«Заключаем такой договор: онкология – не приговор». «На семейном решили совете: доктор А. – лучший врач на свете». «Никогда, никогда, никогда… не сдавайся». «Верить в выздоровление… необходимо». Интересно, кто придумывал все эти лозунги, развешанные по стенам приемной? Те, что в рифму, – тошнотворно слащавы, а те, что без рифмы, – многозначительно банальны, да еще с этими дурацкими многоточиями. И те и другие вызывают чувство неловкости. Это неуклюжий маркетинг нового эмигранта, тщетно пытающегося попасть в тон, не чувствующего местную эстетику, не понимающего психологию. Чем больше старается, тем хуже получается. Хочется, чтоб было просто и эффектно, а выходит как у тех назойливых зазывал, торгующих безделушками возле пирамид Гизы. Дешевка, дурновкусие. Удивительно: на родном языке человек может быть сколь угодно тонок и остроумен, обладать безупречным вкусом и чутьем на пошлость, но, перейдя на чужой, немедленно сесть в лужу, стать тем, от чего всю жизнь шарахался. Кто сочинял рекламные лозунги? Сам Тадрос Аттиа, «доктор А.», и сочинял, больше некому. Мне, выросшему в эмигрантской среде, эта приобретенная неуклюжесть знакома до боли. Как знакомы и невероятные сочетания, защитные механизмы эмиграции: несколько наигранная открытость сочетается с пугливой зашоренностью; неистовое желание вписаться в новый, незнакомый мир – с естественной потребностью держаться своих; а тяга к своим – с невозможностью с ними уживаться в этих новых условиях, где каждый борется за место под солнцем. В этом смысле все эмигрантские общины если не одинаковы, как счастливые семьи у Толстого, то уж точно похожи друг на друга. Есть и еще кое-что, в чем выходцы из бывшего Советского Союза схожи с эмигрантами из Египта и Ливана. До сравнительно недавнего времени подавляющее большинство «русских» в Америке были евреями, большинство американских египтян – коптами, большинство ливанцев – маронитами. Те, кто в своей стране всегда ощущал себя этнорелигиозным меньшинством, внезапно оказались большинством среди выходцев из той страны, оставаясь при этом одним из многочисленных меньшинств в американском плавильном котле. Таким образом, они волей-неволей (одни охотно, другие – нет) взяли на себя роль культурных представителей оставленной ими страны. Роль, которая до эмиграции, скорее всего, показалась бы им несуразной. Это именно то, что роднит двух нью-йоркских жителей, советского еврея и египетского копта.
Несмотря на нелепость саморекламы, расклеенной по стенам приемной, доктор А. – пример успешной интеграции. Он – завотделением лучевой терапии в большой нью-йоркской больнице, президент египетско-американского онкологического сообщества. В коптской общине он известен как подвижник и духовный наставник, его часто зовут выступать в качестве приглашенного спикера на церковных мероприятиях. Его жанр – нечто среднее между проповедью и лекцией, а темы – остросоциальные, не связанные с медициной, но подход медицинский: за внимательным диагностированием недуга следует назначение лечения. Лечение, впрочем, всегда одно и то же: слово Христово. Как бороться с сексуальными извращениями? Как защитить детей от порнографии? Как создать здоровую семью? Чем опасны компьютерные игры? Как помочь близким пережить травму? В чем смысл страдания? Все ответы можно найти в Священном Писании; Библия – медицинский справочник для врачевателя духа.
Впрочем, за пределами церкви Аттиа ссылается не только на Библию. «Велик великий, чьи великие велики», «Набирай на службу молодых, и будет любить тебя столица». Эти изречения я услышал от него, когда он предлагал мне работу у себя в отделении. Поначалу я подумал, что эти афористичные наставления – тоже из Библии. Но нет, на сей раз доктор А. цитировал «Поучение гераклеопольского царя своему сыну Мерикаре». Как-никак египетские копты – прямые потомки древних египтян.
По правде сказать, неожиданная перспектива трудоустройства в отделении у Аттиа меня озадачила. Больница хорошая, но на кой черт я им нужен? Ведь все остальные врачи, работавшие под его началом, были выпускниками Каирского университета. Более того, хотя Аттиа занимал должность начальника, он был чуть ли не самым молодым врачом в отделении. То ли он, вопреки провозглашенному им девизу «Набирай на службу молодых», до сих пор нанимал только старших, предпочитая окружать себя учителями, а не учениками (вот он, секрет вечной молодости!), то ли это они наняли его, своего ученика, в качестве главного, так как он лучше них владел английским, умел общаться с местной клиентурой и вообще подходил на роль «лица отделения». Так или иначе, тридцатипятилетний врач русско-еврейского происхождения явно выглядел бы здесь белой вороной. Но, может быть, ровно в этом и заключался расчет: своеобразная попытка вписаться в повсеместную повестку инклюзивности. Я же в ту пору как раз писал «Нью-йоркский обход», и «египетское» отделение отлично укладывалось в общую парадигму книги. Но устраиваться на работу только ради того, чтобы добавить еще одну главу к книге, – это уже чересчур. Словом, я сомневался.
