Баттл выглядит совершенно умиротворяюще. Я был там всего один раз, лет двадцать назад, и мне он показался очаровательным. Тихий и симпатичный городок в Сассексе. Я только что совершил виртуальную прогулку по его улицам в «Гугл-картах», и, судя по всему, там по-прежнему царит идиллия: во всяком случае, когда дроид из антиутопии катался по улицам, похищая личные данные жителей, стоял прекрасный солнечный день.
На какое-то мгновение я растерялся, увидев, что закусочная, где мы с родителями и братом обедали примерно в начале века, превратилась в кофейню Costa Coffee. Я присмотрелся и понял, что закусочная на самом деле на месте, а в кофейню превратили соседний старый паб под названием «1066 год», что тоже не очень хорошо. Там, где раньше была вывеска паба, повесили табличку с логотипом Costa Coffee, что, на мой взгляд, еще хуже, чем если бы «Макдоналдс» занял собор Парижской Богоматери и установил большую букву «М» с золотыми арками прямо посреди большой розетки на фасаде. Пабы в моей жизни всегда играли более значимую роль, чем соборы.
Если уж даже закусочная выглядит печальным символом быстротечности времени, то что, спрашивается, должен был чувствовать Вильгельм Завоеватель? Аббатство, которое он основал в Баттле, чтобы вымолить прощение за все совершенные им в ходе завоевания убийства, было закрыто Генрихом VIII в 1538 году. Или «упразднено», как обычно выражаются в таких случаях. До конца, правда, оно так и не упразднилось. Генриху VIII следовало бы подойти к делу более тщательно. Большие фрагменты до сих пор на месте – стоят себе, возвышаясь неровной линией на холме Сенлак. Именно здесь погиб Гарольд Годвинсон – возможно, получив стрелу прямо в глаз, а может быть, и каким-то более прозаическим образом, как посчитали нужным указать некоторые историки. «Боже мой, вы, кажется, случайно разбудили чье-то воображение! А ну-ка немедленно прекратите это и займитесь своей темой – урожайностью сельхозкультур».
Если вы еще не знали, то, вероятно, смогли догадаться, что битва произошла в Баттле[35]. Или недалеко от Баттла. Обычно она называется битвой при Гастингсе, что не совсем точно. Она состоялась не в Гастингсе, а в Баттле. Или рядом с Баттлом. Совсем недалеко от Гастингса, но гораздо ближе к Баттлу, чем к Гастингсу. Для предлога «при» просто не остается места.
Время имеет не менее принципиальное значение, чем место. Вы можете находиться в одной и той же точке и, в зависимости от времени, можете в полном одиночестве увязнуть в грязи, угодить под копыта нормандского рыцаря, забыться в молитве за спасение души короля, оказаться списанным в утиль другим королем, пропустить пинту доброго пива или заплатить за чашку отвратительного кофе. Когда произошла битва при Гастингсе, Баттла еще не было, поэтому битву назвали в честь Гастингса, который уже существовал. Иначе бы ее назвали битвой при Баттле. Хотя нет, потому как, если бы Баттл существовал до битвы, он не назывался бы Баттлом. Он был назван Баттлом в честь битвы. Или, скорее, в честь пенитенциарного монастырского учреждения, которое было названо в честь битвы (во всяком случае, в разговорной речи – официально Вильгельм посвятил его святому Мартину). Затем далекий прапра… (всего одиннадцать пра–) внук Вильгельма Генрих VIII закрыл его, и теперь в списке «Английского наследия»[36] оно числится как «аббатство и место битвы при Гастингсе в 1066 году».
