Чем закончилась история с Вильгельмом Завоевателем? Тем же, что и с Джеймсом Бондом, – он взорвался.

Вообще, это довольно странный вопрос: «Что случилось в самом конце?» Если взглянуть на него с исторической точки зрения, он подразумевает, что произошедшее в финале равноценно всей прочей сумме событий, что конец – самое важное и определяющее. Но жизнь не вписывается в турнирное расписание. Для смертных существ сосредоточиваться на заключительном событии – довольно пессимистичный взгляд на вещи. В финале мы все умираем. Но это не обязательно главное, что можно о нас сказать.

Тем не менее конец нередко затмевает все, что ему предшествовало. История изобилует примерами людей, умерших в нищете, несмотря на то что они были великими художниками, музыкантами или изобрели вулканизированную резину[40]. Жалкая кончина бросает мрачную тень на все их достижения. Из-за нее все их усилия кажутся тщетными – ох, это неспроста, что судьба оказалась к ним несправедлива. И точно так же, когда отвратительные нам люди заканчивают свою жизнь ужасным образом, нам кажется, будто справедливость восторжествовала, – хотя в этом тоже нет никакого смысла. То, что случилось в конце с Адольфом Гитлером, было ровно то, чего он заслуживал, однако восстановлению справедливости это никак не помогло и ничего не исправило.

Я, собственно, и не собирался выяснять, чем дело кончилось в случае с Джеймсом Бондом. Он же выдуманный персонаж. Он может прожить жизнь без начала и без конца. Нет никакой острой необходимости вводить в сюжет эти элементы. А теперь вообразите мое удивление, когда я, решившись выбраться в кино, чтобы немного развеяться после лондонского локдауна и посмотреть очередной фильм бондианы, обнаружил, что (осторожно, спойлер!) главный персонаж погибает.

Черт побери, я был в ярости. Я-то настроился скоротать приятный вечерок. Сначала мы зашли в Pizza Express. В супермодном кинотеатре нам прямо к нашим креслам принесли попкорн и шоколадные батончики. И после всего этого, в самом конце фильма «Не время умирать» (No Time to Die), Джеймс Бонд погибает от взрыва. Да, он просто взял и умер. И это в разгар пандемии, когда чего-чего, а этого добра и так более чем достаточно, мало, что ли, людей умерло? Извините, конечно, если вы только сейчас об этом узнали, но это один из самых вопиющих сценарных просчетов, щедро оплаченных Голливудом.

Базовая предпосылка любого фильма бондианы: Джеймс Бонд всегда остается в живых. Это – основа основ всей франшизы. Предполагается, что вы будете смотреть и наслаждаться тем, с какой захватывающей изобретательностью главный герой уворачивается от смерти. Фильм порывает с этой мудрой традицией, и то, что многие рецензенты сочли его талантливым, интересным, атмосферным или реалистичным – одним словом, хорошим и уж во всяком случае лучше тех, где Бонд остается в живых, – показывает, насколько же измельчал, до какой степени утратил непосредственность восприятия, как распух буквально от бессовестного самодовольства нынешний кинокритик.

Честно говоря, всю творческую команду, вплоть до Барбары Брокколи и Дэниела Крейга, надо бы поставить к стенке и подвергнуть беспощадной проработке. А еще лучше – заставить их держать ответ перед призраком Яна Флеминга, который, умирая, оставил свое знаменитое творение живым и остроумным. Он-то, наверное, полагал, что его обаятельный негодяй находится в надежных руках. Ан нет: дочери одного из продюсеров, которому он продал права на экранизацию, явилась в голову идея получше. Ей достало ума бросить его на острове, подавленного и страдающего от одиночества, погруженного в мысли о том, что он больше никогда не увидит свою собственную дочь (о да, еще раньше он превратился в примерного семьянина!), а к острову тем временем неумолимо приближаются крылатые ракеты флота Ее Величества.

