Следующее царствование началось точно так же, как и предыдущее; предприимчивый узурпатор, пользуясь случаем, поспешил короноваться и поставил всех перед свершившимся фактом: теперь он король. Звали этого авантюриста Стефан Блуаский. Он был четвертым сыном одной из дочерей Вильгельма Завоевателя и поэтому не мог считаться законным королем ни по праву первородства, ни по праву рожденного в пурпуре, ни даже по праву того-чье-имя-начинается-на-Г.

Всю жизнь Стефан околачивался при дворе Генриха и был обаятельной и популярной фигурой. К тому же ему сопутствовала удача: накануне отплытия «Белого корабля» из Барфлёра он находился на борту, но жестокий приступ поноса вынудил его в последний момент сойти на берег. В каком бы зловонном портовом сортире он ни воссел, это была гораздо более плодотворная интронизация, чем та, которая впоследствии состоялась у него в Вестминстере, а дерьма от нее было не в пример меньше.

Стефан пользовался симпатией старого короля, и через пять лет после крушения «Белого корабля», когда стул у него уже нормализовался, тот устроил ему женитьбу на богатой наследнице Булонского графства, которая, как и первая супруга самого Генриха, происходила из рода королей Уэссекса. Боюсь, что ее тоже звали Матильдой.

Допустим, в ту эпоху Матильда было популярным именем для королевы, но Стефан – весьма необычное имя для короля, и во многом это заслуга самого Стефана. Он оставил после себя настолько дурную славу, что впоследствии никто не соглашался прикоснуться к этому королевскому имени даже стерилизованным скипетром. Чтобы королевское имя прижилось, нужна хотя бы парочка успешных носителей. Вильгельмов и Генрихов встречалось довольно много, но история знает только одного Стефана и одного Иоанна.

Главная причина, по которой Стефан не пользуется популярностью, – это его соперничество с императрицей Матильдой. Вот она явно была тем человеком, которому ее отец хотел передать власть. Слишком явно. Однако Стефан и некоторые другие были совершенно не готовы с этим согласиться. Они ссылались на раскол, возникший между Генрихом I и его дочерью незадолго до его смерти.

Это был спор по поводу нескольких замков в Нормандии, которые Генрих отказывался передать Матильде и ее второму мужу Жоффруа, графу Анжуйскому, притом что замки были частью ее приданого. Вероятно, Генрих опасался того, что Жоффруа воспользуется ими и попытается завладеть Нормандией. Это был классический случай: старик отказывается уступить власть, бросая вызов не столько наследникам, сколько приближающейся смерти. Все произошло вскоре после рождения Матильдой двух первых его законных внуков мужского пола, что не могло не обрадовать Генриха (правда, он не мог улыбнуться, но, может быть, он со строгим выражением на лице поднял вверх большой палец), и представляется крайне маловероятным, что эта ссора заставила бы старого короля пересмотреть свое завещание.

Вряд ли можно сомневаться в том, что Стефан вступил на престол вопреки воле своего дяди и наставника. И доподлинно известно, что Стефан дважды присягал на верность Матильде как следующему монарху. Такое поведение пришлось не по нраву потомкам, поскольку фигура императрицы Матильды вызывает сочувствие.

Женщина в мужском мире – лишенная законных прав, обвиняемая современниками как в отсутствии традиционно мужских качеств, необходимых для правителя, так и в неестественности и неженственности всякий раз, когда она эти качества проявляла, – но отказывающаяся уступить и позволить Стефану стать королем. В целом она похожа на симпатичную дворнягу, победившую на международной выставке породистых собак. В то же время Стефан – человек, похитивший трон, а затем правивший безо всякого успеха, – вряд ли может кому-то понравиться.

Разве что тем, кому доводилось с ним встречаться. Говорили, что в личном общении он был обворожителен. Как человек, встретившийся однажды с Борисом Джонсоном и проникшийся к нему теплыми чувствами, я отдаю себе отчет в ограниченности и непостоянстве этого качества, но само по себе оно очень любопытно. Ключом к трактовке жизненного пути Стефана оказался один-единственный ситуативный момент, когда он проявил колоссальный эгоизм. Но не исключено, что, не присвой он корону, он вполне мог бы претендовать на звание «приличного человека».

