Если Вильгельма II переполняло чрезмерное самомнение, то Генрих I страдал от синдрома самозванца. И не просто так – ведь он и был самозванцем. Если Руфуса действительно убили, то главным подозреваемым является его младший брат Генрих или некто действовавший от его имени. Но даже если его предшественник не был жертвой убийства, Генрих все равно узурпировал трон. Вильгельм II, хотя и без энтузиазма, завещал его Роберту Куртгёзу. Роберту во второй раз представился шанс стать королем Англии, но он все еще находился в крестовом походе, и вот тут Генрих не мешкал.
Из Нью-Фореста – да-да, он был совсем рядом, когда Вильгельма убили, – он поскакал в Винчестер, где захватил королевскую казну, а затем в Вестминстер, где три дня спустя провел свою коронацию. В качестве предстоятеля на церемонии ему пришлось довольствоваться епископом Лондона, поскольку архиепископ Ансельм из-за ссоры с Вильгельмом находился в изгнании, но так тоже считалось.
Всего через пару столетий после того, как византийцы выдумали эту ерунду, коронации стали рассматриваться как нечто подлинное, сакральное и преображающее. Короновавшись и помазавшись, человек автоматически превращался в короля – таково было всеобщее мнение. Возможно, этому человеку и не следовало быть королем, однако ж он все равно им являлся. Именно поэтому в те времена никто не сидел месяцами без короны, дожидаясь, пока церемонию тщательно подготовят – чтоб дорого и по первому разряду. Риск того не стоил, ведь в любой момент мог всплыть соперничающий претендент на престол, который успеет найти какого-нибудь покладистого епископа и коронуется, пока законный правитель будет занят выбором праздничных декораций.
Хотя Генрих и не был законным наследником, после коронации он как бы физически стал королем, и, по сути, ничего поделать с этим было уже нельзя. Роберт Куртгёз еще мог попытаться свергнуть его вооруженным путем, но теперь ему пришлось бы сражаться не с подающим надежды принцем, а с помазанником Божьим, что воспринималось совсем иначе.
Так до сих пор обстоит дело с римско-католическими священниками. Как только некто рукоположен в священники, все – теперь, что бы ни случилось, он может служить мессу и обладает властью совершать пресуществление[50]. Даже если он осрамился, попал в тюрьму или потерял веру, церковь просто не в состоянии (как она сама считает) обратить вспять метаморфозу, произошедшую с ним в момент рукоположения.
Так что похищение короны – это не просто кража какого-то предмета (например, той же короны), который позднее можно вернуть законному владельцу. Это как украсть бутерброд, а затем съесть его. Вся аппетитная бутербродная прелесть королевского достоинства находилась теперь уже внутри Генриха, что бы Роберт ни предпринимал.
И все же синдром самозванца тоже можно понять. Генрих знал, что королем должен был стать другой, и смехотворность его притязаний на трон делает это еще более очевидным. В свое оправдание он ссылался на так называемую порфирородность. В отличие от первородства, которое отдает приоритет первенцу, порфирородность оказывает предпочтение тем, кто родился «в пурпуре» (английское слово porphyrogeniture происходит от греческого πορφυρογέννητος, что означает «рожденный в пурпуре»). Имеется в виду тирский пурпур – дорогая окрашенная ткань, которую обычно носили римские императоры[51]. Это еще один пример того, как средневековые короли в своем стремлении выглядеть пошикарнее заимствовали римские традиции, о которых были смутно наслышаны.
Идея порфирородности заключалась в том, что быть первенцем мужского пола предыдущего короля – это, конечно, хорошо, но еще лучше родиться «в пурпуре», то есть когда твой отец уже восседает на троне. Похоже, это связано с представлением о том, что сам по себе королевский статус меняет физическую природу человека, надевшего корону. Генрих утверждал, что в нем больше королевского, чем в Роберте Куртгёзе, поскольку он родился тогда, когда Вильгельм Завоеватель уже был королем Англии, тогда как в момент рождения Роберта (и Вильгельма Рыжего, если уж на то пошло) тот был всего лишь герцогом Нормандии.
Мне эта идея кажется настолько безумной и эгоцентричной, что Генриху едва ли стоило ее высказывать. С тем же правом он мог бы сослаться на мое-имя-начинается-на-Г-родство. Тем не менее Генрих уцепился за эту теорию, и, поскольку на момент восшествия на престол он еще не успел жениться, оба его законных ребенка тоже оказались «рожденными в пурпуре».