Возможно, вам кажется, что в этой главе слишком много Джеймса Бонда. Прошу прощения. Я просто хочу сказать, что тот печальный и одинокий конец, к которому приговорили Бонда создатели фильма, бросает тень на все остальные моменты его жизни, изображенные на экране. Этот фильм уже вошел в канон бондианы, поэтому теперь это часть его биографии. Таков сюжет этой истории, и притворяться, будто это не так, – все равно что читать роман о Пуаро и верить в иную разгадку головоломки, чем та, которую дает сыщик. Теперь нам никуда не деться от того факта, что все пережитое Бондом в других фильмах франшизы – каждый наполненный элегантной иронией жест, каждая шутка, перестрелка или любовная интрига – все это происходило с человеком, которому суждено умереть молодым, в одиночестве и с разбитым сердцем.

Это прискорбное положение вещей – так, обещаю, что вернусь к королям Англии буквально через минуту! – еще больше усугубляется словами, появляющимися на экране в конце титров: «Джеймс Бонд вернется». Это традиция франшизы, как, собственно, и правило, что Джеймс Бонд всегда остается в живых, – но что это означает в данном случае? Очевидно, что продюсеры стремятся любой ценой сохранять интригу, надеясь заработать на следующем фильме, – но будет ли это приквел, посвященный более раннему периоду жизни Бонда, то есть он окажется еще одной кинокартиной, омраченной знанием о его безрадостной кончине? Или же выяснится, что он все-таки не умер, и в таком случае «Не время умирать» станет первым фильмом бондианы, который заканчивается не фантастически жизнеутверждающим триумфом главного героя, а жалкой и бессодержательной претензией на художественную изысканность, которая, вот те на, оказалась всего-навсего неуклюжим розыгрышем? В любом случае этот поганый финал все портит.

Вот ровно та же история произошла и с Вильгельмом Завоевателем. Но тут, по крайней мере, это была его судьба, а не чье-то художественное решение. Его тело лопнуло, а внутренности вывалились наружу, когда монахи в Кане пытались втиснуть его раздувшийся труп в саркофаг, который оказался для него слишком тесен. Стремительно распространившееся вслед за взрывом зловоние изрядно подпортило торжественную обстановку похорон.

Таким его видели в последний раз. То, что этому предшествовало, выглядело ненамного достойнее. Вздутие живота, из-за которого тело пришлось буквально втискивать в саркофаг, произошло отчасти до, а отчасти после смерти. На склоне лет Вильгельм немного прибавил в весе, что совсем не соответствует воображаемому облику человека, победившего в битве при Гастингсе. В этом есть своя мрачная сентиментальность, признак банальной человеческой слабости, которая портит парадный образ победоносного воина. Сразу же представляешь себе угрюмого старого толстяка с покрасневшей физиономией. От ведомого Богом рыцаря до ненасытного обжоры.

Если в загробной жизни ему действительно случится вступить в перепалку с Генрихом VIII и дело дойдет до рукопашной, все может закончиться куда более тесным контактом, чем я поначалу представлял. Это будет напоминать поединок двух состарившихся сумоистов, только с коронами на головах. Все зависит от того, какая форма материального воплощения предусмотрена для обитателей этой части загробного мира. Они могут быть такими, какими были в расцвете лет или на момент смерти, – или такими, какими их представляет себе большинство людей. Это сильно повлияет на ход потасовки между королем Билли и королем Гарри, а также заставит задаться другими, более философскими вопросами на тему того, что же, черт возьми, такое творится на белом свете.

Телесная немощь этих правителей вынуждает меня вспомнить, что у Наполеона был геморрой. Именно из-за него он не смог сесть на коня в битве при Ватерлоо. Он был блестящим полководцем, непревзойденным администратором, беспощадным тираном и феноменальным циником в политике. Но вдобавок он был весьма дородным малым, который в тот день, когда решалась его судьба, больше всего думал о боли в своей заднице. Если он пребывает в той же загробной жизни, что и Кеннет Уильямс[41], надеюсь, тот сможет одолжить императору тюбик «Анусола».