Зато Матильду называют высокомерной. Однако описания ее личности, оставленные современниками, не столь надежны, как в случае Стефана. Ее мнимое высокомерие, вероятно, выглядело таковым по меркам той эпохи: уже само ее желание стать правительницей королевства, по мнению большинства, было проявлением запредельного высокомерия, и то, что она называла себя императрицей, вряд ли помогало развеять это впечатление.

В Стефане больше всего раздражало то, что, несмотря на близкое сходство с Генрихом I в способе прихода к власти и вопреки его собственным обещаниям, он затем полностью отошел от стратегии правления своего предшественника. Он не мог выдерживать твердую, но предсказуемую линию. Ему не хватало непреклонности, и он был склонен к кумовству. Ему следовало быть четким и непоколебимым в своих действиях, жестоким к противникам и беспристрастно щедрым к сторонникам. Но он вел себя иначе, и это порождало недовольство, неуверенность, готовность к мятежу. Это подпитывало чувство вины у тех, кто ранее присягнул Матильде, и поощряло беспринципность тех, кто надеялся выгадать от смены власти. Все это играло на руку Матильде.

В 1139 году, когда Матильда наконец прибыла в Англию, чтобы заявить о своих правах, разразился конфликт, который историки еще с викторианских времен привыкли называть Анархией. Вас вряд ли удивит, что позднее этот термин вышел из употребления. Наверное, он воспринимается как стереотипное упрощение. Уверен, что это действительно так, но с именами дело почти всегда обстоит подобным образом. Я бы сказал, что «Брайан» – слишком стереотипное обозначение для парня, который пришел чинить нашу стиральную машину, но, тем не менее, таково его имя. Не думаю, что нам удастся лучше проникнуть в суть этого человека, если станем называть его Эдрианом.

Анархия была довольно неприятной штукой. Это была долгая и жестокая гражданская война, и главной моей мечтой (в чем, я думаю, со мной согласилось бы большинство жителей Англии того периода) было, чтобы одна из сторон наконец победила. И даже не важно, какая именно, – не важно ни для кого, за исключением двух человек.

Если бы у Стефана нашлась хоть четверть узурпаторских способностей его предшественника, Матильда вообще не сунулась бы в Англию и миллионы людей, мужчин и женщин, провели бы 40-е годы XII века с гораздо большим комфортом. Всем было бы лучше, если бы он сумел прочно закрепиться на троне и дело не дошло бы до гражданской войны. По отношению к Матильде это было бы не совсем справедливо, но точно так же никакой справедливости не было и по отношению к Роберту Куртгёзу, а ведь, стань он королем Англии, ему в конце концов пришлось бы закладывать в ломбард реки. Довольно трудно требовать справедливости для людей, которые сами являются выгодополучателями вопиюще несправедливой системы.

Снежная императрица

Впервые я посетил Оксфордский замок в конце 80-х годов прошлого века, и он произвел на меня мощное впечатление своей тюремной аурой. Я вырос в Оксфорде и, будучи большим любителем средневековых крепостей, всегда удивлялся тому, что этот в остальном чрезвычайно исторический город не располагает приличествующим замком. Там были закусочные, музеи и самый первый в стране магазин Past Times[55]. Но на месте, где полагалось быть замку, возвышался лишь небольшой искусственный зеленый холм без построек. Его можно было мельком увидеть, взглянув поверх высокой каменной стены по дороге из универмага Marks & Spencer. «Это Оксфордский замок», – говорили мне родители. Никому не разрешалось туда ходить.

Причиной такой недоступности, как это ни парадоксально, было непрерывное целевое использование. В то время Оксфордский замок, в отличие от почти всех остальных нормандских цитаделей, еще не был брошен на произвол стихии и туристов. В конце Средневековья, когда замок потерял военное значение, а его фортификации начали приходить в упадок, он продолжал функционировать в качестве центрального административного здания, где заседал совет графства Оксфордшир. Там же размещался суд, а также тюрьма. На протяжении столетий комплекс постепенно перестраивался, чтобы соответствовать своему текущему назначению.

Вот как он выглядел в 80-е годы: рядом с холмом, который был нормандским моттом (искусственным курганом), но без каменного донжона, разобранного в начале XVIII века, стояло здание, смотревшееся вполне замкообразно – оно было испещрено бойницами, зубцами и мини-башенками. Оно выглядело очень средневеково – хоть кино снимай – и при этом впечатления полноценного замка не производило. Каменная кладка чересчур ровная, а прямо под ней располагалась парковка. Оно было просто оформлено в дизайне замка, как казино в Лас-Вегасе. На самом деле это было здание совета графства, возведенное в 1841 году, – образец неоготического стиля.

