В 1149 году Жоффруа, граф Анжу и герцог Нормандии, совершил нечто необычное. Он отказался от своего герцогства в пользу сына. Сына звали Генрих, и еще он был сыном императрицы Матильды и внуком Генриха I. Генриху на тот момент – шестнадцать лет, а Жоффруа – уже под сорок. Это был бескорыстный, самоотверженный и очень редкий поступок. Нормандия – самое крупное владение Жоффруа, и передавать ее в руки сына означало рисковать своим собственным будущим.
Уровень доверия между членами королевских семей в ту эпоху оставался весьма невысок. Стефан и Матильда приходились друг другу двоюродным братом и сестрой. Честолюбивые сыновья часто предавали своих отцов. Придет время, и сын самого Жоффруа будет предан своими амбициозными внуками. Тесть Жоффруа Генрих I, несмотря на огромные усилия, затраченные на тщательный выбор престолонаследника, даже в предчувствии собственного конца и слышать не хотел о том, чтобы поступиться хоть частью власти при жизни. Решение Жоффруа было крайне необычно. С точки зрения интересов династии это был блестящий образец имущественного планирования.
Жоффруа получил прозвище Плантагенет из-за привычки носить на шляпе желтую веточку цветка ракитника (planta genista), и это имя историки дали английскому королевскому дому, родоначальником которого он стал. Официально Плантагенеты правили с момента восшествия на престол сына Жоффруа и до смерти Ричарда III. Считается, что они – самая продолжительная династия Англии, которая правила гораздо дольше, чем Нормандцы (Роллониды), Тюдоры или Стюарты. В чемпионате английских королевских домов они намного опережают всех прочих по очкам.
Такого рода «подравнивание» задним числом выглядит несколько произвольным, поскольку в промежутке между Жоффруа и Ричардом, 3-м герцогом Йоркским, жившим в XV веке, никто не называл себя Плантагенетом. Ко времени того самого герцога Ричарда королевская семья успела расколоться на Йоркскую и Ланкастерскую ветвь, и вот тут Ричард воскресил это имя, чтобы подчеркнуть свое прямое происхождение от королей прошлого. Поэтому я не вижу никакого смысла в утверждении, что все короли после Стефана и до Генриха VII – Плантагенеты, а короли по обе стороны от них на хронологической шкале ими не являются, особенно учитывая, что все они состояли в родстве друг с другом. Большинство правителей из династии Плантагенетов в ту эпоху считали себя не Плантагенетами, а просто законными королями.
Это не значит, что восшествие на престол Генриха Плантагенета, как его тогда еще не называли, или Генриха ФицЭмпресс[60], как его называли на самом деле, не воспринималось как нечто новое. Именно так оно и воспринималось. Вокруг этого события была потрясающая аура новизны. Появление на престоле молодого короля вселяло огромный оптимизм, ощущение силы и единства.
Но как же ему удалось всего этого достичь? Генрих не был сыном короля Стефана, и в момент, когда он стал герцогом Нормандским, оба законных сына Стефана по-прежнему живы. Именно решение Жоффруа и Матильды сделать своего сына герцогом Нормандии открыло перед ним возможность завоевать корону.
Дворянство Англии и Нормандии по-прежнему желало того же, чего оно желало со времен Завоевания: чтобы обеими странами правил один сильный король. Стефан к разряду сильных королей не относился. У него был лишь фрагментарный контроль над Англией и еще более фрагментарный контроль над Нормандией. Что касается Матильды – женщины! – то она контролировала в Англии меньше земель, чем Стефан, тогда как Жоффруа – человек, взявшийся управлять Нормандией от ее имени, – доверием не пользовался. Он был из правящего дома Анжу, а нормандцы считали анжуйцев плутоватыми: поговаривали, что они происходят от демона в облике графини, которая была настоящим исчадием ада и боялась заходить в церковь, но при этом будто бы была чертовски сексуальна. Еще говорили (и это больше похоже на правду), что анжуйцы – могущественные и честолюбивые соседи и соперники. Ситуация сложилась крайне напряженная – что и стало первопричиной гражданской войны.
Как только юный Генрих сделался герцогом, его потенциал начал склонять чашу весов в пользу партии Матильды. Несмотря на свою якобы демоническую анжуйскую кровь, он был молод и выглядел вполне благообразно. К тому же он полностью контролировал Нормандию, имел серьезную опору в Англии благодаря своей матери и являлся бесспорным наследником Генриха I по мужской линии. Он производил впечатление более перспективного кандидата, чем стареющий и бессильный Стефан или его старший сын Евстахий, граф Булонский.