В 1087 году Вильгельм, которому к тому времени было уже под шестьдесят, отправился в военный поход против Филиппа I, короля франков (по сути, Франции, но так ее пока не называли). Вильгельм, невзирая на возраст и ожирение, решил напасть на город Мант, но буквально застрял под ним. А затем он упал с лошади, и рожок седла застрял в нем, прямо в его огромном новообретенном брюхе. В результате он получил тяжелую травму, и лучшее, что могли присоветовать ему тогдашние врачи, было просто настроиться на долгую и мучительную агонию. Приказав отнести себя в монастырь на окраине Руана, Вильгельм последовал этой рекомендации.

Когда он наконец испустил дух и все знатные особы бросились врассыпную, надеясь гарантировать себе будущее уже при новом правителе, кто бы им ни оказался, слуги забрали из комнаты и сняли с трупа все ценное, после чего сбежали. И вот лежит Завоеватель – одинокий, ничем не покрытый и уже начинающий разлагаться. Жуть.

Одному рыцарю довольно скромного происхождения пришлось заняться перевозкой тела за восемьдесят миль из Руана в Кан, где Вильгельм якобы желал быть похороненным в одном из основанных им аббатств. Это была единственная часть похорон, которая прошла в соответствии с его пожеланиями. Вначале похороны были омрачены пожаром в городе, затем странным скандалом, когда один из прихожан заявил, что церковь возведена на земле, принадлежавшей его семье, незаконно, и, наконец, вышеупомянутой детонацией королевских кишок. Такой-то вот конец ожидал его.

Языковой барьер, а также прочие барьеры

Историки часто спорят о том, насколько радикально Англия изменилась в результате нормандского завоевания. Проблема заключается в том, что это обсуждают историки, а не, скажем, специалисты по точным наукам: историкам плохо дается измерение чего бы то ни было. Ученые-естественники сразу сказали бы, что, если вы пытаетесь определить масштаб какого-то явления, первое, что вам нужно, это объективная измерительная шкала – в данном случае измерительная шкала уровня радикальности перемен. Они бы придумали для этого специальную единицу СИ[42], и тогда последствия нормандского завоевания мы могли бы выразить в цифровом значении, а затем сравнить его, скажем, с уровнем радикальности перемен, вызванных революцией в России, плаваниями Христофора Колумба или изобретением сифонов для приготовления газировки в домашних условиях.

Все, чем располагают историки, это слова – главным образом прилагательные и им подобные. «Небольшой», «колоссальный», «фундаментальный», «поверхностный». А также целые фразы: «не такой масштабный, как считалось прежде», «гораздо более значительный, чем еще недавно предполагалось большинством исследователей» и тому подобные. О событиях прошлого историки часто говорят лишь то, что можно сравнить с предыдущими высказываниями других историков по тому же поводу, а не то, чего ранее никто не знал.

Причина разногласий по поводу события, приведшего к «достаточно серьезным переменам» (с чем, как мне кажется, мы все могли бы согласиться), заключается в том, что здесь в игру вступают взаимные предубеждения историков. Это происходит потому, что социальной стратой, затронутой нормандским завоеванием в первую очередь, был правящий класс. Историков, полагающих, что завоевание повлекло за собой масштабные перемены, начинают подозревать в том, что их заботит лишь судьба элитариев, а в качестве подоплеки таких взглядов называют либо снобизм, либо лень. Снобизм – потому что их якобы интересуют только жизни и судьбы королей, эрлов и так далее, а лень – потому что, в отличие от рядовых крестьян или рабов, такие люди оставляют после себя намного больше письменных памятников, статуй и сооружений, поэтому их намерения и поступки гораздо легче отследить.

Да, вы не ослышались – рабов! Для средневековой эпохи звучит неожиданно, не правда ли? В конце XI века в Англии по-прежнему было довольно много рабов. Не крепостных, не обычных крестьян, чьи права и свободы, по современным меркам, были сильно урезаны, а настоящих рабов в полном смысле слова, типа «Сколько ты хочешь вон за того здоровяка, который стоит и щурится одним глазом?». Прямо как у римлян. Похоже, это был единственный важный аспект римской цивилизации, который по-настоящему полюбился англосаксам. Забавные ребята.

Нормандцы были скорее противниками рабства. Не то чтобы они активно его запрещали – согласно «Книге Судного дня», в 1086 году рабами были более десяти процентов населения. Но Вильгельм запретил продажу английских рабов за границу, что затормозило экспортный рынок, и под влиянием нормандской аристократии эта практика постепенно пришла в упадок. Приблизительно к 1200 году рабов в Англии не осталось.