Рядом с ним находилось новое здание совета, сооруженное в 1973 году. Оно построено не в стиле Готического возрождения, а в стиле, который, как я очень надеюсь, никому не придет в голову возрождать. Я выбился из сил, пытаясь уверить себя, что подобные здания можно назвать как-то иначе, кроме как уродством, причем уродством умышленным. 50% бетона и 50% тонированного стекла. Вроде тех, что появляются в заставках к сериям «Офиса»[56] или служат штаб-квартирой тайной полиции в страдающем от дефицита валюты тоталитарном государстве. Такое ощущение, что архитектор либо хотел, чтобы здание выглядело безобразно, либо владел своей профессией еще хуже, чем король Стефан своей. Архитектура того периода выглядит почти как покаяние грешника – сознательный отказ от всех и всяких эстетических конвенций, буржуазным ценителем которых я со временем стал.

Кстати, о грешниках: за всей этой конструкцией, в которой смешались немногие сохранившиеся над землей фрагменты средневековой каменной кладки, достройки XVIII века и Викторианской эпохи, скрывалась Оксфордская королевская тюрьма. В то время мне казалось, что она доверху набита отъявленными злодеями, пойманными инспектором Морсом[57]. Вот почему замковый холм был закрыт для публики – он вплотную примыкал к тюрьме. Пускать людей на этот холм считалось слишком рискованным. Мой тогдашний визит относился к разовым событиям. Если я правильно помню, это было в рамках городской программы, предусматривавшей, что запрещенные для посещения места будут открыты на один день в году. Естественно, я тут же воспользовался случаем, чтобы помочь паре мошенников выйти на свободу.

Я помню о замке две вещи: во-первых, потрясающий сводчатый резервуар для воды, скрытно расположенный внутри мотта, – поистине жуткое место, которое, судя по всему, действительно населено призраками. И, во-вторых, вид на крыло старой тюрьмы. Оно выглядело еще мрачнее, чем новое здание совета, и человек, проводивший нам экскурсию, неодобрительно заметил, что тюрьма ужасно переполнена и, по плану, ее должны были давным-давно закрыть. Это было похоже на одну из картин Физа[58], критически иллюстрирующих нравы Викторианской эпохи. Хотя, справедливости ради, в 1980-е годы в тюрьме содержалось гораздо больше заключенных, чем задумывалось ее создателями в XIX веке. Привет вам от Тэтчер.

Помнится, в окнах я мельком видел заключенных – их татуированные предплечья, просунутые сквозь решетку. Это кажется неправдоподобным, но именно такой образ возникает у меня в голове. Так что, как я уже сказал, тюремная аура буквально ощущалась в воздухе. Место источало атмосферу безысходности.

И вообще эта часть Оксфорда к юго-западу от центра, между замком и рекой, – место неблагополучное. Оно разорено непрестанными перестройками. Питер Акройд в своей объемной книге «Лондон: Биография» проникновенно пишет о ветхих лачугах, лондонских трущобах начала XIX века, примыкавших к церкви Святого Эгидия-в-Полях. Эта церковь находилась на дороге из Ньюгейтской тюрьмы к виселице в Тайберне, и начиная с XV века церковные старосты изобрели довольно забавную традицию ставить осужденным на казнь большую кружку крепкого эля, которую прозвали чашей святого Эгидия. Предсмертное угощение происходило в расположенном по соседству пабе «Ангел».

Дух криминала, алкоголя и смерти продолжал витать в этом районе, постепенно клонившемся к своему диккенсовскому надиру. В 40-х годах XIX века была предпринята попытка навести здесь порядок, построив Нью-Оксфорд-стрит – продолжение Оксфорд-стрит, ведущее на восток через трущобы. Акройд подчеркивает, что реновация так и не решила проблему – район был слишком запущен, неблагополучие слишком глубоко въелось в его плоть, чтобы он смог в одночасье стряхнуть с себя прошлое и стать счастливым продолжением капиталистической самоуверенности Оксфорд-стрит или мерцающей суеты Ковент-Гардена. В этом он прав: Нью-Оксфорд-стрит, над которой возвышается гигантское здание Сентр-Пойнта, насквозь продуваема ветрами и уныла – и все же мысль о том, будто избавиться от мрачной атмосферы району мешает сама его история, ставшая почти что аурой, при всей своей иллюзорности кажется привлекательной.

