На этом датская линия английской истории заходит в тупик. Ну или почти заходит. Эпоха скандинавских королей и застилающих горизонт драккаров с торчащими из них метафорическими рогатыми шлемами, можно сказать, закончилась. На дворе 1042 год, и у власти вновь Уэссекская династия, будто бы ничего не произошло, словно все это оказалось причудливым 250-летним кошмаром.
Не совсем, однако ж, так. По бумагам Эдуард Исповедник являлся англосаксонским королем по прямой линии и, представьте себе, даже прапраправнуком самого Альфреда Великого – а вот на деле все обстояло чуточку иначе. Он стал немножко нормандцем. Из-за датчан он большую часть жизни прожил в Нормандии, его мать – главная его опора – была нормандкой, а его отец Этельред (предыдущий истинно англосаксонский король Англии) давно умер. Еще до появления Вильгельма английский правящий класс становился все более континентальным.
Несмотря на настораживающий чесночный душок, эрл Годвин уловил, в какую сторону дует ветер на этот раз. Может быть, как раз чеснок обострил обоняние? Или даже стал причиной ветра? Как вам, кстати, эта смесь из избитой метеорологической метафоры, анахроничного ксенофобского оскорбления и желудочно-кишечного юмора? Понятия не имею, использовали ли нормандские повара XI века больше или меньше чеснока по сравнению с их английскими коллегами. Полагаю, с учетом размера ВВП нынешней Франции легкая ксенофобия сойдет мне с рук. По моему опыту, мало кто склонен к активному протесту, услышав грубую шутку о жителях состоятельных стран.
Сейчас передо мной проблема – я пытаюсь вспомнить, есть ли какой-то стереотип, связанный с запахом датчан. Если подумать, это может быть вопросом брендинга, которым стоило бы заняться датскому бюро по туризму. Ну же, ребята! Каков ваш домашний аналог «если будешь в Риме»? Если будешь в Копенгагене, ешь… бекон? Люрпак[33]? Консервы с протухшей сельдью? Нет, это вроде как шведская фишка. Может, дерни кружку… кружку… (я отчаянно пытаюсь не произнести «Карлсберг»).
Что бы это ни было, ровно вот этим и разило от Годвина, раз уж Эдуард у нас пах чесноком. Эти два англосакса выбрали бы совершенно разные места для проведения отпуска. Годвин был человеком Кнута, и его тянуло к Скандинавии так же сильно, как Эдуарда к Нормандии. Тем не менее Годвин энергично поддерживал Эдуарда в начале его правления, а Эдуард делал вид, будто забыл, как Годвин выдал его брата Гарольду Заячьей Лапе. Но в глубине души – где-то очень глубоко – он хорошо об этом помнил. Учитывая кровожадность эпохи, полагаю, что это характеризует его с положительной стороны.
Я, скрепя сердце, готов признать, что у Эдуарда Исповедника были свои положительные стороны. В целом, надо сказать, он правил грамотно и мирно. Судя по всему, он не страдал типичными монархическими пороками. Нет никаких свидетельств того, что он был пьяницей, обжорой или бабником (он даже и с женой-то сексом не занимался) или же отличался особой склонностью к убийствам. Правда, он любил охоту.
Поразительно, как много королей на протяжении веков были одержимы охотой. Это как американские президенты и гольф. Должно быть, это занятие было необычайно затягивающим, как аркадная стрелялка в сочетании с курением. Огромное количество королей, которые в остальных отношениях были совершенно разными людьми, – Эдуард Исповедник, Генрих VIII, Карл I, Людовик XVI, Франц Иосиф и Георг V, – как только у них выдавалась свободная минутка, принимались гоняться за дикими животными. Под это занятие были зарезервированы гигантские участки нетронутой природы, на фоне которых безумные изумрудно-зеленые поля для гольфа в пустыне Невада выглядят образцом умеренности. Эдуард охотился даже больше, чем молился, а молился он невероятно много и к тому же велел построить Вестминстерское аббатство в любимом нормандцами романском стиле, чтобы молиться еще и там (это не то аббатство, которое существует сейчас и строительство которого завершилось в XIV веке).
Хотя Эдуард был другом нормандцев, это не прибавило ему уважения в глазах потомков. Нормандцы низвели его роль до глубокого вдоха перед тем, как надуть воздушный шар своей славы. Из всех его свершений значимыми считаются лишь те, которые подготавливали почву для нормандского завоевания Англии.