«Следовательно, у обычных людей, – говорят одни историки другим историкам, – все могло быть совсем не так плохо, как у представителей англосаксонской знати, на которых вы так зациклены, несмотря на то что они гораздо менее значимы, чем миллионы бедняков и урожайность полей!» И вполне возможно, что для многих рядовых крестьян нормандское завоевание почти ничего не изменило. Ощутимых перемен к худшему было очень мало – не в последнюю очередь потому, что Вильгельм перенял давно сложившуюся англосаксонскую государственную и административную систему, которую Этельреду удалось не разрушить и в которую Кнуты предпочитали не вмешиваться, так что она сохранилась в достаточно приличном состоянии. Англия, по меркам того времени, была хорошо обустроенным королевством, захватить такое – одно удовольствие: это как новый дом, куда вы переезжаете и где не надо два часа шарить глазами по стенам, чтобы найти выключатели и розетки: все ровно там, где надо, удобно и аккуратно. Собственно, как раз именно эта готовая инфраструктура позволила Вильгельму реализовать такой масштабный проект, как его хваленая «Книга Судного дня».

Тем не менее трудно поверить, что крестьяне вовсе не заметили смены руководящего звена. Во-первых, пришельцы говорили на другом языке. Древнеанглийский, то есть язык англосаксов, перестал использоваться аристократией и административным аппаратом королевства. Ему на смену пришли латынь и нормандский диалект французского, и в качестве письменного языка он практически исчез.

Это в корне отличается от ситуации, когда в речи лидеров слышно лишь пижонское произношение. Когда такие люди, как Дэвид Кэмерон, выговаривают слова round и pound чуть иначе, чем носители нормативного британского произношения, мы начинаем догадываться, что он-то как раз из того сорта людей – малость отличающегося от большинства тех, кем они жаждут управлять. Однако ж представьте, если бы выпускники Итона из кабинета министров вместо этого говорили просто по-французски. Впрочем, даже и это не сделало бы их слишком чужими в наших глазах: в конце концов, многие из нас учили французский в школе или бывали во Франции. Все было так, как если бы наши ведущие политики вдруг заговорили по-венгерски или по-японски.

Такое положение продлилось довольно долго. Королевская семья и аристократия в Англии на протяжении целых столетий продолжали использовать не тот же язык, что подавляющее большинство населения страны. Английский же (к тому моменту уже среднеанглийский, а не древнеанглийский) стал официальным языком при дворе только в 1362 году, а в органах власти – лишь в начале XV века, в эпоху правления Генриха V.

По этой причине мясо, которое мы едим, и животные, от которых оно получено, в современном английском часто обозначаются разными словами: beef «говядина» – cow «корова», pork «свинина» – pig «свинья», mutton «баранина» – sheep «овца». Это вовсе не деликатная попытка утаить, какую именно безропотную скотину потребовалось забить для приготовления обеда. Дело в том, что в Средние века мясо ели только богатые, а после нормандского завоевания все богатые говорили по-французски. Французские названия животных – bœuf, porc, mouton – превратились в наименования пищи, тогда как исконно английские слова стали обозначать животных в тех ситуациях, когда крестьяне непосредственно имели с ними дело: выращивали и откармливали их – после чего те уже попадали на стол к аристократам.

Еще одна перемена, которую, должно быть, заметили даже простолюдины, – это зáмки. Я не имею в виду изменение внешнего облика замков, я имею в виду сам факт их появления. Замков не было, не было, а потом раз – и они уже стоят себе по всей стране.

Мысль о том, что замки – это нечто новое, звучит необычно. Наверное, современная молодежь точно так же относится к компакт-дискам. Разумеется, само по себе фортификационное искусство не было в новинку. Крепости существовали еще в железном веке, а римляне вообще строили их тысячами. Англосаксы для обороны от викингов научились строить укрепленные города, так называемые бурги. Но замки как сооружения, подвластные местным сеньорам или короне и служившие в качестве опорного пункта для реализации господства над прилегающими землями и поселениями, появились вместе с нормандцами. В самом буквальном смысле. При вторжении они везли на своих кораблях деревянные замки в разобранном виде. Самоуверенные ублюдки.