Район Окспенс, как в Оксфорде называют пространство между замком и Темзой, напоминает мне о соображениях Акройда. Он похож на затянувшийся шрам. Когда-то это была монастырская территория, где находились аббатства Осни, Рьюли и приорат Святой Фридесвиды – богатые и уважаемые организации, которые были ликвидированы в процессе упразднения монастырей в XVI веке. Они были основаны в то же время, когда из числа первых студентов начинал формироваться университет. Университет рос вместе с ними, и их внезапный упадок сместил центр гравитации города.

Окспенс, находившийся за пределами городских стен, стал самым неприглядным кварталом Оксфорда. Здесь располагались трущобы, пабы, бордели, а в XIX веке к ним добавились промышленные предприятия: пивоварня, фабрика и газовая компания, и все это на одной стороне с помещениями совета и тюрьмой. В них не было ничего специфически «оксфордского». Именно эту часть города выбрали для сооружения железнодорожного вокзала.

В период середины – конца XX века, когда промышленность стала увядать, а требования людей к комфортным условиям проживания возросли, планировщики снесли большую часть района и переселили ее обитателей в новые жилые комплексы на окраине города. И район вновь перестроили: появились торговый центр, многоуровневая автостоянка, колледж дополнительного образования и ледовый каток, а через пустырь проложили новую дорогу – Окспенс-роуд, которая выглядела еще более уныло, чем Нью-Оксфорд-стрит. Так это выглядело на протяжении всего моего детства.

После того, как в 1996 году тюрьма наконец была закрыта и превратилась в отель «Мальмезон», район снова перестроили. Замковый комплекс, который не успел пережить столетия живописного упадка, отдали на откуп туристам и заполонили точками общепита. Торговый центр и парковку снесли и заменили новым торговым центром и новой парковкой. Огромный пустырь до сих пор на месте. Возможно, кто-то решит основать там бенедиктинский монастырь, ведь теперь это снова разрешено.

Эта часть Оксфорда выглядит наименее исторической. Помимо холма, башни и пары торчащих из земли фундаментов, здесь нет ничего древнего. В других местах городского центра полно старинных зданий, которые производят впечатление нетронутых. Вымощенные камнем дворы университетских колледжей были вычищены и переоборудованы, и теперь по их стенам вьются виргинский плющ и глицинии, а недавно туда провели электричество и вайфай, но в остальном их оставили в покое. Район Окспенс никогда не знал покоя: история продолжает его терзать. Он не живописен, но, если приехать туда и взглянуть на его современный облик, держа в уме все то, что было здесь прежде, это приближает к пониманию истории больше, чем тишина нетронутой монашеской обители.

Я рассказываю об этом районе, потому что еще со школьных времен меня учили, что задолго до появления автомобилей, уличных скульптур, колледжа доппрофобразования и катка, до пабов, трущоб, фабрик и борделей, когда монастыри были совсем молоды, одна императрица сбежала из замка прямо по снегу и пересекла замерзшую реку, закутавшись в белый плащ. Для нее, как и для тысяч людей после нее, замок был тюрьмой, но ее тюремщики находились за стенами. Король Стефан со своей армией взял замок в осаду.

«Я – императрица, вытащите меня отсюда!»

Когда Оксфорд оказался в руках Стефана, а его армия начала приготовления к длительной осаде цитадели, Матильда поняла, что лучшим выбором будет бегство. В середине декабря 1142 года, воспользовавшись покровом ночи и снегопадом, а также тем, что река наконец замерзла, она выскользнула через ворота замка (или же, по словам некоторых летописцев, склонных выдумывать рогатые шлемы, ее спустили со стен) и в сопровождении горстки рыцарей в белом пробралась сквозь ничего не подозревавшую армию Стефана по льду реки к союзной крепости Уоллингфорд. Это был поступок дерзкий, впечатляющий и с некоторым даже привкусом волшебства.

Матильде пришлось выбирать между тем, чтобы остаться в замке, и бегством из замка, и этот факт сам по себе служит иллюстрацией большой проблемы, с которой столкнулась Англия в период Анархии. Этой проблемой были замки. Они существовали в стране всего каких-то семьдесят пять лет, но уже делали ее неуправляемой. То, что было задумано как инструмент установления нормандской власти над чужой территорией, стало катализатором хаоса в новых обстоятельствах: когда сами нормандцы оказывались по разную сторону баррикад.