Основными его занятиями, похоже, были препирательства с эрлом Годвином и подмигивания разным людям – с намеком на то, что кто-то из них может стать следующим королем. Эти два вида деятельности взаимосвязаны, потому как следующим королем оказался сын эрла Годвина Гарольд, которого часто называют Гарольдом Годвинсоном по причинам, о которых вы, вероятно, догадываетесь.
У англосаксов не было фамилий в современном смысле слова, но упоминание Гарольда по отчеству говорит о том, что они пытались изобрести какую-то систему, чтобы различать разных Этелей, но довести ее до ума пока не успели. «Годвинсон» выглядит паллиативным решением, потому что сразу же возникает много вопросов о том, как называть сына самого Гарольда. Годвинсонсон? А его внука будут звать Годвинсонсонсон? Так было бы проще отсчитывать поколения, но, если династия вдруг затянется, авторам хартий придется тратить слишком много чернил. Гарольдсон? Логично, но это не совсем фамилия, потому что она будет меняться с той же частотой, что и имена. Тогда, может быть, оставить Годвинсона? Навсегда? Но погодите-ка, а с какой это стати именно Годвину будет оказана честь заклеймить своим именем всех своих потомков? Отца его, например, звали Вульфнот – почему тогда не Вульфнотсон? Можно лишь предположить, что англосаксу не составило бы никакого труда выговорить это имя, а приятным побочным эффектом стало бы частичное опорожнение зубной кисты.
Годвинсоны и Годвинсоноотец (он же Гарольдфатер, он же Вульфнотсон) на протяжении всего правления Эдуарда пользовались очень большим влиянием, а земель у них всех, вместе взятых, было больше, чем у короля. Подобная ситуация была бы чуточку унизительной для короля даже в том случае, если бы эта авторитетная семейка не имела никакого отношения к ослеплению и гибели его брата. Но они имели к этому отношение, поэтому ситуация была крайне унизительной, а вскоре стала еще унизительнее, когда Эдуард был вынужден взять в жены одну из Годвинсонок.
В 1045 году Эдуард женился на дочери Годвина и сестре Гарольда по имени Эдита. Вряд ли это был брак по любви, но такова была реальность королевских браков на протяжении столетий. В данном же случае это, скорее всего, даже не было браком без ненависти – тем, к чему средневековым принцам и принцессам все же разрешалось стремиться. Ладно, допустим, что вам всего двенадцать, а вашему брачному партнеру шестьдесят два и вы говорите на разных языках, никогда прежде не встречались и при этом каким-то образом приходитесь друг другу родней, но ведь все равно можно оставаться в рамках приличий, верно? Вы можете вести себя как радушные соседи, каждый раз говорить друг другу «доброе утро» и иногда пытаться произвести на свет наследников – все это довольно необычно, но не обязательно ужасно: Маргарита Тереза Испанская, принцесса XVII века, которой по прихоти судьбы пришлось выйти замуж за собственного дядю, императора Священной Римской империи Леопольда I, ласково называла его «дядей» на протяжении всей их совместной жизни.
Вдобавок ко всей этой нервотрепке Эдуард отчаянно пытался перевезти в Англию некоторых своих закадычных приятелей-нормандцев и расставить их на руководящие должности, чтобы создать хоть какой-то противовес власти Годвинов (с этого момента я буду называть их именно так) и сделать окружающую обстановку хоть немного похожей на Нормандию – должно быть, он по ней скучал. Годвины от этого были вовсе не в восторге.
Сложившаяся щекотливая ситуация достигла своей кульминации в 1051 году, когда кентерберийские монахи выдвинули одного из родственников эрла Годвина на пост архиепископа. Эдуард не хотел об этом даже и слышать и вместо него назначил одного из своих нормандских фаворитов – Роберта Жюмьежского. В том же году Евстахий II Булонский – важная шишка из Северной Франции, женатый на сестре Эдуарда, а позже сражавшийся бок о бок с Вильгельмом в битве при Гастингсе (разумеется, на стороне нормандцев), – приехал в Англию и вместе со своей свитой спровоцировал некую (предположительно, весьма ожесточенную) стычку в Дувре, в результате которой около двадцати людей Евстахия погибли от рук местных жителей. Дувр находился в одном из графств Годвина, поэтому Эдуард воспользовался поводом и постарался раздуть дело.