На континенте замки существовали уже около двухсот лет, и нормандцы видели в них ключевое средство контроля над только что завоеванной страной. Они понатыкали свои деревянные замки повсюду – пятьсот штук всего за двадцать лет, обычно с видом на окрестные города и деревни.

Стандартная конструкция предусматривала наличие центральной цитадели – донжона, расположенного на небольшом холме, который часто насыпали искусственно. Такой холм назывался «мотт» (motte). Это слово немного сбивает с толку, потому что у замка также был ров, который по-английски называется moat[43]. Один – углубление в земле, другой – нечто возвышающееся над ее поверхностью. Полагаю, можно было насыпать мотт, выкопав moat (подобную технику применяют при сооружении замков из песка). Рядом с моттом и в окружении рва располагалась штука под названием «бейли» (bailey), которая представляла собой огороженный частоколом двор, где размещались хозяйственные постройки замка – кухня, часовня, уборная и т. д. Историки называют такие замки «мотт и бейли», намеренно игнорируя тот факт, что ров и донжон – гораздо более интересные элементы конструкции.

Эти деревянные замки постепенно превращались в каменные, благодаря чему у нас сегодня так много живописных руин, среди которых приятно прогуливаться. А в случае с Лондонским Тауэром и Виндзорским замком – несколько настолько живописных, что викторианцы даже отреставрировали их, придав им тот вид, который, по их мнению, приличествует историческим памятникам. Чистенький то есть и аккуратный.

Вильгельм, ты не прав

Ничего из вышеперечисленного не дает ответа на самый важный, с нашей точки зрения, вопрос, касающийся нормандского завоевания: как нам следует к нему относиться? От ответа историков толку мало. Они скажут, что мы должны относиться к нему иначе, чем историки прошлого. Они всегда так говорят. Они носятся со своим мягким ревизионизмом как с писаной торбой – и оценивают все только в сравнительной перспективе. Завоевание имело большее или меньшее значение, его последствия были лучше или хуже, чем считалось прежде. Но в чем именно это выражается?

Как вы уже знаете, в битве при Гастингсе я, как и большинство британских школьников, на стороне Гарольда. Но далее в школьной истории происходит смена нарратива. Внезапно начинаются восторги типа «ах, взгляните на эти живописные замки», нормандская архитектура в церквях (особое внимание следует обратить на изогнутые арки с округлой верхней частью – странным образом, выглядит нормандский стиль современнее, чем появившаяся позже готическая архитектура), а также пресловутая «Книга Судного дня».

Скажем честно: «Книга Судного дня» не так уж и впечатляет. Это просто потрепанная старая книга. Вернее, пара потрепанных старых книг. Древняя стопка недописанных бумаг на тему того, какой была Англия. Никто в последние триста лет не стал бы ею восхищаться. Во всяком случае, добровольно, по зову сердца. Меня такой макулатурой обеспечивает мой финансовый консультант – раз в год, так у него еще и побольше будет. Даремский собор – да, впечатляет, а вот «Книга Судного дня» – просто жалкие каракули.

Причина, по которой «Книгу Судного дня» считают чем-то феноменальным и постоянно цитируют, двоякая. Во-первых, она очень помогает при изучении событий, происходивших в Англии после завоевания. Если это ваша профессия, то за доступ к такому ресурсу невозможно не испытывать благодарность. Она даже начнет вам нравиться. Примерно так же я воспринимаю сервис карт «Гугла». А во-вторых, потому что в процессе объяснения исключительной якобы ценности этой книги вы можете довольно точно донести до своего слушателя суть той эпохи, избежав при этом откровенного негатива.