К началу 50-х годов XII века его позиции еще больше укрепились. Дело в том, что в 1151 году внезапно умер Жоффруа и Генрих стал еще и графом Анжу, Турени и Мэна. Затем, в 1152 году, он заключил звездный брак с богатой наследницей, которая только что рассталась с королем Франции Людовиком VII. Кроме того – как будто всей этой экзотической привлекательности недостаточно, – ее даже не звали Матильдой. В марте Алиеноре Аквитанской удалось аннулировать свой брак с французским королем, и, едва ускользнув от женихов, которые пытались ее похитить, она отправила Генриху, герцогу Нормандскому, послание с просьбой приехать и самому жениться на ней, что он и сделал 18 мая.
Вообще говоря, династические браки – довольно скучная тема. Бесконечные помолвки восьмилетних с двенадцатилетними, английских принцесс с немецкими принцами, испанских принцев с бургундскими графинями и т. д. и т. п., и все это в надежде создать или укрепить политические союзы. Половина планировавшихся браков, похоже, так никогда и не состоялась, а прочными – из все же заключенных союзов – оказались меньше половины. В обстановке, где братья воюют друг с другом, а сыновья пытаются свергнуть отцов, мне всегда казалось непонятным, почему кто-то всерьез рассчитывал, что сможет положиться на тестей и зятьев.
Но тут перед нами другой случай. Все было очень круто. Алиенора была самой желанной женщиной в Европе. Она только что бросила короля Франции, и теперь ее избранником стал Генрих. Брак устраивали не чьи-то отцы – это было осознанное решение двух умных и влиятельных взрослых людей. С обеих сторон это выглядело жестом, свидетельствующим равно как об уверенности в себе, так и о непочтительности. Это было знаком презрения по отношению к Людовику VII, еще совсем недавно бывшему господином и повелителем Алиеноры и номинально остававшемуся феодальным сюзереном Генриха. Впрочем, лишь номинально: благодаря браку с Алиенорой Генрих теперь правил обширным герцогством Аквитания, и это помимо прочих своих владений. Во Франции он контролировал больше земель, чем ее король, а в целом земель у него было больше, чем у короля Англии.
На фоне столь могущественной пары стареющий Стефан выглядел слабовато. Когда в 1153 году Генрих с небольшим войском прибыл в Англию, все преимущества были на его стороне. В июле армии Генриха и Стефана сошлись у замка Уоллингфорд (весьма подходящее место). Но дворяне с обеих сторон отказались сражаться. С них было довольно, и разъяренным королю и герцогу пришлось договариваться друг с другом. Они заключили сделку: Стефан останется королем, а Генрих будет признан его наследником. Вот как надо, ребята! Неужели это было так сложно?
Главным препятствием на пути к этому был Евстахий, сын Стефана, но он был настолько взбешен тем, что подобного рода сделка вообще рассматривается, что в августе якобы «в припадке безумия» умер, очень кстати. Грозная жена Стефана Матильда умерла за пару недель до женитьбы Генриха на Алиеноре, так что король-вдовец оказался по всем фронтам превзойден своим женатым соперником. В финале своего правления, все более одинокий, он лишь щеголял в королевских регалиях, на манер конституционного монарха. Стефан умер в октябре 1154 года, и Генрих был настолько уверен в том, что трон достанется ему, что до конца декабря даже не потрудился приехать в Англию для коронации.
В детстве я плохо понимал законы драматургии. Мне казалось, что в историях не обязательно должно что-то происходить. Мне нравились не вымышленные сюжеты, а вымышленные контексты. Нарния, ТАРДИС[61], пещера, где дети устраивают штаб и едят консервированные фрукты в «Тайне долины сокровищ» (The Valley of Adventure).
Я бы с удовольствием посмотрел серию «Звездного пути», где бы демонстрировался ничем не примечательный день на звездолете «Энтерпрайз». Мне просто хотелось увидеть, как корабль перемещается от планеты к планете, а его команда занимается своими рутинными делами, люди телепортируются себе с корабля и обратно, туда-сюда. Время от времени кто-то куда-то постреливает из фазеров, но, возможно, это просто учебная стрельба на необитаемом спутнике. Раз космический корабль сам по себе великолепен – так зачем, спрашивается, все эти рискованные приключения и катастрофы?