Суть проблемы заключалась в том, что выбить из замка оборонявшихся было очень непросто. Не невозможно, но невероятно хлопотно. Штурм или осада замка требовали огромного количества времени и ресурсов, и это можно было делать лишь ограниченное количество раз, прежде чем у осаждавшего заканчивалась воля к жизни или, как это бывало в Средневековье, сама жизнь. Если ваши отбившиеся от рук бароны запирались в десятках замков по всей стране, это означало, что вы по-настоящему влипли.

Замки – это асбест XII века. Асбест вначале казался отличной штукой, его стали применять повсеместно, а отложенные смертоносные последствия, на ликвидацию которых требовалось море ресурсов, потом ощущались десятилетиями. Из-за тотального коллапса государственной системы централизованного контроля этот средневековый асбест продолжали применять даже после того, как его отравляющее воздействие стало очевидным. На самом деле он продолжал использоваться в ускоренном темпе, потому что строителям замков так было выгодно, а его аллегорическая токсичность – то, что разрушало управляемость Англии, – затрагивала и без того ослабленный государственный организм (подобно неприступной стене, мое сравнение замка с асбестом растянулось на целый абзац…).

Возводились всё новые и новые замки. Епископ Уинчестерский Генрих – крупный политик эпохи и младший брат короля Стефана – сам построил шесть замков. Разумеется, не в одиночку – он нанял рабочих. Некоторые замки так ни разу и не были взяты врагом. Например, Уоллингфорд, куда бежала Матильда, оставался занозой в боку короля Стефана на протяжении всей войны. Он был расположен гораздо восточнее территории, находившейся под контролем Матильды (ее центрами были Бристоль и Глостер), и стоял в неудобной близости от средоточия владений Стефана в Лондоне и на востоке страны, и Стефан все никак не мог его занять. В попытке нейтрализовать эффект его присутствия он построил неподалеку два собственных замка. Можете оценить все безумие ситуации: построить два новых замка оказалось проще, чем овладеть одним.

К декабрю 1142 года, когда Матильда достигла речного причала Уоллингфорда, она успела провести в Англии три с половиной года. В какой-то момент она едва не стала королевой. Она прибыла в страну в 1139 году в сопровождении своего единокровного брата Роберта, графа Глостера. Роберт был ближайшим советником своего отца Генриха I и талантливым полководцем. Он не испытывал восторга от правления Стефана и никак не мог позабыть данную им ранее клятву на верность Матильде, поэтому за год до этого он поднял мятеж против короля.

По прибытии Роберт направился прямиком в свой оплот в Бристоле, в то время как Матильда осталась в замке Арундел в качестве гостьи вдовствующей королевы Аделизы, которая теперь была замужем за графом Арунделом. Вскоре там вместе с войском появился Стефан, но, по совету своего младшего брата Генриха, епископа Уинчестерского и большого любителя строить замки, он решил позволить Матильде уйти. Это кажется поступком сумасшедшего. Но на него можно взглянуть и иначе. Осадить замок и, в случае успеха, который отнюдь не гарантирован, заточить собственную двоюродную сестру – это вряд ли выглядело бы благородно. Это было бы не по-рыцарски. К тому же, сопроводив ее в Бристоль, Стефан добился того, что оба его главных противника, Матильда и Роберт, оказались в одном месте: незачем больше сражаться на два фронта.

И все-таки я считаю это безрассудством. Когда играешь во что-нибудь, есть хорошее правило: не знаешь, что делать, – делай то, чего противник хочет меньше всего. В данном случае я почти уверен, что Матильда не хотела сидеть в осаде, а хотела, чтобы ее благополучно доставили в Бристоль. Полагаю, в тот раз у Стефана случился несвоевременный и пагубный для него самого приступ учтивости. Если он хотел быть рыцарем по отношению к Матильде, ему не следовало отнимать у нее трон. Столь внезапная забота о ее чувствах – это довольно экстравагантно. Матильда, возможно, и обрадовалась, но ждать от нее ответной благодарности явно не стоило. Должно быть, впоследствии Стефан понял, что это было ошибкой, потому что спустя несколько лет, когда он запер ее в Оксфордском замке, никакой безопасной эвакуации уже не предлагалось.