Это – говорят нам, и тут есть свой резон – эпоха, для которой даже такая довольно скромная попытка проанализировать и изучить свою страну была огромным достижением. Ни о какой случайности не может быть и речи – судя по всему, король действительно к этому стремился, потому что на данном историческом этапе подобный уровень организации государства, пусть даже на короткий период, был чем-то из ряда вон выходящим. Это такой завуалированный способ сказать, что на самом деле перед нами очень примитивное общество. То есть в административном отношении Англия, возможно, и была развита чуть лучше, чем большинство стран Европы, но по современным меркам это все ни о чем. Сплошная драка в грязи – а вот оперы как не было, так и нет.

Но вот стала ли жизнь хуже по сравнению с тем, что было раньше? Для северян – безусловно. «Книга Судного дня» не оставляет в этом сомнений, то и дело упоминая об «обезлюдевших» территориях в Йоркшире. Это стало результатом так называемого «опустошения Севера», которое правильнее было бы назвать «о-Вилли-сношением Севера»[44], потому что Север был им самым натуральным образом изнасилован.

Речь о событиях, произошедших зимой 1069–1070 годов. Таков был ответ Вильгельма на многочисленные восстания в Северной Англии в поддержку Эдгара Этелинга, который нацелился на возвращение домой. Север отличался от остальной страны, и Вильгельм знал об этом не понаслышке. Там по-прежнему сильно ощущалось влияние датчан, и поздние англосаксонские короли никогда не контролировали Север столь же прочно, как Уэссекс и Мерсию. Готовясь к восстанию, Эдгар Этелинг обратился за поддержкой к королю Дании Свейну II, племяннику Кнута, который отвоевал Англию у деда Эдгара, Эдмунда Железнобокого. В общем, они вроде как попытались собраться всей своей донормандской бандой, и в 1069 году Эдгар с датчанами ненадолго занял Йорк.

Нетрудно понять, почему это так взбесило Вильгельма. Он ведь не знал, что после нормандского завоевания англо-датский конфликт полностью себя исчерпал. Прошло всего три года с тех пор, как он отвоевал королевство у очень упертого англо-датского узурпатора (с точки зрения Вильгельма). Как и все английские короли, он должен был опасаться датской угрозы не меньше, чем современные немцы боятся гиперинфляции. Но когда Вильгельм с войском подошел к Йорку, Эдгар успел бежать ко двору короля Шотландии Малькольма III, а датчане вернулись на свои корабли.

Биться оказалось не с кем, поэтому Вильгельм откупился от датчан (удивительно, что успешным королям типа Вильгельма и Альфреда Великого это то и дело сходило с рук, хотя в прочих случаях такая стратегия нередко оборачивалась катастрофой), а затем решил «опустошить» Север. Его войска разбрелись по стране, убивая людей и сжигая деревни, зерно и амбары с припасами. Расчет был на то, что врагам короля больше не удастся кормиться с этой территории. Побочным эффектом стало то, что там вообще никто больше не мог себя прокормить.

Некоторые историки называют это актом геноцида, другие говорят, что это была всего лишь обычная для той эпохи жестокость. Я не думаю, что эти точки зрения исключают друг друга. Но в любом случае здесь ярко проявилась беспощадность Вильгельма. У него было суровое детство: он унаследовал герцогство, будучи незаконнорожденным ребенком, его передавали от одного могущественного опекуна к другому, а вокруг кипела анархия и не прекращалась борьба за власть. До того, как покорять Англию, ему пришлось завоевывать то, что номинально считалось его собственным герцогством, – а это требовало силы и демонстрации силы. Я не говорю, что он превратился в психопата с очерствевшей от пережитых потрясений душой, но он явно был не тем человеком, который, увидев резвящегося на полянке ягненка, на полгода превращается в вегетарианца. Не исключено, что его безжалостность и была тем качеством, которое сыграло решающую роль в его успехе.

В средневековой политике сомнения – очень опасная вещь. Мы уже не раз видели, как сомнения относительно порядка наследования порождали кровопролитие и раздоры, и будем наблюдать это и дальше. От такого и заскучать недолго. Ключевой навык средневекового правителя – способность устранять сомнения, а безжалостность – его неотъемлемая часть. Когда все знают, что на любую попытку перечить королю тот немедленно ответит рефлекторной жестокостью, невзирая на лица и причины, это придает некоторую уверенность в завтрашнем дне.