Поэтому, когда мне в школе впервые рассказали о Генрихе II и Анжуйской империи, как иногда называют его обширные владения, включавшие в себя Англию, большую часть Франции и, формально, Ирландии, мне больше всего понравилась сама мысль об этом огромном государстве, которое просто существует. Меня учили так: Генрих правил всеми этими территориями энергично и мудро. Он со своими придворными постоянно был в пути, перемещаясь с места на место. Он проводил важные и разумные судебные реформы и терпеть не мог идиотов. Именно это я и хотел услышать. Это звучало потрясающе, мощно и в то же время внушало спокойствие и уверенность в том, что все под контролем, – как на «Энтерпрайз».
К сожалению, это «постоянно в пути» подсказывает, что все происходило пусть и организованно, но далеко не спокойно. Империя Генриха была подобна множеству жонглерских тарелок, вращающихся на шестах по всей Западной Европе, – ему приходилось постоянно метаться от одного к другому, чтобы не дать им упасть. Это было лучше, чем правление Стефана – которое, продолжая начатую аналогию, состояло из непрекращающегося звона бьющегося о землю фарфора, стонов наклоняющегося за ним Стефана и запаха неумело нанесенного клея, – но все зависело от энергии и движения, от честолюбия и военных успехов. Одним из способов, с помощью которых Генрих удерживал от распада свое огромное королевство, была экспансия.
В отличие от капитана Кирка или Аслана, в правлении Генриха не было никакой статичности – в нем присутствовало и буквальное, и метафорическое направление движения. Там постоянно что-то, черт возьми, происходило. Но что действительно портит аккуратную картину успешного царствования, к которой меня столь тянет, так это то, что на протяжении всего этого срока он постоянно ссорился с людьми. Ссорился с женой и детьми, ссорился с лучшим другом. А также с церковью. Подобно большинству средневековых королей, Генрих поссорился с церковью, но то, как именно он умудрился сделать это, выглядело по-настоящему несуразно и трагически.
Я говорю об умелом управленце короля Томасе Бекете (возможно, вы слышали его имя в форме Томас-а-Бекет, но «а» было произвольно добавлено в XVI веке, возможно из-за стремления протестантов дать известному католику смешное имя. Эта форма прижилась – наверное, потому, что звучит не смешно, а, напротив, очень ритмично). Генрих вырвал его из мглы безвестности и сделал канцлером. Под «безвестностью» я не имею в виду, что Бекет был простым крестьянином. В общем и целом он стоял на весьма высокой ступеньке социальной лестницы, о чем свидетельствуют два факта. Во-первых, он был грамотным. Его умение читать и писать имело решающее значение: оно чуть-чуть приподнимало вуаль безвестности – настолько, чтобы Генриху удалось заметить и вырвать его оттуда. К тому моменту он уже был архидиаконом в Кентербери, ведь ранее его из еще большей безвестности вырвал Теобальд Бекский, архиепископ Кентерберийский.
Вторым признаком того, что на фоне рабов, крепостных, крестьян или обычных торговцев он смотрелся довольно аристократично, было его нормандское происхождение. Читать и писать он умел по-французски и на латыни, а не на древнеанглийском, на котором, как мы знаем, практически никто не читал и не писал уже сто лет, с тех пор как всех англосаксонских аристократов поубивали или лишили собственности. Его семья прибыла в Англию с нормандцами и обосновалась в Лондоне. Именно там, на Чипсайде, примерно в 1120 году Бекет и родился. Он принадлежал к среднему классу в эпоху, когда средний класс еще не существовал – а если даже и существовал, то только в Лондоне. Так что в каком-то смысле он был частью столичной элиты.
Тем не менее Бекет был, пожалуй, наименее аристократичным человеком, с которым король вообще стал бы разговаривать, так что, по меркам своей эпохи, он очень неплохо устроился. И держался он соответственно, выходя в свет в пышных одеяниях, положенных ему по должности. В 1157 году он отправился в Париж, чтобы договориться о помолвке двухлетнего сына Генриха по имени Генрих с годовалой дочерью короля Франции Людовика VII, которую звали Маргарита. Этот дипломатический брак послужил фундаментом для прочного мира между правительствами в Лондоне и в Париже, который, правда, установился лишь 747 лет спустя.