Я не могу ни подтвердить, ни опровергнуть существование загробной жизни – и, по правде сказать, если б я мог, это было бы указано на обложке книги. Но если она все-таки есть, мне очень любопытно, как там поживают себе короли Вильгельм I и Генрих VIII. Это при условии, что загробная жизнь – не просто воздушные замки, призраки и туманная прелесть посреди ослепительно белого света, а нечто более вещественное, что-то, что можно себе представить: полупрозрачные фигуры, щебечущие друг с другом на облаках или исходящие испариной в адских пещерах, по стенам которых сочится лава. Мало того, придется допустить, что и Вильгельм, и Генрих окажутся в одном и том же отсеке загробной жизни, во всяком случае, именно такой исход кажется наиболее логичным. Они оба были кровожадны и погубили кучу народа – так что, если это вообще как-то учитывается, им самое место в аду. С другой стороны, и тот и другой были королями, и у них были очень хорошие связи в верхах. Если от связей там есть хоть малейшая польза, а в нашей юдоли печали эта польза весьма ощутима, они оба наслаждаются амброзией под звуки арфы. Предположение, что за гробом один из них проклят, а другой спасен, обязательно упрется в бесконечные препирательства относительно того, в каких ситуациях допустимо убивать людей ради достижения своих целей. Похоже также, что мнение римского папы интересует Бога даже больше, чем рискнул бы вообразить даже самый самонадеянный понтифик. Даже злейший враг Вильгельма, хочешь не хочешь, признал бы, что тот ладил с папами лучше, чем Генрих VIII[37].
Мне больше нравится представлять, как Вильгельм Завоеватель злобно выговаривает Генриху VIII за закрытие Баттлского аббатства, да и всех прочих аббатств, если уж на то пошло. Или, может быть, устраивает ему хорошую взбучку, как Майкл Кейн Брайану Мосли в фильме «Убрать Картера» (Get Carter). На портретах Генрих VIII выглядит широкоплечим и воинственным, но на самом деле он был избалованным принцем, сыном правившего короля. В юности он неплохо проявлял себя в состязаниях и рыцарских турнирах, но его дальнейшая жизнь была омрачена проблемами в отношениях с женским полом и хромотой. Он не был истинным воином, как его нормандский предок, который появился на свет незаконнорожденным, еще ребенком стал герцогом Нормандии, непостижимым образом сумел удержать власть, а затем сам сделал себя королем. «Здоровый ты лоб, – сказал бы ему Завоеватель, – а выглядишь кое-как. Работа у нас серьезная, нечего дурака валять. Веди себя достойно». И – хлоп! – пощечина.
1066 год – самый знаменитый год в английской истории, неиссякаемый источник вдохновения для миллионов легко угадываемых пин-кодов, – обязан своей славой – НЕТ, НЕ МНЕ! – обязан своей славой гению и удаче Вильгельма Нормандского. Чтобы стать королем Англии, ему требовалось и то и другое. Это несколько сбивает с толку. Мы не привыкли рассматривать историю или мировые события под таким углом.
Историей управляют великие идеи и массовые движения: капитализм, национализм, колониализм, индустриализация, коммунизм, сексизм, расизм, христианство, ислам. Масштабные явления, которые приходят и уходят, подобно морским приливам, – вот что влияет на нашу жизнь. Вот почему у США так много ядерных боеголовок, а в Китае производится так много товаров. Вот почему у всех у нас есть мобильные телефоны, а в атмосфере слишком много углекислого газа. Все дело в глобальных идеях, а не в личных амбициях отдельного человека и не в том, какой стороной вниз падает его бутерброд.
То, как один смышленый малый по имени Вильгельм распорядился своей ничтожной жизнью, и то, с каким результатом закончилось столкновение двух групп закованных в железо тяжеловесов в сассекской глуши в тот октябрьский день, особого значения не имеет. Если бы Вильгельм изначально не был честолюбив или исход сражения был бы иным, это ни на что не повлияло бы, потому как идеи и движения никуда не делись. Во всяком случае, нам нравится так думать.
Возможно, так оно и есть. Возможно, Англия была обречена на то, чтобы прильнуть к Франции и отдалиться от Скандинавии. Возможно, две Англии – с Вильгельмом и без него – в, допустим, 1166 году не сильно отличались бы друг от друга, а к XXI веку в альтернативной истории, в которой Вильгельма не было или он умер во младенчестве, страна оказалась бы практически такой же, как сегодня, разве что у нас было бы другое слово для обозначения свинины. Наверное, мы просто называли бы ее свиньей[38].