Это внушает мысль, что с любыми мятежниками, нарушившими покой короля, разберутся очень быстро, так что вам не придется страдать от царящего в стране беззакония. К тому же, если вы крупный барон и сами подумываете о восстании, это убеждает вас в бесперспективности такого поступка. Никто не назовет вас дураком, если вы не станете шатать трон и не поддержите очередного претендента, который в случае успеха обещает вам великие почести. Вам не придется гадать, стоит ли поднимать мятежи, потому что вы точно знаете, что риск того не стоит. Это очевидно. Все знают, кто самый главный, – можно расслабиться.

С одной стороны, опустошение Севера делает Вильгельма геноцидальным маньяком, но при этом оно же свидетельствует о том, что он понимал существовавшие на тот момент законы правления. Он знал, что ни у кого в стране не должно остаться никаких неясностей относительно того, что бунт и сговор с датчанами недопустимы. Наступившая ясность изгнала всякие сомнения.

И все же, если бы королем был Гарольд, страна вполне могла обойтись без лишних потрясений. Нет никаких причин полагать, что, расправляясь с восставшими, он был бы менее жесток, – похоже, он тоже хорошо понимал, в чем состоит профессиональный долг правителя в современную ему эпоху. Но со столь массовым недовольством ему не пришлось бы столкнуться, поскольку он правил бы Англией с согласия и при поддержке англосаксонского правящего класса. И опустошения (в его случае это слово – harrying – выглядит более уместно) в таких масштабах не потребовалось бы, и большинство людей чувствовало бы себя гораздо лучше. Думаю, что моя оценка нормандского завоевания сводится вот к чему: оно стало причиной довольно серьезных перемен, и, говоря в целом, для людей той эпохи было бы лучше, если бы его не было. Я чувствую то же самое, когда от меня требуют обновить операционную систему.

Не хочу больше на этом задерживаться, потому что теперь мы и так на несколько веков застрянем с франкоязычной элитой, живущей в замках и постоянно оглядывающейся на то, что там нового во Франции. Кто-то скажет, что эта элита никуда не делась и поныне. Ладно, раз все равно никуда от этого не деться, давайте хотя бы попробуем получить от этого удовольствие.

Дети Нового леса

У вас есть любимое место, где вы проводите отпуск? Славное местечко, ассоциирующееся у вас с солнцем и детством? Может быть, это Корнуолл, Озерный край или Северный Уэльс? Нет, солнце – это чересчур. Лучше моросящий дождик и мороженое. Лично я обожаю Нью-Форест – мы с семьей провели там много счастливых моментов. Пусть это прозвучит напыщенно, но, оказывается, это то общее, что объединяет меня с английской королевской семьей XI века. Потомки Вильгельма Завоевателя любили Нью-Форест. Они просто его обожали. Не кто иной, как Вильгельм, в 1079 году или около того объявил лес собственностью короны, и он оставался ею до тех пор, пока в 2005 году не стал национальным парком. Они проводили там много времени. Там у них было свое укромное местечко. Оно называлось Нью-Форест («Новый лес»).

Как только вам начинает казаться, что вы нащупали путь к пониманию этих странных людей, потому что обнаружили в них нечто знакомое помимо потребности в пище и насыщении крови кислородом – в данном случае то, что им нравился Нью-Форест, – все становится еще причудливее. У Вильгельма было четверо сыновей, и двое из них погибли как раз в Нью-Форесте. Разумеется, совершенно случайно, во время охоты. Но не одновременно. Второй сын Вильгельма, Ричард, погиб там в 1070 году, а третий, Вильгельм Руфус (т. е. «Рыжий»), – в 1100 году.

Это означает – и, на мой взгляд, это очень странно даже для беспощадного опустошителя Севера, – что после первого случая они продолжали туда ездить. То, что один из них там погиб, ничуть не беспокоило остальных. Лес не вызывал у них никаких негативных, если не сказать болезненных, ассоциаций. В его атмосфере не ощущалось ничего такого, что портило бы им настроение. У этих людей имелся широчайший выбор других вариантов отдыха (я имею в виду, других мест, куда они могли бы поехать на охоту, потому что ничем, кроме охоты, они совершенно точно заниматься не собирались). Но нет, они решили остаться в Нью-Форесте. «Что ж, нам всем когда-нибудь предстоит отправиться на тот свет, а прекрасный лес – это как-никак прекрасный лес» – таково было их убеждение.