Более полезным для общества последствием синдрома самозванца у Генриха стала подписанная им на коронации хартия. По сути, это был контракт, который он заключил с высшей знатью. По большей части речь шла о том, чтобы не взимать непомерные пошлины с сына, наследующего земли отца, и не принуждать богатых вдов к повторному браку. Подобные вещи тревожили баронов. Но ключевой посыл был такой: «Я буду рассудительным королем. Гораздо рассудительнее, чем мой брат, и больше похожим на отца. Я предлагаю мир и справедливость». На этом делался основной акцент. Как и Великая хартия вольностей, появившаяся через сто с лишним лет, эта хартия была весьма авторитетным документом, и в последующие десятилетия на нее часто ссылались, особенно когда бароны ощущали неудовлетворенность качеством получаемых ими королевских услуг.
Самым удивительным было то, что Генрих, этот вероятный братоубийца и несомненный узурпатор, в общем и целом сдержал свое слово. Он выполнил данное им обещание, и его правление оказалось стабильным и успешным. Он на самом деле был прирожденным королем. Или не был, если вы не верите в порфирородность (а если вы в нее верите, то держу пари, что угадаю, кем работал ваш отец, когда вы родились). Он идеально подходил на эту роль. С современной точки зрения он занял трон по праву, потому что очень хорошо справлялся с обязанностями короля.
С ролью короля Генрих действительно справлялся неплохо, но это не значит, что он сам по себе был неплох. По нынешним меркам он был просто ужасен. Порочен, жесток и мстителен. Но в период его правления Англия наслаждалась миром, если не считать непродолжительной, закономерной и безуспешной попытки Роберта Куртгёза оспорить трон в 1101 году. На лордов, поддержавших Роберта, обрушились свирепые кары, а затем наступило спокойствие.
Если бы средневековая Англия была демократией и имена ее королей значились в избирательном бюллетене, самым разумным выбором всех обычных граждан и подавляющего большинства знати было бы проголосовать за Генриха I. При нем Англия выглядела спокойной и хорошо управляемой страной, где условия жизни в целом постепенно улучшались. Каковы же причины?
Он был предсказуем. В этом вся суть. В любовнике это качество разочаровывает, но в феодальном сюзерене это ровно то, что надо. Генрих ясно дал понять, в чем состоят условия контракта – чего он хочет сам и чего ожидает от остальных участников, – и если он получал желаемое, то вел себя вполне рассудительно, а вот если нет – становился ужасным. Как и его отец, он искоренил сомнения. У него это получалось даже лучше, чем у отца, но зато ему и не нужно было с нуля завоевывать королевство.
Зато ему пришлось завоевать себе герцогство. На тот момент у большинства влиятельных англо-нормандских феодалов по-прежнему имелись земельные владения как в Англии, так и в Нормандии, и всякий раз, когда между двумя этими странами намечался конфликт, их благосостояние оказывалось под угрозой.
После коронации Генриха герцогом Нормандии остался Куртгёз, который как раз возвращался из Первого крестового похода. Вильгельм II лишь временно сдал герцогство в аренду, и, согласно закону о первородстве и завещаниям обоих Уиллов (первого и второго)[52], Роберт являлся законным герцогом. Он также был законным королем Англии, пока Генрих, ссылаясь на Алтонский договор 1101 года, не убедил его отказаться от своих притязаний в обмен на ежегодную выплату трех тысяч марок серебром.
Это были очень большие деньги, но для Генриха такая сделка была выгодной. А Роберт все равно тратил их попусту. Как я уже упоминал, он был одним из тех людей, в руках которых деньги просто не держатся. Он постоянно был на мели, несмотря на свой талант присваивать огромные суммы. Некоторые люди способны пустить по ветру любой капитал. Ради всех нас, благослови господь Джеффа Безоса[53] именно таким наследником.
Всего через несколько лет Генрих буквально отжал Нормандию у Куртгёза. Куртгёза нельзя назвать полным идиотом. Он храбро сражался в Первом крестовом походе, но его финансовые проблемы были лишь частью более общей склонности все портить. Генрих ломился в открытую дверь. Он посеял в Нормандии недовольство, и к 1106 году многие нормандские бароны отчаянно хотели, чтобы он занял престол. В сентябре в битве при Теншбре Генрих взял Роберта в плен и заключил его в темницу, где тот провел остаток своей исключительно долгой жизни. Он умер в 1134 году в Кардиффском замке, когда ему было далеко за восемьдесят.