Возможно, деяния королей – не более чем частные проявления неизбежных исторических тенденций, форма отдельных снежинок, а не сам снегопад. Но воспринимаются они совсем иначе. Возникает ощущение, что принципиальные перемены начались отчасти из-за того, что небольшая кучка людей решила кое-что предпринять, а отчасти из-за того, что им неожиданно повезло.
Для герцога Нормандского первые три четверти 1066 года были периодом досад и разочарований. Год начался с не самого приятного известия о коронации Гарольда. Вильгельм сразу же решил заявить о своих претензиях на английский престол, чего, честно говоря, я бы на его месте не делал. А вы? Ему было уже под сорок, а учитывая продолжительность жизни в ту эпоху, он, должно быть, чувствовал себя на все шестьдесят. К тому же он уже был весьма могущественным герцогом. Как по мне, на таких лаврах можно было вполне комфортно почивать.
История наверняка полна случаев, когда у какого-то правителя появлялась веская причина собрать армию и куда-либо вторгнуться, но из опасения или лени он этого не делал. Обычно такие люди не получают заслуженной похвалы, хотя у их бездействия были свои положительные последствия. И точно так же необходимо оценить степень решимости Вильгельма, прежде чем отвергать интерпретацию истории с позиции «великих личностей». Вернее, не «личностей», а вообще «людей». Слово «великий» мне тоже не нравится. Гарольд и англосаксонская знать вряд ли сочли бы его великим. Может быть, правильнее говорить о «назойливых людях»? «Честолюбивых людях»? «Напористых людях»? «Сложных людях»?
Решив отстаивать свои претензии на английский престол, Вильгельм сумел заручиться широкой поддержкой. Это впечатляющее достижение, и его легко объяснить. Что до военного дела, то тут Вильгельм был мастер и смог добиться непререкаемого контроля над своим герцогством в непрекращающейся череде жестоких конфликтов. Известие о том, что он планирует силовое поглощение крупной корпорации, должно было привлечь массу заинтересованных инвесторов.
К началу августа внушительная армия и флот герцога были готовы к выступлению. Но погода и ветер воспротивились, поэтому Вильгельму пришлось ждать. Это сложнее, чем кажется. Требовалось организовать непрерывное снабжение войска продовольствием, питьем и прочими забавами, чтобы оно не разбрелось по домам, а также следить за тем, чтобы воины не перемерли от дизентерии. Это ничуть не проще, чем быстро перебросить толпу вооруженных людей в Йоркшир, и совсем не так весело. Он держал свое войско в боевой готовности дольше, чем Гарольд, – единственная проблема заключалась в том, что оно находилось не на том берегу, а от нужного берега его отделяло много воды.
Причиной того, что Вильгельм появился в Англии именно в конце сентября, была не стратегическая дальновидность, а перемена ветра. Если бы позволила погода, он, скорее всего, переправился бы раньше. Для того, чтобы затеять большую войну, осень была гораздо менее благоприятным периодом. Тем не менее все выглядело так, как если бы за этим действительно стоял блестящий расчет. Он не только дождался, пока Гарольд распустит свою армию, но и дал ему время собрать ее вновь, перебросить через всю страну форсированным маршем и бросить в ожесточенную битву, в которой та понесла немалые потери. Это очень похоже на продуманное ожидание, но гораздо вероятнее, что Вильгельму просто повезло. Невезение с погодой обернулось чрезвычайно удачным выбором момента для атаки.
Эта удача (которую он, вероятно, счел знаком Божьей милости) и великолепная организация похода позволили Вильгельму высадиться на южном побережье Англии с крупным, хорошо снабжаемым войском.