Он приказал Годвину покарать горожан за их нападение на Евстахия и его спутников, а когда Годвин отказался, король обратился против него самого. Архиепископ Роберт обвинил Годвина в заговоре с целью убийства Эдуарда, как ранее он уже поступил с его братом Альфредом. Не знаю, хотел ли Роберт сказать, что Годвин был своего рода серийным убийцей братьев или же просто был кровожадным от природы и наметил короля своей очередной жертвой. Но похоже, что никто не стал придираться к аргументам, и у Годвинов под ногами внезапно загорелась земля. Все остальные крупные англосаксонские эрлы встали на сторону короля, Эдуард сослал Эдиту в монастырь, а остальные Годвины бежали.
За кого вы болеете в этой ситуации? Понимаю, что собственную позицию я выразил довольно ясно. Эрл Годвин кажется немного мерзавцем, но в Эдуарде есть что-то совершенно невыносимое, и это осталось в памяти поколений. Он такой показушник и лицемер! Я запросто могу представить его в соцсетях, где он выкладывает фотки самого себя за молитвой или претенциозно рассуждает об архитектурном стиле своего нового собора. Да, это всего лишь мои домыслы, но я не профессиональный историк, поэтому не обязан изображать нейтралитет.
На самом деле, кстати, – скажу я вам – историки, убеждающие себя и окружающих в собственной беспристрастности, коварно вводят нас в заблуждение, потому что они совершенно точно выбрали фаворита, даже если сами об этом не догадываются. Человек ничего не может с собой поделать. Мы поступаем так непроизвольно. У меня есть свой любимый глаз, один из двух. Я предпочитаю левый – я просто сильнее к нему привязан. Я ношу контактные линзы и сначала вставляю правую линзу, сохраняя при этом медицинское хладнокровие, а затем левую, и делаю это гораздо более доброжелательно. Мне кажется, что левый глаз – немного аутсайдер, но я на его стороне. В метафорическом смысле. Если же буквально, то это он на моей стороне. На моей правой стороне, если вы смотрите мне в лицо.
Стороны, которые мы здесь наблюдаем, вскоре превратятся во враждующие стороны на поле битвы при Гастингсе, где любимые нормандцы Эдуарда под предводительством его внучатого племянника Вильгельма сразятся с Гарольдом Годвинсоном. Возможно, это главная причина, по которой мне не нравится Эдуард: я не могу не болеть за Гарольда, когда вспоминаю битву при Гастингсе.
Годвины вскоре вернулись и стали еще могущественнее, чем прежде. Они рассеялись по Ирландии и Фландрии, но в 1052 году снова явились в Англию и собрали армию своих сторонников на юго-востоке. Как ни странно, сражения не последовало. На этот раз поддержки не нашлось у короля, и Годвинов восстановили на всех их постах, включая должность королевы Англии. Надо полагать, для нее это было не самое приятное возвращение. Вернуться к человеку, изгнавшему ее в монастырь после шести лет брака, в котором он отказывался исполнять свой супружеский долг. То еще удовольствие. Мне нравится думать, что она справлялась с ситуацией, прибегая к испепеляющему сарказму.
Эдуарду пришлось отправить своих нормандцев домой, в том числе Роберта Жюмьежского, которого в роли архиепископа Кентерберийского сменил англосаксонский прелат по имени Стиганд. Да, его на самом деле так звали. Мне кажется, что это имя наспех придумал какой-то изрядно подвыпивший водитель, которого остановила полиция. Особенно эта последняя буква «д», от которой просто разит ложью и пивной отрыжкой.
Попытка короля взять ситуацию под контроль провалилась. Именно в этот момент стадия препирательств с Годвинами сменилась раздачей всем и каждому намеков на возможность занять трон. Хотя в то время такие авансы наверняка многих раздражали, психологически это вполне объяснимо. Эдуард находился полностью под пятой Годвинов и был практически лишен реальной власти. У него на руках оставалось два неоспоримых козыря: он все еще король и у него нет детей. Так что теоретически он был вправе подарить трон кому угодно. Откровенно говоря, нельзя исключить, что он принялся раздавать людям обещания просто для того, чтобы привлечь к себе внимание и завязать разговор. Ему в любом случае не пришлось бы разбираться с последствиями.