Сыновья Вильгельма Завоевателя появились на свет в порядке, обратном их способности править королевством. Может быть, этого и недостаточно, чтобы заставить меня высказаться в пользу порфирородности, но это, тем не менее, серьезный довод против первородства. Интересно, что по этому поводу думали очевидцы событий. Наши представления о меритократии и равенстве возможностей звучали бы непостижимо для средневековых ушей, и не только потому, что люди еще не научились их чистить. Королей выбирал Бог и помазывал епископ. А Богу ничего не стоило сделать так, чтобы его избранник родился от предыдущего короля.
Но разве люди не задумывались над тем очевидным фактом, что Генрих действительно хорошо справлялся с порученным ему делом, а у Роберта ничего не получалось, а также над тем, что Генрих смог стать королем раньше Роберта исключительно посредством обмана и насилия? Разве это не заставляло их задаваться вопросом о существовавшей у них системе управления государством?
Мне жаль Куртгёза, который в течение долгих десятилетий жил в тюрьме, расположенной всего в пяти минутах ходьбы от единственного в Уэльсе ресторана «Коллекции Плюща»[54], – хотя, наверное, лучше сказать «в 985 годах ходьбы», потому что именно столько ему пришлось бы ждать до открытия заведения. Сомневаюсь, что в его время там существовал хотя бы ларек с чипсами, ведь это было за столетия до появления первого картофеля в Европе. И в любом случае у него все равно не хватило бы денег, чтобы перекусить.
Бедняга, которого до сих пор помнят по снисходительному прозвищу, доставшемуся от отца. Иногда кажется, что все эти старшие сыновья могущественных людей изначально обречены на провал. В высокомерии, потребности чувствовать себя незаменимыми и страхе смерти Вильгельма Завоевателя и ему подобных присутствует нечто такое, что предопределяет их разочарование в наследниках.
Характерная для них токсичная смесь из нарциссизма и ненависти к себе бурлит в них и выливается в презрение к своим первенцам: «Этому мальчику присущи все мои недостатки, но он никогда не научится преодолевать их так, как я», – часто думают они. Любить младших сыновей получается гораздо лучше. Но старшего подозревают в том, что он пытается занять место отца, и часто винят в самой его смерти. Кажется, что сама неспособность Куртгёза держать себя в руках была напрямую связана с невысокими ожиданиями его отца. У младших сыновей была свобода быть самими собой.
Собственный сын Роберта Куртгёза тоже был свободен быть собой. Его звали Вильгельм Клитон (словом clito в средневековой латыни обозначали человека королевской или княжеской крови), и ему было три года, когда его отец отправился за решетку за то, что не справился со своей работой. Вопреки собственному обыкновению, Генрих решил не сажать в тюрьму наследника своего брата.
Может показаться, что с невинным младенцем обошлись по справедливости. Но Генрих был справедлив не больше, чем сама жизнь. Он просто был предсказуем. И этот случай оказался неожиданным отклонением от его собственной генеральной линии: мало кто мог предвидеть, что он оставит в покое ребенка мужского пола, у которого было больше прав на корону Англии и Нормандии, чем у любого бродяги, слоняющегося по континенту и заводящего друзей. Но именно так он и поступил. Мне бы очень хотелось добавить, что Генрих был вознагражден за эту необычайную доброту. Но как бы не так. Он горько пожалел о ней.
Если не слишком вдаваться в подробности, правление Генриха можно разделить на две половины: первую, в которой почти все складывалось для него благополучно, и вторую, в которой почти все складывалось для него благополучно. Однако эти две половины разделены страшной катастрофой: в 1120 году его единственный законный сын и наследник потерпел кораблекрушение и погиб.
Прежде всего, это было очень и очень трагично. Принцу по имени Вильгельм, которого многие называли Вильгельмом Аделином (искаженное «этелинг»), было семнадцать лет, и незадолго до этого король Франции Людовик VI утвердил его в качестве следующего герцога Нормандии. Строго говоря, это был необходимый шаг, несмотря на то что власть в герцогстве передавалась по наследству, а Генрих сохранял над ним полный военный контроль: ведь короли Франции были феодальными сюзеренами герцогов. Однако со стороны Людовика это было не проявлением щедрости, а результатом небольшой войны, которую он совсем недавно проиграл Генриху.
Английский двор в полном составе триумфально возвращался из Барфлёра – порта на побережье Нормандии, откуда можно было быстрее всего доплыть до Англии, но молодые повесы во главе с Аделином решили отправиться в путь на шикарном, новом и быстроходном судне под названием «Белый корабль». Название ассоциируется с призраками, и это очень к месту, потому что все они погибли. Пропало целое юное поколение англо-нормандской аристократии. Единственным выжившим пассажиром затонувшего судна оказался один мясник из Руана. На правящий класс Англии кораблекрушение произвело неизгладимое впечатление, гораздо более сильное, чем битва на Сомме, а пользы от него было и того меньше.