Досадно, что нам не известна его точная численность – впрочем, как и численность войска Гарольда. В этом можно винить склонность средневековых хронистов к вольно-риторическому отношению к цифрам. Они слишком часто твердят о «несметных полчищах», пытаясь таким образом удержать внимание читателя. Прежде чем пожалеть этих бедненьких болванов, родившихся в темные века, с их детскими рисунками, стоит вспомнить, что они меж тем вполне себе умели считать. Это не то чтобы высшая математика – просто, черт побери, берешь и складываешь циферки. Жаль, что никто этим так и не озаботился.
Численность войск Вильгельма могла быть какой угодно в диапазоне от нескольких тысяч до нескольких десятков тысяч. С чуть большей уверенностью можно сказать, что армия, во главе которой Гарольд проплелся обратно через всю страну и которую он выстроил на холме Сенлак, была примерно такого же размера. Каждый из них проделал большую работу, но силы оказались равны, и 14 октября 1066 года, когда состоялась битва, они с тем же успехом могли просто подбросить монетку.
Гарольд не выиграл битву при Гастингсе, но для того, чтобы остаться королем, ему и не обязательно было ее выигрывать. Ему достаточно было свести дело вничью. Он полностью контролировал Англию. Англия была за ним и в прямом, и в переносном смысле. Чем дольше он смог бы продержаться, не потерпев полного поражения, тем с большей вероятностью Вильгельму пришлось бы возвращаться домой несолоно хлебавши.
Поэтому выбранная им боевая тактика была очень проста: его войску следовало занять позицию на вершине холма, сдерживать продвижение нормандцев и оставаться там до тех пор, пока Вильгельм не отступит. Звучит не слишком впечатляюще, но именно таким образом Веллингтон разгромил Наполеона при Ватерлоо, и примерно так же протекало почти каждое крупное сражение на Западном фронте в Первую мировую войну. В каком-то смысле Гарольд опередил свое время. Хотя он наверняка не отказался бы от пулемета. В реальности же ему недоставало даже обычных лучников.
Подробности самой битвы узнать невозможно, потому что она состоялась очень давно и на месте не оказалось никого, кому удалось бы запечатлеть ее на видео. Зато ее запечатлели на гобелене. Этому огромному гобелену мы обязаны большей частью наших представлений о том, как все происходило. Это так называемый «гобелен из Байё» – возможно, вы о нем слышали. Если вы за всю свою жизнь слышали только об одном гобелене, то, скорее всего, это именно он. Если вы слышали о двух, я не знаю, какой будет второй, потому что лично я слышал только об одном.
На самом деле я и об одном-то не слышал, потому что гобелен из Байё – это, строго говоря, полотно с вышивкой. Да, мне это известно. Почему же его называют гобеленом, если это не гобелен? И коль скоро зашла речь, почему значение слова «гобелен» не было расширено, чтобы включать в него этот самый известный предмет на земле, называемый гобеленом? Я привык думать, что английский язык регулируется практикой живого употребления, а не произвольными правилами, от которых так долго страдал французский.
Ах да, ведь это французский гобелен. Хотя и это не так, несмотря на его местонахождение и вторую часть названия. Он английский. Это не французский гобелен, это английская вышивка. Он был создан по заказу победивших нормандцев, но у них не было достаточных навыков в рукоделии, чтобы запечатлеть свой триумф, поэтому его изготовили в Англии руками английских женщин. Еще один пример того, как катастрофы стимулируют рост ВВП.
Если вы планируете туристическую поездку, чтобы взглянуть на гобелен, вышивку или вообще любой кусок ткани, я рекомендую гобелен из Байё. На случай, если вы будете проезжать совсем рядом. Да, ради него стоит немного отклониться от маршрута, но это не Диснейленд. Тем не менее я считаю, что Туринская плащаница не идет с ним ни в какое сравнение. Это действительно потрясающая вышивка – ощущение огромного количества шитья, выполненного на очень высоком уровне, что есть, то есть, ни убавить ни прибавить. Хотя, как и большинство произведений средневекового искусства, гобелен выглядит так, как будто его создатели основывались на рисунках, присланных девятилетней победительницей конкурса «Голубой Питер»[39]. Не могу удержаться от вопроса, о чем думали те, несомненно, талантливые швеи, разглядывая очередную выполненную ими деталь панорамы, и не заметили ли они этого очевидного сходства.