Оставляя в покое всю никчемность этого утомительного династического брака: Бекет путешествовал с роскошью, которая иногда кажется просто нелепой. Он взял с собой двадцать четыре наряда, имел двенадцать вьючных лошадей для перевозки своего столового серебра, с ним было восемь повозок с багажом, а также обезьяны, ехавшие верхом на лошадях. Последнее особенно шикарно, и автором идеи, несомненно, был сам Бекет: «Если со мной не будет конных обезьян, король Франции просто не воспримет меня всерьез!» Он похож на рэп-звезду XII века.
Король же Генрих, напротив, любил простоту и редко выставлял напоказ свое богатство. Вот вам образец социальной уверенности в себе. Он был настолько аристократом, насколько это вообще возможно, сыном императрицы и графа, а также внуком короля. Тогда как Бекету было свойственно классическое поведение нувориша: он любил покрасоваться, продемонстрировать всему миру, как высоко он взлетел. Будь у него такая возможность, он бы наверняка обзавелся персональными автомобильными номерами – с индивидуальным дизайном.
Судя по всему, Генрих имел обыкновение подшучивать. Есть история о том, как они вдвоем с Бекетом проезжали по Лондону и увидели старика в рваном плаще. Не знаю, чем в тот момент были заняты все остальные жители Лондона, но та сцена выглядела следующим образом: король и его канцлер на лошадях и старик в лохмотьях, на которого они вдруг обращают внимание.
«Было бы актом милосердия подарить этому человеку плащ», – говорит Генрих на своем родном нормандско-французском.
«Что да, то да, – отвечает Томас. – Ну так на то вы и король, чтобы что-нибудь предпринять в связи с этим».
Тут Генрих начинает срывать с Томаса очень дорогой и красивый плащ и отдавать его старику. Происходит небольшая потасовка, но Генрих в ней побеждает (ну надо же!), и старику достается диковинный, нарочито броский наряд, который совершенно не подходит к его образу жизни.
Это довольно мрачный исторический анекдот. Потасовка – вот что самое обидное. Так и представляю себе Томаса с покрасневшим лицом и взъерошенными волосами, который пытается как-то отшутиться, дрожа от холода на лошади. Короли бывают коварны. Но, похоже, эти двое были искренними друзьями – или, по крайней мере, так казалось Генриху.
Несмотря на весь свой военный опыт, административный задор и ум, Генрих ошибся в оценке личных качеств Бекета. Он полагал, что их дружба и личная преданность канцлера настолько прочны, что можно совершенно спокойно назначить его архиепископом Кентерберийским.
Боюсь, пришло время написать пару абзацев про церковь. Так вот. Средневековые короли очень любили всем управлять. Не просто многим, а вообще всем. Всем в своем королевстве. Бедные короли Франции сотни лет были несчастны, потому что время от времени (как, например, в эпоху, о которой мы сейчас говорим) случалось так, что под их контролем не оставалось практически ни кусочка их собственной страны. Англия – совсем другое дело, и вот английские короли действительно стремятся к прям-таки маниакальному контролю над своим королевством.
Звучит как очевидность, но мне подобное поведение кажется странным. Лично я не хочу многим управлять. Это страшная административная канитель, и вдобавок ты же потом еще оказываешься во всем виноват. Я предпочитаю критиковать со стороны. В наши дни политические лидеры (по крайней мере, в Великобритании) все больше разделяют мой подход. Многим политикам нравится занимать высокие посты, но ответственность за то, что реально происходит и неизбежно раздражает людей, чаще всего ложится на кого-то еще.
Особенно в этом преуспел Дэвид Кэмерон. Его правительство делало много такого, что не нравились людям, – режим жесткой экономии, реформа государственной системы здравоохранения, резкое повышение платы за обучение, новая общенациональная учебная программа, сокращение полиции, – но авторство всех этих мер премьер-министр приписывал другим. Джордж Осборн, Эндрю Лэнсли, либерал-демократы, Майкл Гоув и Тереза Мэй – вот кто на самом деле занимался этими предосудительными делами. Кэмерон просто стоял у входа на Даунинг-стрит и пытался выглядеть убедительно.