Драка с плохим концом

После того как Матильда и Роберт закрепились на юго-западе, у Стефана начали нарастать проблемы. Лорды, воодушевленные ее присутствием в Англии и успехами ее мужа Жоффруа Анжуйского в завоевании Нормандии, один за другим переходили на ее сторону.

Положение в Нормандии неизменным и непредсказуемым образом влияло на ситуацию в Англии, поскольку дворянство по-прежнему вдохновлялось мечтой о том, чтобы обеими странами управлял один и тот же человек. Для них это было гораздо важнее, чем личность самого правителя. Это проявлялось всякий раз, когда Роберт Куртгёз становился кандидатом на один из престолов. В конечном счете именно тот очевидный факт, что Куртгёзу так и не удалось сместить Вильгельма II или Генриха I с английского трона, побудил баронов без сожаления избавиться от него в качестве герцога Нормандии.

Еще одной яркой иллюстрацией предпочтений нормандских баронов стало то, что вскоре после смерти Генриха I герцогом на короткий период был провозглашен Тибо, граф Блуа и старший брат Стефана. Он был перспективным кандидатом, и влиятельные люди герцогства сделали ставку на него (точно так же, как в Англии забыли о клятвах на верность Матильде). Затем пришло известие о коронации Стефана, и Тибо поспешно лишили титула, чтобы вручить его Стефану. В отличие от Матильды, Тибо не стал протестовать. Но это прозвучало важным напоминанием: большинство баронов не поддерживало ни Стефана, ни Матильду, они просто хотели, чтобы кто-то один из них одержал решающую победу и здесь, и там, потому что это должно было принести им мир и процветание.

Это значит, что, помимо заботы о своих личных интересах и поддержки той фракции, которая с наибольшей вероятностью вознаградит их или с наименьшей вероятностью покарает, они внимательно следили за ходом событий, рассчитывая запрыгнуть в один вагон с победителем. Но, как мы уже видели, ход событий в этой гражданской войне застопорился, упершись в практически несокрушимые стены дюжины замков.

Важной и показательной фигурой во всех этих событиях был Ранульф де Жернон, граф Честер. Он, как и его отец до него, обладал почти полукоролевским статусом и контролировал обширную территорию на севере страны. К несчастью, эта территория сильно уменьшилась после того, как в самом начале правления Стефана король Шотландии Давид I поддержал Матильду и вторгся туда со своей армией. Чтобы задобрить Давида, Стефан решил уступить ему бóльшую часть Северной Англии. Хотя шотландский король, этот бывший протеже Генриха I, был настроен в пользу Матильды, возможность серьезно расширить свое королевство показалась ему важнее, поэтому данный шаг на какое-то время снял с повестки шотландскую угрозу. Ранульф же, в свою очередь, был сильно раздосадован таким положением дел и искал шанс восстановить прежнее положение. Он перешел на сторону Матильды.

Именно это привело к битве при Линкольне, которая состоялась 2 февраля 1141 года и была больше всего похожа на решающее сражение в той войне. Войска под предводительством Роберта Глостера и Ранульфа Честерского столкнулись с армией короля Стефана под стенами Линкольнского замка, нанесли ей сокрушительное поражение и захватили короля в плен. В тот момент Матильда, казалось, почти добилась невозможного: она взошла на трон в качестве правящей королевы, а не просто королевы-консорта, то есть стала фактической правительницей страны. В апреле на собрании духовенства и знати в Уинчестере ее объявили «госпожой Англии и Нормандии», что было предвестием коронации.

Церемония была организована епископом города Генрихом Блуаским, младшим братом короля, давшим ему тот самый сомнительный совет в Арунделе. Генрих – скользкая фигура, напоминающая мне Майкла Гоува[59]. Он достаточно позитивно отнесся к заточению своего старшего брата и был готов сотрудничать с новой властью. Он даже передал в руки Матильды королевскую казну, которая по-прежнему хранилась в Уинчестере. Увы, вот только денег в ней почти не было.