– Послушай-ка, Эльфгифа! Мне кажется, у нас не очень получаются лица. И лошади какие-то слишком маленькие.
– Ради бога, Годгива, даже не начинай! Мы еще не дошли до самого сражения, а мне уже до смерти все это осточертело.
Мысль понятна. Поначалу казалось, что битва складывается в пользу англосаксов, – у них было преимущество высоты, а кавалерийские атаки нормандцев не приносили ощутимого результата. Нормандские лучники оказались практически бесполезны по той смешной причине, что англосаксонских лучников, стрелявших в ответ, было так мало, что у нормандцев быстро закончились стрелы. Вряд ли имело смысл подходить к строю англосаксов и смущенно просить у них разрешения забрать свои стрелы.
Это указывает на более экологичную форму ведения войны, чем та, к которой мы привыкли на протяжении веков. Пулей можно выстрелить только один раз, после чего она больше ни на что не годна – независимо от того, попала она в кого-нибудь или нет. Другое дело стрела – вы можете выдернуть ее хоть из собственного плеча и запустить обратно по врагу – если, конечно, вы невероятно круты. Как и в случае с одноразовым пластиком, нашему обществу следует обратить внимание на то, что одноразовые пули – это довольно безответственный способ причинить смерть. В музеях полно мушкетных пуль, и, мне кажется, нам стоит серьезно присмотреться к перспективе их повторного использования.
В какой-то момент по нормандскому войску разнесся слух, будто Вильгельм убит. Это заставило некоторых из воинов обратиться в бегство. Пока что для Гарольда и его команды все складывалось довольно неплохо.
Но затем какая-то часть войска Гарольда сделала то, что им было приказано категорически не делать. Они бросились вниз по склону в погоню за отступавшими нормандцами. Я почти ощущаю выплескивающуюся сквозь века досаду Гарольда. В том плане, что единственное, о чем его воинам нужно было помнить, – это ни в коем случае не делать этого. Вильгельму буквально поднесли на блюдечке идеальную возможность: он смог предъявить себя своим собственным воинам, воодушевив их доказательством того, что он жив, а затем задать хорошую трепку англосаксонским преследователям. Многие из них так в свои поредевшие ряды на холме и не вернулись.
Успех был таков, что нормандцы стали использовать это как тактический прием. В течение дня они неоднократно изображали притворное отступление, раз за разом наказывая англосаксов за их непоколебимую доверчивость и постепенно перемалывая войско Гарольда. Эта мясорубка длилась несколько часов – до тех пор, пока сам Гарольд не был убит. Вероятно, он погиб от стрелы, вонзившейся в глаз (хотя это не точно), после чего строй англичан рассыпался и они отступили. Огромное количество важнейших действующих лиц англосаксонской политики остались лежать мертвыми на поле боя.
Вильгельму повезло победить, но, если бы не удача, он вполне мог и проиграть. В этом вся суть сценариев с подбрасыванием монетки. Как бы ни были равны силы Гарольда и Вильгельма перед битвой, ее исход имел решающее значение. Англосаксонская Англия стояла на коленях. Теперь отвратительная атмосфера Нормандии, сформировавшая характер Вильгельма, сослужила ему хорошую службу. Он привык приводить к покорности воинственных и могучих людей. Остатки англосаксонской знати капитулировали без особого сопротивления.