Однажды он, все еще будучи премьер-министром, даже написал в совет графства Оксфордшир, жалуясь на бюджетные сокращения, – словно бы контролировавшие совет консерваторы не имели к этому никакого отношения. Когда речь заходила о действительно важных вопросах, где премьер-министру было бы сложно продемонстрировать полное отсутствие политической инициативы, он изворачивался и устраивал референдумы. Можно что угодно говорить об этом человеке, но он не был помешан на власти. Его подход в корне отличался от свойственного типичному средневековому королю. Он был бы очень рад, если бы многие сферы политики находились в ведении (а значит, и в зоне ответственности) церкви и римского папы.
Генрих II и другие правители той эпохи придерживались, однако ж, иного мнения. В конце XI – начале XII века между императором Священной Римской империи и папой разгорелся грандиозный спор (а если точнее – война) по вопросу о том, кто из них будет назначать епископов, аббатов и самих будущих пап. В предыдущие столетия этим обычно занимались светские власти, несмотря на то что формально это была юрисдикция церкви. В Риме решили, что это недопустимо. В целом церкви, как ни странно, удалось переломить ситуацию в свою пользу, и многовековая практика, когда епископы и аббаты назначались местными правителями, а папы – императором Священной Римской империи, себя исчерпала.
Королей такое положение дел раздражало. Они остро ощущали, что их королевства являются их собственностью, и то, что папа принимал решения, касающиеся их внутренних дел, выглядело назойливым вмешательством. Возникла очень неловкая ситуация, ведь все они были крайне набожны. Они признавали, что понтифик – важная фигура, и его право отлучить их от церкви, лишить их пути к спасению казалось им грозной силой. Но они полагали, что в качестве помазанников Божьих они обладают собственной мерой непостижимой церковной власти, что они тоже святы.
В данных обстоятельствах королю было бы безусловно выгодно, если бы старший прелат страны, архиепископ Кентерберийский, сидел у него в кармане. Ну или в сумке. Завернутым в тряпочку. Засунутым в ножны. Теобальд Бекский – архиепископ, короновавший Генриха и занимавший эту должность бóльшую часть времени, пока шла вся эта возня между Стефаном и Матильдой, – был фигурой явно проанжуйской. В свое время он оказал Генриху большую услугу, отказавшись короновать сына Стефана Евстахия еще при жизни старого короля.
Этот обычай помазывать следующего короля в ожидании смерти правящего был принятым на континенте способом избежать очередного кризиса престолонаследия, но в Англии он не прижился (а впрочем, возможно, вы помните, что несколькими столетиями раньше подобным же образом поступил король Мерсии Оффа). Причины, по которым Стефан решил к нему прибегнуть, были очевидны. Главным обстоятельством, перечеркнувшим шансы Матильды на престол, стало то, что Стефан успел быстро короноваться. Наличие уже коронованного наследника из дома Блуа могло точно так же подорвать шансы ее сына. Но Теобальд на это не пошел, так что все закончилось благополучно.
В 1161 году Теобальд умер, и Генрих беспокоился, что на его место могут назначить менее сговорчивого клирика. А затем он подумал: как было бы здорово, если бы архиепископом Кентерберийским стал мой закадычный приятель Бекет, который делает абсолютно все, что я ему скажу, причем делает очень умело, и с которым мне по-настоящему нравится проводить время (чего я, если честно, не могу сказать о Теобальде, пусть он и был славным старым недотепой)! Ведь это было бы просто замечательно! Он мог бы быть разом архиепископом и канцлером, и тогда все окажется под моим контролем, как тому и следует быть.
Поэтому Генрих предпринял все возможное, чтобы Бекет получил эту должность (видимо, не заметив, что сам Томас не пылает особым энтузиазмом). И, как чаще всего и бывало на протяжении всей его королевской карьеры, он добился успеха. В мае 1162 года назначение было утверждено, хотя Бекет на тот момент даже не был рукоположен в священники. Поэтому 2 июня его рукоположили в сан священника, а уже 3-го – избрали архиепископом Кентерберийским. На этом его стремительный взлет в церковной иерархии не остановился, потому что (внимание, спойлер!) десять лет спустя Бекет был причислен к лику святых. К настоящему времени он должен быть уже как минимум архангелом – если, конечно, он не нынешний Бог.
Генрих был доволен. Но вскоре его постигло разочарование, потому что Бекет незамедлительно ушел в отставку с поста канцлера. Он собирался стать совсем не тем типом архиепископа, каким представлял его себе король.