Инстинкт подсказывает, что следует отделять личную трагедию Генриха и сотен других знатных семейств королевства, а также более заурядных семей матросов и слуг, находившихся на борту, от колоссальных геополитических последствий этого кораблекрушения. Но и тут я не берусь утверждать что-то наверняка. Для Генриха, этого способного и успешного правителя, прекрасно осознававшего важность династической преемственности и наследия (тем более что легитимность его собственного королевского статуса была весьма сомнительной), личная драма и катастрофа династии были неразрывно связаны друг с другом.
Его горе от потери сына наверняка усиливалось ощущением того, что ему некому передать свое наследие, а династический кризис становился еще более кошмарным из-за огромной личной трагедии, бывшей его причиной. Гибель детей или даже подростков в ту эпоху была настолько заурядным явлением, что не сразу удается поверить в то, что боль утраты была столь же невыносимой, как и в обществах, где подобные трагедии случаются гораздо реже. Все теряли детей, поэтому детей у всех было много. И им как-то удавалось справляться. У Генриха, имевшего всего двух законных детей, было более двадцати незаконных, которых он открыто признавал и щедро одаривал.
Вильгельм Аделин, несомненно, был любимым сыном Генриха, но, кроме того, он был живым воплощением стратегических планов отца на будущее: не зря принц получил имя в честь Завоевателя, а затем к нему еще добавился эпитет англосаксонских престолонаследников – подчеркнуть происхождение от Уэссекской династии по линии матери, королевы Матильды Шотландской. Ему предстояло объединить Нормандию и Англию в одном королевском доме под властью одного законного короля, ставшего таковым по праву первородства и порфирородности.
Наследник придавал смысл и цель всей расчетливой жестокости Генриха, его административным реформам, выстраиванию аристократии, которой он мог доверять и которая доверяла ему, – одним словом, всем трудам его жизни. Гибель принца была не просто трагической смертью сына, это была смерть для самого Генриха. Она олицетворяла весь ужас и всю неотвратимость смерти как явления, ее неизбежность как для королей, так и для крестьян и неизбывную тщету всех человеческих начинаний.
А еще это было очень глупым фиаско. На «Белом корабле» все были пьяны в стельку. Аделин, молодой, горячий и очень перспективный юноша, устроил на судне вечеринку, притащив на борт огромное количество вина и убедив пассажиров и команду ни в чем себе не отказывать. Они весь вечер пьянствовали в гавани, наблюдая, как оттуда отправляются другие корабли, в том числе королевский. Потом они решили, что будет забавно устроить гонки и раньше всех добраться до дома. Они на большой скорости вышли из гавани, наскочили прямо на скалу и с воплями погрузились в ледяное море. Гибель по юношеской глупости. За многие века подобная бессмысленная и душераздирающая судьба постигла миллионы любимых подростков. Она обрекла на хаос мирное, благоустроенное королевство Генриха, дело всей его жизни, хотя сам король об этом так и не узнает.
Генриху было не до улыбок. Говорили, что он вообще больше никогда не улыбался после того, как получил известие о гибели «Белого корабля». Не знаю, как им удавалось так пристально за ним следить – должно быть, они делали это посменно. Еще говорили, что он умер от того, что объелся миногами. Минога – это такая странная бесчелюстная рыба, похожая на угря, которая в то время считалась деликатесом. Ее больше не увидишь в меню, даже в тех заведениях, хозяева которых уверены, что их миссия – состряпать съедобное блюдо из ноздрей, мошонки и мочевого пузыря. Наверное, в любой стране, где есть доступ хотя бы к чипсам, заявление о том, что минога вкусная, больше не вызывает доверия. Независимо от объективных оценок аппетитности этого блюда, оно довольно часто становилось причиной пищевого отравления, так что не исключено, что Генриха погубило не количество, а качество съеденных им миног.
Это случилось по прошествии пятнадцати лишенных улыбок лет. Все эти годы он упорно пытался отвратить назревавшую катастрофу. Должно быть, он упрекал себя за то, что успел произвести на свет лишь одного законного сына, ведь его жена умерла в 1118 году, за два года до кораблекрушения. В 1121 году он вновь женился – на этот раз на очень привлекательной молодой особе по имени Аделиза Лувенская, с которой он весь остаток жизни безуспешно пытался зачать ребенка. Впоследствии у нее родились дети от второго мужа, а у Генриха уже было потомство от множества разных женщин, поэтому странно, что их брак остался бездетным. Настоятельная необходимость в наследнике каким-то образом воспрепятствовала его рождению. Весь этот настрой типа «Давай срочно, прямо сейчас заведем сына, и тогда я смогу взяться за нелегкую задачу – дожить до того, когда он станет достаточно взрослым, чтобы взойти на престол» повышению плодовитости не способствовал. Возможно, с улыбками дело пошло бы повеселее, но чего не было, того не было.