Эрлы Эдвин и Моркар, не участвовавшие в битве при Гастингсе, предприняли неуклюжую попытку сплотиться вокруг юного Эдгара Этелинга. «А, теперь вы захотели, чтобы я стал королем!» – должно быть, думал он. Но Вильгельм со своим войском до самого нового года колобродил вокруг Лондона, уничтожая любые собранные против него силы и всячески «опустошая» территорию. Это была грубая, но эффективная военная стратегия, которую Вильгельм использовал с блеском. Его воины делали территорию непригодной для жизни людей. Потребовалось совсем немного, чтобы покорить всех оставшихся англосаксонских магнатов, после чего Вильгельм вступил в Лондон и 25 декабря короновался в Вестминстерском аббатстве. Такое вот счастливое Рождество.
Мы наконец-то добрались до главного. Это момент создания нынешнего английского государства, ключевого компонента государства британского. Предприятие, которым сегодня является Соединенное Королевство, было «основано в 1066 году». На Рождество. Все началось с того, что людям пришлось работать в выходной, когда закрыты все банки. Вот уж свезло так свезло.
Вильгельм Завоеватель вряд ли назвал бы это началом. Он бы сказал, что это продолжение, реставрация, – почти как Альфред и Этельстан, которые за пару столетий до этого расширяли свою власть под той же вывеской. Он подчеркнул бы законность своих притязаний, представив себя легитимным наследником Эдуарда Исповедника, а никаким не иноземным захватчиком. В «Книге Судного дня» (The Domesday Book) – материалах поземельной переписи, проведенной в Англии по приказу Вильгельма ближе к концу его правления, – то и дело упоминается «день, когда король Эдуард был жив и мертв». Это поэтичный, хотя и витиеватый (одно не исключает другого) способ указать на день его смерти. В тот день, как упорно доказывали нормандцы, Вильгельм получил право быть королем. Его власть была именно что законным продолжением правления Эдуарда – после досадного перерыва, случившегося по вине клятвопреступника и узурпатора Гарольда.
Но это действительно было началом. Лучшей иллюстрацией тому служит уже отмеченный факт, что нумерация наших монархов начинается именно с этого момента. Ну, не то чтобы прямо начинается – английским монархам не присваивали порядковые номера еще в течение нескольких столетий. Но когда система нумерации была введена, никому даже в голову не пришло включить в этот счет королей, правивших до нормандского завоевания. Потомкам было совершенно очевидно, что все началось с нуля, а не просто продолжилось.
В самом начале своего правления Вильгельм пытался взаимодействовать с остатками донормандской знати, но после первых нескольких лет, омраченных восстаниями, он сменил тактику. Весь правящий класс англосаксов был заменен нормандскими аристократами, которых Вильгельм привез с собой. Владельцами Англии стали совершенно новые люди.
Это невозможно было оправдать мнимой легитимностью. Лишение целого правящего класса его прав и собственности никак не вытекало из того, что Эдуард Исповедник якобы выбрал своим преемником Вильгельма, или из того, что Гарольд нарушил клятву, или из того, что нормандцев поддержал римский папа. Главным основанием было фактическое владение. Каждый из нас при вторжении рисковал собой, мы могли погибнуть в битве, однако ж не погибли. Мы одержали победу, и теперь мы будем пользоваться страной, которую захватили силой.
Ровно так все и было. По сей день самые высокородные представители британской аристократии хвалятся своим нормандским происхождением. Викторианцы при всей их любви к Альфреду Великому были буквально одержимы «нормандской кровью». «Мои предки пришли с Вильгельмом Завоевателем» – это потолок, ничего более традиционного и представить себе нельзя.
Аристократическое стремление к превосходству над окружающими базируется на древних родословных и старшинстве – чем старше, тем знатнее, а чем знатнее, тем престижнее. В теории любой, кто сможет проследить своих предков до англосаксонской знати, будет иметь на руках козырную карту сноба – за исключением тех, кто сможет объявить себя потомком Карла Великого, Юлия Цезаря или Иисуса. Довольно много европейских аристократов могут заявить о своем происхождении от Карла Великого. Габсбурги некогда утверждали, будто являются потомками Юлия Цезаря, но, само собой разумеется, это чушь собачья. Что касается Иисуса, то он, похоже, вознесся на небеса, так и не оставив потомства (что бы там ни говорил Дэн Браун).