Подробности того, кому и когда Эдуард предлагал трон, до нас не дошли. Отчасти это та самая мгла веков, но, помимо нее, были и другие виды мглы. Немало тумана было напущено нормандской династией, которая стремилась выглядеть в глазах потомков максимально легитимно. И в этот раз историю писали и редактировали победители (точнее, какие-то занудные умники, которым поручили ее писать, поскольку сами победители были для этого слишком брутальны и неграмотны). Похоже, в 1051 году, пока Годвины находились в изгнании, Эдуард действительно предложил трон герцогу Вильгельму Нормандскому. Более того, один из сыновей эрла и один из его внуков были отданы Вильгельму в заложники. Полагаю, смысл состоял в том, что позднее Годвин должен будет поддержать претензии герцога, но это не сработало, а в 1053 году Годвин так и так умер.
Затем, в 1056 году, Эдуард подмигнул своему единокровному племяннику Эдуарду Изгнаннику, пригласив его вернуться в Англию из Венгрии, куда того тайно вывезли еще младенцем, чтобы его не убили по приказу Кнута. Согласно правилам престолонаследия, которые сложились позже и которые нам знакомы, этот Эдуард должен был быть официальным наследником. Он был сыном Эдмунда Железнобокого и внуком Этельреда. Но вскоре после возвращения домой он умер, оставив пятилетнего сына Эдгара, которого всегда называли этелингом. Это англосаксонское слово означает примерно следующее: «принц королевской крови, являющийся вероятным кандидатом на престол, но отнюдь не столь безусловным, как официально объявленный наследник». То, что этим статусом обладало достаточно много людей – настолько, что для них даже понадобилось отдельное слово, – как раз и оказывалось главной причиной частого кровопролития.
Другим главным претендентом был Гарольд Годвинсон, эрл Уэссекса и самый могущественный человек в Англии после смерти своего отца. В январе 1066 года, лежа на смертном одре, Эдуард якобы завещал трон Гарольду. Главным сторонником именно этой версии событий был сам Гарольд, но нельзя исключить, что Эдуард действительно передал ему власть, – хотя бы потому, что авторы позднейших нормандских хроник, чьей главной целью было выставить Гарольда вероломным подонком, напрямую этот факт не оспаривают. Они пытаются доказать, что у Вильгельма было преимущественное право на престол и что Гарольд, приехав в 1064 году в Нормандию, клятвенно пообещал поддержать его в этом праве. Именно нарушение клятвы и вызванный этим Божий гнев стали причиной поражения Гарольда, так что власть по справедливости перешла к Вильгельму – вот на чем они делали упор.
Нам доподлинно не известно, какие обещания Гарольд давал Вильгельму – да и давал ли вообще. Вероятно, он действительно приезжал в Нормандию. Может быть, он хотел добиться освобождения заложников из числа Годвинов, которые по-прежнему находились в руках герцога, но мы не знаем обстоятельств, при которых могли быть принесены некие клятвы. Вероятно, на Гарольда каким-то образом удалось надавить, и в этом случае современный юрист назвал бы договор незаконным и, следовательно, необязательным к исполнению. С большей уверенностью можно предполагать, что у постели умиравшего Эдуарда собралось довольно много людей. Гарольд мог быть назван преемником только в их присутствии, и многие из них, скорее всего, не постеснялись бы открыто заявить, что этого не было, если бы этого не было на самом деле.
Честно говоря, к тому моменту у Эдуарда просто не было иного выбора, кроме как предложить корону Гарольду. Гарольд на тот момент – самый могущественный вельможа и фактический правитель королевства. Эдуард лежит в постели, то приходя в сознание, то вновь проваливаясь в забытье. Попробуй тут не предложить Гарольду узаконить свой статус – ведь это могло прервать поток сочувствия и процесс смены охлаждающих полотенец со стороны окружавших его годвиновских магнатов, а также согревающий массаж ступней от годвиновской королевы. С его-то артритными фалангами, находящимися во власти ее больших пальцев, – ему было не до упоминаний герцога Нормандского. Вместо этого 5 января 1066 года он умер.
Гарольд понимал, что есть и другие претенденты, которые могут попытаться ему помешать. Он добился, чтобы совет мудрецов незамедлительно утвердил завещание Эдуарда, и короновался уже на следующий день. Отпевание Эдуарда плавно перетекло в церемонию коронации. Труп даже не успел остыть. Должно быть, в ходе последовавшей попойки было сложно не ошибиться и выбрать правильный тост.