Казалось, для Матильды все складывается замечательно, но в итоге у нее ничего не вышло. Стефана заключили в Бристольский замок, но его королева, еще одно важное действующее лицо по имени Матильда, не покладая рук действовала в его интересах. Вместе с Вильгельмом Ипрским, самым выдающимся военачальником Стефана, она собрала армию на юго-востоке. Тем временем императрица Матильда отправилась в Вестминстер, чтобы подготовиться к коронации, но была отвергнута горожанами Лондона, которые в массе поддерживали Стефана. Они подняли восстание, и Матильда была вынуждена прямо посреди обеда бежать в Оксфорд. Генрих Блуаский демонстративно сбежал в другое место – в Уинчестер – и вновь сменил сторону. Это означало, что никакой коронации не будет.

Затем последовала катастрофическая попытка Матильды захватить замок Генриха в Уинчестере, которая закончилась поражением и пленением Роберта Глостерского. Он был настолько важен для партии Матильды, что ради его возвращения она отпустила из заточения короля Стефана. Стефан и королева (не императрица!) Матильда снова стали актуальными фигурами, и в итоге восстановилась патовая ситуация, существовавшая до битвы при Линкольне. Они оба были повторно коронованы на Рождество 1141 года, а в следующем году Стефан двинулся на север и убедил Ранульфа де Жернона вновь перейти на его сторону.

Такая сложилась обстановка, когда Матильда сидела в окружении в Оксфордском замке, а ее дерзкий побег и восстановление ею своего конкурирующего двора в замке Девизес, по сути, лишь усугубили тупиковость ситуации. По сути, королем оставался Стефан, пусть он и не контролировал всю территорию страны, и единственной хорошей новостью для Матильды было постепенное завоевание Нормандии ее мужем, помешать которому у Стефана не хватало ни времени, ни денег. Итогом стало то, что в 1144 году Жоффруа провозгласили герцогом. В 1147 году умер Роберт Глостерский, а на следующий год Матильда отправилась обратно в Нормандию, чтобы больше уже никогда не возвращаться.

Мрачный и бесплодный период истории. Так и тянет выбрать одну из сторон, и в этом случае сложно не выбрать Матильду, которая была несправедливо обижена Стефаном и в целом проявила себя более эффективным политиком. Она мужественно справлялась с трудностями, которые выпадали на долю женщины в XII веке. Но я считаю, что нам не следует закрывать глаза на главную истину: и тот и другая были подонками. Возможно, иначе и быть не могло – в подонков их превратили нравы и ценности той эпохи и того класса, к которому они оба принадлежали. Но это были именно что подонки, и в результате их действий произошли страшные вещи.

Монархия – ужасная система. Генрих I, при всей его жестокости, позволяет не замечать эту истину, потому что он был способным и компетентным правителем. Говоря современным языком, он сослужил обществу хорошую службу. Когда Стефан точно таким же образом, как Генрих, захватил трон, возникает соблазн увидеть в этом зачатки примитивной внутридинастической меритократии. Но затем оказывается, что беспринципная наглость + находчивость + аморальность, необходимые для похищения короны, никак не коррелируют с навыками, востребованными для разумного использования даруемой ею власти. Стефан был просто подонком.

Подонком была и Матильда. Как правитель она была профессиональнее Стефана, но после того, как тот взошел на трон, ей следовало понять, насколько ничтожны ее шансы править вместо него. Тем не менее она продолжила попытки захватить власть, и если это не во всех случаях приводило к анархии, то к Анархии, безусловно, привело. Я не могу рассматривать ее решение бороться с ним как борьбу за права женщин. Само это понятие – гораздо больший анахронизм, чем подонок в роли правителя, что является поистине вечной проблемой. Стефан и Матильда были просто невероятно заносчивыми мажорами, чьи несовместимые амбиции стали причиной колоссальных человеческих страданий.

Бедных баронов часто обвиняют в том, что они меняли сторону в конфликте, отчаянно пытаясь защитить свои интересы. Неспособность сделать искренний выбор и затем придерживаться его в горе и в радости дает повод подозревать их в аморальности. Защита собственного статуса не считается достаточным этическим оправданием для их действий. В отличие от тех же подонков. О да, ведь это суперценные претенденты на трон! Их интересы, желания и права возведены в ранг принципа. Все остальные просто обязаны выбрать ту или иную сторону, как в какой-нибудь перепалке в соцсетях.

Не поддавайтесь! Они оба были одинаково отвратительны! То, что они этого не знали, лишь усугубляет их изъяны. Я не могу простить ни одному из них то, что, по их обоюдному мнению, вопрос о том, кто из них двоих будет править Англией, оказался важнее судеб всех остальных жителей страны, которым пришлось переживать такие жестокие времена.