Так же как «Книга Судного дня», пониманию которой нужно учиться, этот совершенно иной тип отношений внутри семьи служит хорошей иллюстрацией того, насколько далека от нас та эпоха. Королевские супружеские пары и их дети не были эмоционально близки друг с другом в современном смысле слова. Они часто относились к ближайшим членам семьи с нескрываемым презрением, нередко переходящим в открытую вражду.

У Вильгельма было семеро детей, которые пережили его, – четыре дочери и три сына. У старшего сына, Роберта, отношения с отцом складывались непросто. Все началось с того, что Вильгельм дал ему прозвище Куртгёз, что означает «короткие штанишки». Если это и было сделано в порыве отцовской любви, то любовь стерлась гораздо раньше, чем прозвище.

Первый раз Роберт восстал против отца примерно в шестнадцать лет. Это случилось после того, как два его младших брата (из тех, что не умерли еще раньше) – Вильгельм Рыжий и Генрих – вылили ему на голову переполненный ночной горшок. Я не шучу. Конечно, они ничего не знали о микробах, но тем не менее. Возникает ощущение, что эти люди были засранцами не только в переносном смысле. По итогам последовавшей негигиеничной потасовки король Вильгельм, по мнению Роберта, не наказал двух обгадивших его сорванцов должным образом, поэтому он хлопнул дверью и попытался взять штурмом один из отцовских замков. Безуспешно.

Несмотря на столь невыразительное начало, мятежи стали для Роберта своего рода хобби, и до самой смерти отца он вел бунтарскую жизнь. Его мать, королева Матильда, относилась к нему с бóльшим участием, чем отец. К ярости Вильгельма, ее уличили в том, что она тайно присылает сыну деньги. В 1080 году, на Пасху, она поспособствовала их примирению, но вскоре после ее смерти в 1083 году они снова рассорились.

Когда Вильгельм лежал в монастыре с гноящейся раной и из всего списка земных дел ему оставалось только разделить свои владения, умереть и лопнуть, он чуть было не лишил своего старшего сына наследства. Англия, конечно же, должна была отойти Вильгельму Рыжему, его любимому сыну. Однако нормандские феодалы настаивали на том, чтобы их герцогство унаследовал Роберт, как изначально и планировалось. Именно об этом Вильгельм неоднократно и во всеуслышание заявлял ранее, а в Нормандии, в отличие от Англии, в то время уже существовала прочная традиция первородства, восходящая к Роллону. Ради того, чтобы уберечь подданных от чреватых конфликтами сомнительных решений, умирающий герцог смилостивился и все-таки оставил свои родовые земли Роберту. Его самый младший сын, Генрих, получил только деньги.

Это оказалось не самым удачным решением. Роберт был легок в общении и учтив (когда не злился на отца), но при этом он, похоже, был еще и ленив, непоследователен, хронически безденежен и в целом невезуч. Вильгельм же Рыжий был слеплен из более густого теста. Между тем многие крупные феодалы владели землями как в Нормандии, так и в Англии и не желали оказаться перед необходимостью выбора.

Роберт, как, вероятно, думали некоторые сеньоры, будет правителем мягкотелым. Наверное, в их рассуждениях был свой резон – он постоянно нуждался в деньгах, что делало его сговорчивым. Но подобные слабые фигуры сеют вокруг себя сомнения, а именно этого Вильгельм Завоеватель и пытался избежать, отдавая ему герцогство. И я не устану повторять, что сомнения, особенно сомнения в дееспособности будущего правителя, являются величайшим препятствием для спокойной жизни баронов средневекового королевства, а именно такой жизни – я решительно настаиваю на этом – и желало большинство людей.

Иногда говорят, что для торжества зла достаточно того, чтобы хорошие люди ничего не делали[45]. Этот восс постулат кажется мне довольно нелепым. На мой взгляд, дать хорошим людям возможность ничего не делать – это и есть цель цивилизации.