Для Генриха это был монументальный провал. Как только Бекет был поставлен во главе церковной иерархии, он моментально освоился в этой новой для себя среде и стал непреклонным поборником и защитником прав церкви от посягательств короны. Генриху казалось, будто Бекета подменили. Может быть, он действительно сильно изменился, а может быть, раскрыл свою истинную сущность.
У Генриха и Бекета как у короля и архиепископа были отвратительные профессиональные отношения, и это очень злило короля. В ситуации с Бекетом особенно раздражало то, что виноват был сам Генрих. Бекет никогда не обещал быть покладистым и сговорчивым архиепископом, Генрих всего лишь рассчитывал на это. В определенном смысле каждый неугодный поступок Бекета был совершен самим Генрихом по причине своего собственного колоссального просчета.
Начнем с того, что у короля был вспыльчивый нрав. Рассказывают, как однажды он так разозлился на человека, хорошо отозвавшегося о короле Шотландии, которым Генрих в тот момент был недоволен, что сорвал с себя одежду и в итоге оказался сидящим на полу и жующим солому. Историки иногда называют это «нравом Плантагенетов» – по-видимому, у Жоффруа он уже был. По их словам, последующие короли тоже «унаследовали нрав Плантагенетов».
Мне кажется, здесь налицо небольшая путаница между природой и воспитанием. Генрих I был вспыльчив и при этом не был Плантагенетом, а Евстахий Блуаский, говорят, однажды так разозлился, что даже умер. На мой взгляд, все эти короли и принцы, которые выходят из себя, не получив желаемого, – скорее продукт обстоятельств, чем генетики. Их избаловала сама жизнь, в которой никто и никогда не осуждал их поведение. Поэтому я не согласен с точкой зрения тех, кто считает вспыльчивый нрав Плантагенетов наследственным недугом, как будто это что-то вроде аллергии. Наследственным было такое положение дел, при котором никто из них не уделял достаточно времени искусству владеть собой.
Ключевое расхождение между Генрихом и Бекетом заключалось в том, распространяется ли юрисдикция королевских судов на представителей духовенства, обвиняемых в светских преступлениях, – на так называемых преступных клириков. Архиепископ твердо стоял на том, что светские суды не имеют никакого права судить священников. Генрих придерживался противоположной позиции. Ему казалось, что судебная система и его собственное стремление утвердить закон и порядок в королевстве являются важнейшей прерогативой королевской власти. Его отвращала сама мысль о том, что клирики легко отпускают друг другу все те гнусные беззакония, в которых они оказываются замешаны. Вы понимаете, о чем я.
Взгляды Генриха были изложены в корпусе законов, называемом Кларендонскими конституциями. Они ограничивали власть церкви, и в 1164 году король уговорил всех епископов, в том числе и Бекета, согласиться с ними. Но затем Бекет передумал и бежал во Францию, где король Людовик VII с радостью помог ему и дальше разжигать смуту.
Но самое неприятное началось после того, как Бекет в начале декабря 1170 года вернулся из изгнания. Пока он отсутствовал, Генрих убедил архиепископа Йоркского короновать своего старшего сына Генриха, чего Стефан ранее добивался для Евстахия. Папа дал добро, но Бекет был в ярости и по возвращении отлучил от церкви архиепископа Йоркского, а также присутствовавших на церемонии епископов Лондона и Солсбери – за узурпацию его исключительного права короновать английских монархов. Этот шаг, последовавший сразу после того, как Бекет и Генрих в ходе долгих и мучительных переговоров неохотно пошли на сближение, стал настоящим плевком в лицо. Отлучение ставило под сомнение легитимность коронации и угрожало планам короля, касающимся передачи престола.
На собрании придворных взбешенный Генрих произнес пару крепких слов. Каких именно – неясно, к тому же сказаны они были на нормандском диалекте французского, так что это точно была не знаменитая фраза «Неужто никто не избавит меня от этого строптивого попа?». Скорее, прозвучало что-то вроде «Какими же кретинами я себя окружил, что они позволяют этому чертову ублюдку обращаться со мной как с куском дерьма?». Четверо легких на подъем рыцарей восприняли это как намек и отправились в Англию (Генрих был в Аржантане в Нормандии, когда в очередной раз слетел с катушек, – в 1944 году там произошло грандиозное танковое сражение, а позднее, в 1988 году, я побывал там по программе обмена с французами, так что теперь вы в курсе последних новостей оттуда). 29 декабря 1170 года эти четверо зверски убили Бекета прямо перед алтарем Кентерберийского собора.