Вдобавок Генриху пришлось разруливать ситуацию с Вильгельмом Клитоном, который с возрастом превратился в способного и импозантного молодого человека. Своим видом и положением он все больше напоминал неоспоримого наследника всех владений Генриха (если не считать Роберта Куртгёза, который по-прежнему торчал в Кардиффе, мечтая о службе доставки еды на дом). Нормандские бароны, которые были позадиристее англичан, желали сделать Клитона официальным наследником. Врагу Генриха, королю Франции, это показалось замечательной идеей, особенно теперь, после смерти Аделина, и в 1127 году он даровал Клитону титул графа Фландрии.
Судя по всему, Генрих питал к своему племяннику исключительно враждебные чувства и был полон решимости оставить королевство в наследство своим прямым потомкам. В итоге он таки добился своего: нынешний король Карл III – его прапра–(двадцать семь пра–) внук, а не прямой потомок Клитона. Чтобы напакостить Клитону, Генрих поддержал его соперника в борьбе за титул графа Фландрии по имени Тьерри. В июне 1028 года Клитон разгромил Тьерри в битве, но уже в следующем месяце совершенно неожиданно умер от ран, полученных в другой битве. Удачные преждевременные смерти вновь сыграли на руку Генриху.
Между тем вопрос о том, что произойдет после смерти самого Генриха, никуда не делся. В отличие от своего старшего брата Вильгельма, Генрих был этим вопросом буквально одержим. У него оставался один законный наследник, или, точнее, наследница, – его дочь Матильда. Должен сразу предупредить вас, что в XII веке Матильда в плане имени была очень похожа на Эльфгифу. Матильдами были мать Генриха, его первая жена и дочь. Матильда-дочь бóльшую часть своей жизни будет бороться за то, чтобы стать королевой Англии, и я не сильно забегу вперед, если скажу, что то одна, то другая Матильда занимали английский престол на протяжении почти всего периода с 1066 года и до середины следующего столетия.
Поэтому, чтобы отличать дочь Генриха от других Матильд, лучше всего называть ее императрицей Матильдой, тем более что она и сама любила, когда ее так называли. Это была не просто дурацкая прихоть – она была замужем за императором Священной Римской империи Генрихом V. У пары не было детей, и после смерти мужа в 1125 году Матильда вернулась к отцу, которого она не видела с тех пор, как ее отправили в Германию в возрасте восьми лет в качестве будущей невесты императора (разумеется, она не стала его женой в восьмилетнем возрасте. Это было бы сущим варварством. Они подождали, пока ей не исполнится двенадцать).
Вскоре после возвращения Матильды Генрих принял довольно экстравагантное для того времени решение. Он решил сделать ее наследницей престола Англии и Нормандии. То, что эта роль досталась женщине, не имело прецедентов в Нормандской династии. Примеров, когда женщина становилась правительницей целой страны, было крайне мало, и обычно это случалось, когда она действовала от имени и по поручению своего мужа. Среди влиятельных мужчин той эпохи было широко распространено убеждение, что женщины не то чтобы неспособны править – просто никто не захочет им подчиняться.
Тем не менее Генрих решил наречь своей преемницей дочь, и причиной тому был не какой-то проблеск протофеминизма, а скорее его одержимость собственной родовой линией. Он отдал ей предпочтение перед несколькими незаконнорожденными сыновьями, в частности перед графом Робертом Глостерским. Возможно, Генрих заметил в Матильде качества, убедившие его в том, что она лучше справится с задачами правителя. Когда Матильда овдовела, ей было всего двадцать три года, но, несмотря на столь юный возраст, у нее уже имелся опыт политического характера: она успела побывать наместницей мужа в Северной Италии.
Итак, у Генриха созрел план. Его дочь, вдовствующая императрица, будет править после него. Она сохранит его наследие и обеспечит непрерывность его рода. В 1126 году, на Рождество, Генрих собрал всех своих главных баронов в Вестминстере и заставил их присягнуть на верность Матильде в качестве наследницы англо-нормандского престола. Они послушно выстроились в очередь и принесли требуемую клятву. В 1131 году он заставил их сделать это еще раз, просто чтобы убедиться в серьезности их намерений. В 1135 году, после его окутанной ароматом миног смерти, выяснилось, что никакой серьезности не было и в помине.