Англосаксонская знать была отстранена от власти и низведена до полного ничтожества – когда уже никто не обращает внимания на вашу родословную и когда спесь типа «я знатнее, чем это нормандское хамье» не находит никакого отклика. Самая престижная генеалогия в Англии – быть потомком воров и головорезов. Но это нормально, потому что а) они были ворами и головорезами очень и очень давно и б) они были крайне успешными ворами и головорезами. Разумеется, при этом нам не следует забывать, что англосаксонские короли и знать, по всей вероятности, тоже происходили от воров и головорезов, хотя более густая мгла веков позволяет им краснеть из-за этого в еще меньшей степени.
Лично меня все это вгоняет в полнейший ступор. Похоже, это абсолютное признание того факта, что вокруг нас творится сплошной кошмар. Никакой справедливости нет и в помине, есть только сила. Основы нашего государства, статус той семьи, герб которой висит в каждом зале суда в стране, зиждутся на завоевании – то есть на вооруженном грабеже. Жестокая реальность – появление совершенно новых людей, отдающих приказы и владеющих всем вокруг, – быстро стала очевидной и по прошествии нескольких столетий перестала вызывать отторжение.
Мои слова не направлены против королевской семьи и не являются пропагандой республиканского строя. Напротив, я думаю, что глубоко укоренившееся и в какой-то мере открыто признаваемое лицемерие, с которым наше государство формулирует смысл своего существования, – это на самом деле даже здорово. Девиз британских монархов – Dieu et mon droit, «Бог и мое право», но все это они заполучили, учинив грабеж со взломом. Речь не только о короне – но и о практически всей земле в стране.
«Право» было, мягко говоря, сомнительным, а участие Бога, несмотря на присланный папой штандарт, приписывается задним числом в случае успеха предприятия. Если вам что-то сходит с рук, Бог явно на вашей стороне. Когда кто-то крадет ваш мобильный телефон, помните: Вильгельм Завоеватель доказал бы, что так вам и надо, потому что где-то вы согрешили. Бог был на стороне вора и хотел, чтобы тот завладел вашей собственностью и обменял ее на дозу первоклассного героина.
Мне это нравится. Полагаю, что, как только кто-то начинает всерьез верить, будто система правления в основе своей базируется на справедливости и стремлении к прекрасному, он теряет свою бдительность скептика и позволяет неизбежному несовершенству превратиться в нечто поистине инфернальное. Мир никогда не был справедливым, и справедливым его сделать нельзя, а слова о том, что это возможно, глупы или неискренни. Его можно сделать чуточку справедливее, а попыткам сделать его менее справедливым можно противостоять. Оптимистичные реалисты стремятся не к совершенству, а к улучшению.
Англию ждали новые вторжения и завоевания, но каждый раз их задним числом оправдывали, говоря, что это никакие не завоевания. Согласно официальной версии, это были реставрации – в том или ином виде. Вильгельм в 1066 году пытался выдать такую же официальную версию. Это, собственно, единственное, чего ему не удалось.
Нет, это было именно завоевание, решили потомки, то есть захват страны силой оружия. Возникает ощущение, будто Вильгельм был излишне скромен, когда напирал на то, что он законный король благодаря Божьей помощи. Да нет, он и сам не промах, везде поспел: захватчик, завоеватель, успешный и сексапильный подонок. Великолепный сукин сын, который присвоил себе целую страну, что, по мнению тех же потомков, было почти что неосуществимым подвигом.
Вот так выглядит доминирующий нарратив – а что там было по правде, никому до этого дела нет. Все эти вторжения, низложения, гражданские войны и смены правительств – не более чем мелкие отклонения от магистральной линии. Англия была завоевана в 1066 году, и точка. Официально заявлено: с тех пор ничего не менялось. Это стало началом английской истории, а также, в каком-то смысле, ее концом.