Те, кто жил в Европе XII века, не были оранжерейными мимозами. Время было жестокое и суматошное – но такой поступок казался им столь же отвратительным, как и нам. Возможно, даже еще отвратительнее. В ту эпоху люди меньше переживали из-за убийств, но они были уверены, что священник – это больше чем обычный человек. Так что, скорее всего, эти два фактора уравновешивали друг друга. Я бы сказал, что эти люди ощущали примерно то же, что и мы, узнав об убийстве нынешнего архиепископа Кентерберийского перед алтарем четырьмя мужчинами, действовавшими по приказу премьер-министра. Полагаю, даже Борис Джонсон – и тот в подобном случае вынужден был бы подать в отставку.
Разумеется, Генрих II в отставку не подал. Но он не питал иллюзий относительно степени того безобразия, которое было совершено от его имени. Крайне маловероятно, что он искренне желал Бекету смерти, и его раскаяние за слова, которые стали тому причиной, кажется подлинным. Кроме того, будучи весьма проницательным политиком, он понимал, насколько ужасно все это выглядело и какой урон нанесло его власти.
Коронация сына Генриха, позднее ставшего известным как Генрих Молодой Король, оказалась ошибкой. Она не только послужила косвенной причиной убийства Бекета и последовавших за этим траура и покаяния Генриха, но и спровоцировала довольно неприятную семейную ссору.
Выяснилось, что у двух Генрихов были совершенно разные взгляды на то, что именно означает коронация младшего. Для отца это было просто утверждение проекта престолонаследия: все знают, кто будет королем после моей смерти, поэтому никакого непотребства не произойдет. Но, по мнению Генриха Молодого, это означало, что он уже король.
В каком-то смысле он был прав – ведь он уже коронован. Таков в те времена был всеобщий уговор. Это единственное преимущество, которое было у Гарольда по сравнению с Эдгаром Этелингом, или у Генриха I по сравнению с Робертом Куртгёзом, или у Стефана по сравнению с Матильдой. Коронация и помазание воспринимались как нечто магическое – они делали человека королем по божественному праву.
Сразу после церемонии (которая состоялась в июне 1170 года, если вы еще следите за хронологией) произошел довольно красноречивый инцидент: на праздничном пиру в честь возвышения юноши Генрих II сам прислуживал сыну за столом. Очевидно, это был своего рода символический жест, который показался уместным кому-то из организаторов. Архиепископ Йоркский, желая быть добрым гостем и чувствуя себя особенно счастливым, ведь ему удалось заполучить привилегию кентерберийского коллеги, решил вставить учтивую реплику на тему того, какой именитый кравчий у юного Генриха. Представляю себе, как по залу пронеслись смешки. В ответ молодой король сказал, что отец и должен ему прислуживать, поскольку сын знатнее: он – королевский потомок с обеих сторон, а отец родился от королевы и герцога. Гробовая тишина. Неловкое покашливание.
Для пятнадцатилетнего юноши это было довольно нахальное замечание. Для меня оно звучит как апелляция к праву «рожденного в пурпуре», но оно как минимум бестактно – ему повезло, что отец был не в том настроении, чтобы рвать на себе одежду. Это было признаком опасно завышенной самооценки юноши и его пониженной проницательности. А также еще одним примером того, как плохо его отец разбирался в людях.
Постепенно становилось ясно, что молодому королю не позволят иметь даже толику реальной власти. Чуть позже, в 1173 году, старый король передал самому младшему из своих сыновей (и младшему брату молодого короля) Иоанну три замка в рамках каких-то брачных переговоров, которые он вел от имени мальчика, и так получилось, что это стало последней каплей. Генрих Младший бежал ко двору своего тестя и бывшего мужа своей матери Людовика VII. Там он поднял мятеж, которому король Франции с огромным удовольствием оказал поддержку.
К мятежу присоединились еще два сына Генриха II: Ричард, герцог Аквитании, и Жоффруа, герцог Бретани. Эти подростки тоже были возмущены тем, что отец до сих пор не дал им реальной власти, а их мать Алиенора Аквитанская если и не стояла за мятежом напрямую, то почти наверняка подстрекала к нему сыновей.
В общем, вся эта компания действительно унаследовала нрав Плантагенетов. Единственным сыном, который не восстал, был шестилетний Иоанн. Однако позже он тоже взбунтовался, и это несмотря на то, что он был любимцем своего отца, – еще один пример неразборчивости короля в людях, о чем мы еще поговорим.
