недоумения. Выкуп лег еще одним тяжким бременем на ресурсы подвластных Ричарду земель, но на этот раз без обещаний небесных наград тем, кто захочет субсидировать массовые убийства на почве исламофобии.
В свою вотчину Ричард вернулся лишь в феврале 1194 года. Когда его освободили, французский король Филипп еще-не-Август якобы сказал Иоанну, брату Ричарда и своему партнеру по заговору: «Будь осторожен – дьявол на свободе». Они оба ненавидели Ричарда, и Филипп наверняка с горечью осознавал, что, пока Ричард жив, ему никогда не стать Августом. Я имею в виду не это конкретное прозвище, а успех, наградой за который оно могло бы стать. В крестовом походе, как и во всем прочем, Ричард всегда на голову превосходил Филиппа II Французского.
Помимо того что он ввел в Англии львов, Ричард был первым монархом, принявшим королевский девиз Dieu et mon droit («Бог и мое право»), о котором я упоминал ранее и который используется по сей день, гордо красуясь в тысячах государственных учреждений и на обложке паспорта у каждого британца. Эпоха правления Ричарда структурирована по образцу девиза. Первую ее половину он провел сражаясь за Бога, а вторую – за свое право, то есть за все унаследованные от отца владения, многие из которых Филипп потихоньку пытался прибрать к рукам. Большую часть оставшегося срока Ричард потратил на то, чтобы оградить свое «право» от посягательств Филиппа, но он ни разу не дал повода подумать, будто это ему не удастся.
Он простил своего брата Иоанна, чья подлость, жадность, трусость и измена – единственная фактологически достоверная часть легенды о Робин Гуде. Ричард просто не мог воспринимать его всерьез, а Иоанн в присутствии Ричарда не был склонен безобразничать. В конце концов Ричард объявил Иоанна своим наследником, что было не вполне бесспорным шагом, поскольку по первородству трон должен был достаться Артуру, сыну Жоффруа, покойного герцога Бретани, старшего брата Иоанна и младшего брата Ричарда. Но Артур был еще ребенком, а Иоанн – полностью созревшим омерзительным взрослым, поэтому у Ричарда не возникло сомнений, кому надлежит оставить трон.
К весне 1199 года положение Ричарда выглядело прочным, и он решил отдохнуть, осадив небольшой замок Шалю-Шаброль в регионе Лимузен в Аквитании, где вспыхнуло небольшое восстание. Гарнизон был крошечным, и Ричард как раз осматривал стены замка (не надев кольчугу, потому что был страшно крут), когда заметил высоко на зубцах доблестного часового, защищавшегося от стрел осаждавших сковородкой.
Восхищенный храбростью врага, Ричард на мгновение остановился, но этого хватило, чтобы стрелок успел схватить арбалет и выстрелить ему в плечо. Не испугавшись этой, как ему показалось, пустячной раны, Ричард неспешно поехал к медикам (в те времена лечили ужасно) и меньше чем через две недели умер от наступившего заражения крови. Он всегда был любимым сыном Алиеноры Аквитанской, и она успела приехать, чтобы он умер у нее на руках. Это было очень мило.