Пусть Генрих II и не умел разбираться в людях, зато прочие его королевские способности нашли убедительное подтверждение в процессе подавления мятежа. Выглядел он так, будто заранее обречен, однако в итоге полностью разгромил их. Мастерский ход в этом конфликте был сделан летом 1174 года, когда он объявил восстание карой Божьей за смерть Бекета и отправился в Кентербери, чтобы совершить тщательнейшую епитимью. Он босым прошел по всему городу, был высечен монахами собора и провел ночь в посте и молитвах. Если оценивать это как попытку избежать публичного бойкота, все выглядело крайне зрелищно.
Независимо от степени искренности, с которой Генрих взялся за дело, это был впечатляющий акт политического спектакля. Он произвел переворот в восприятии событий, заставил людей поверить в то, что все развивается по сценарию Генриха, и в конечном счете эта вера стала реальностью. Король понимал, что люди желают стабильной власти, а им хотелось, чтобы он дал им причину поверить в ее грядущее восстановление. Для того, чтобы склонить чашу весов в его пользу, это возымело первостепенное значение.
Уже скоро все его сыновья смиренно просили прощения, которое король благоразумно им даровал. Однако его брак так и не восстановился. Простить Алиенору ему было гораздо труднее, поэтому он заточил ее в башню до конца своего правления, выпуская лишь изредка для церемониальных целей.
Художественная версия одного из таких выходных представлена в фильме «Лев зимой» (The Lion in Winter), в котором Алиенору играет Кэтрин Хепбёрн, а ее мужа – Питер О’Тул. Интересное кино. Действие разворачивается в Рождество, и в замке установлена новогодняя елка, правда почему-то без гирлянд. Последнего я не могу понять, ну подумаешь – анахронизм, зато выглядело бы симпатично и с огоньком.
Главной проблемой фильма лично для меня стало то, что с тех пор в моем представлении Генрих II неразрывно ассоциируется с О’Тулом, а Алиенора Аквитанская – с Кэтрин Хепбёрн. Хепбёрн кажется такой мудрой, доброжелательной и благородной, а О’Тул таким упрямым и бестолковым, что в итоге начинаешь думать, будто Генрих – везучий, но невоспитанный болван, а Алиенора – незаслуженно обиженная богиня, что, на мой взгляд, не совсем справедливо. У Генриха было много любовниц, что не могло не огорчать Алиенору, но ее настойчивое подстрекательство сыновей к мятежу изрядно раздражает.
Пусть в 1174 году Генрих и одержал победу, но весь остаток жизни ему предстояло сражаться с сыновьями, объединявшимися в самые разные коалиции. В конце концов это его доконало. Его энергия, его способность появляться на противоположных концах своего королевства с разницей всего в несколько дней всегда были его козырной картой. В 1189 году болезнь и продолжавшийся конфликт с Ричардом и новым, более способным королем Франции не пошли ему на пользу. Одинокий и преданный, он умер в замке Шинон в Турени. С другой стороны, если он хотел, чтобы рядом с ним в последний час была его жена, ему не следовало сажать ее в башню.
Здесь сам собой напрашивается вопрос: «Почему они не могли просто подождать?» У сыновей Генриха II все складывалось замечательно, разве нет? Это королевство вашего отца, но оно достанется вам после того, как он умрет. Неужели это не разумно? Ответ, я полагаю, в том, что у них было много сил, но мало времени. На дворе стояло Средневековье, и они могли погибнуть в любой момент. Алиенора, чей брак сохранялся лишь формально, хотела, чтобы сыновья успели реализовать свой потенциал при ее жизни. В реальности она пережила мужа на пятнадцать лет, но, вероятно, не особо рассчитывала на это, потому что, вообще-то, сама была на одиннадцать лет его старше.
Власть Генриха II распространялась не только на королевство Англии и обширные территории во Франции. Ему было подвластно само время. Его сыновья, должно быть, считали его ненасытным властолюбцем, проживающим не только свою собственную, но и их жизни. Как оказалось, их эмоции были оправданны: и Жоффруа, герцог Бретонский, и Генрих, молодой король, умерли раньше своего отца. Стремление молодого короля пролезть поперек батьки – то есть начать править с момента коронации – необходимо переосмыслить с учетом того, что в запасе у него оставалось не так уж много времени.