Отцом-основателем отделения был доктор Хосни Рафла – улыбчивый старичок с палочкой, в очках на шнурке, вечно сползавших на крючковатый нос. Он слыл гуру по части брахитерапии. Говорили, что в восьмидесятых годах он первым в Каире стал использовать радиоизотопы для лечения гинекологических опухолей и прославился на весь Египет. Я застал его в роли свадебного генерала: к тому моменту он давно уже не принимал пациентов, зато продолжал принимать живое участие в консилиумах, где предлагал самые неожиданные и неоправданные клинические решения. Иногда казалось, что это чистой воды эпатаж. Ведь не мог же он всерьез верить, что предложенное им решение может сработать! «Скажите, доктор Рафла, а разве есть данные, подтверждающие эффективность такого подхода?» – осторожно спрашивал Аттиа. И Рафла, который не очень дружил с доказательной медициной, обиженно поджимал губу: «Конечно, есть, доктор Аттиа, конечно, данные есть. В последнем номере „Ланцета“ была большая статья, да-да. Не понимаю, как вы все могли ее пропустить». Я как прилежный ученик принимался рыться в «Ланцете» в тщетных поисках означенного исследования, пока мне не объяснили, что «статья в „Ланцете“» у Рафлы – фигура речи. Были и другие причуды: например, наставления ординаторам, как правильно проводить процедуру брахитерапии для гинекологических опухолей: только сидя, потому что этого якобы требуют правила приличия. «Стоя женщину оперирует хам, а истинный джентльмен – только сидя». Тогда это все то смешило, то раздражало, а сейчас вспоминается с грустью и даже нежностью, потому что Рафлы давно уже нет в живых.
Следующим по старшинству шел щеголевато-галантный Самир Селим, высокий человек с вытянутым, как у Пастернака, лицом, холеный и одетый с иголочки, похожий скорее на политика, чем на врача. Его жена Сана занимала странную, чуть ли не специально для нее созданную должность: внеконфессиональный священнослужитель. Что именно это значит, никто толком не понимал, но, во всяком случае, сложа руки она не сидела – принимала участие во всем и всегда, выполняя функции социального работника, психотерапевта и воспитателя молодежи. Несколько раз мы с ней подолгу беседовали «за жизнь», и во время этих бесед она интересно и подробно рассказывала про каирскую интеллигенцию, из которой вышла. Дочь Самира и Саны проходила хирургическую интернатуру параллельно со мной. Она была исключительно мила, но все ординаторы знали, что она имеет обыкновение спать сном младенца во время ночных дежурств и на нее нельзя положиться.
Затем – Бахаа Челеби. Он нравился мне больше всех: исключительная эрудированность сочеталась в нем со светскостью, так что с ним можно было часами болтать о чем угодно, и чем успешнее он располагал тебя к себе, тем больше ты сам ему нравился. Во время разговора он непрерывно дрыгал ногами, но мне, которого всегда раздражают подобные нервные привычки, это почему-то совсем не мешало. На прощание мы всегда обнимались и договаривались сходить вместе на ужин в районе Квинса, известном как «маленький Египет», – да так и не сходили. Еще был профессор Мунзер Мухтар с несколько хищной улыбкой и взглядом исподлобья – я инстинктивно держался от него подальше, хотя он всегда был сама любезность. В Египте он был хирургом и, переквалифицировавшись в онкологи-радиотерапевты, продолжал творить хирургические чудеса в области брахитерапии: вживлял радиоизотопы в опухоли головы и шеи, желчных протоков и так далее.
И наконец, колоритный персонаж по имени Магди Абдель, работавший одновременно в радиотерапии и нейрохирургии. Посредственный нейрохирург и вообще сомнительный тип, сколотивший огромное состояние на купле-продаже недвижимости, он все время подкатывал к медсестрам, предлагал им махнуть с ним на выходные в Марокко или Париж, а когда получал отказ, обращался с тем же предложением к своему единственному другу, радиологу Давиду Шапиро, тоже скользкому типу. Он, Магди, был очевидным проходимцем, но каким-то очень одиноким проходимцем. Мне его всегда было жалко.
Помимо работы в больничном отделении, у этих шестерых была совместная частная практика. Во многих странах мира это обычное дело: утром врач «отбывает повинность» в государственном госпитале, а во второй половине дня зарабатывает деньги в частной клинике. Но в Америке такое практически неслыханно. Тем не менее им каким-то чудом удавалось «проходить под радаром», и в этом смысле они опять-таки напоминали советских эмигрантов: кажется, предприниматели с Брайтон-Бич тоже умудряются с завидной легкостью прокручивать дела, за которые других давно бы уже взяли с поличным. И снова несколько неуклюжая самореклама, но в гораздо более развернутом виде. Вводный текст на веб-странице их частной клиники выглядел так:
«Когда мы, шестеро коллег и друзей, решили обмозговать текущую ситуацию в медицине, вокруг нас, как звезды, вспыхивали новые технологические открытия. Но найдется ли им применение в клинической практике, оставалось неясным. Коммерческий сектор был полон обещаний и надежд, но немногим среди них суждено было сбыться. Одни хвастались идеальным местоположением, другие – новейшим оборудованием, третьи – квалифицированным и преданным своему делу медперсоналом. Но никто из них не мог похвастаться и тем, и другим, и третьим. Нам хотелось бы отметить не только тех, кто помогал нам встать на ноги, но и тех, кто оказался нашими врагами. И тем и другим мы говорим спасибо и желаем успехов. По нашему мнению, ничто не может скрасить день врача-онколога так, как взгляд утешения и надежды в глазах пациента. Знания – это то, что помогает всем нам достичь своей цели. Этот сайт расскажет вам о лучших методах лечения рака с использованием новейших технологий. Мы надеемся, что наши недруги чему-то научатся, а наши друзья будут и впредь помогать нам своими пожертвованиями, как подобает добрым соседям, из которых состоит любая процветающая деревня».
Текст, прямо скажем, диковатый. Но может быть, это просто наглядный пример культурных различий? Может, на другом языке и в другом контексте он воспринимался бы совершенно иначе – пропущенные звенья казались бы самоочевидными, а цветистость и странные высказывания про друзей, врагов и деревню – чем-то вполне стандартным? Если так, тогда вообще непонятно, что мне делать в этом отделении, – слишком уж велика разница в менталитете. С другой стороны, мало что в этой жизни увлекает меня больше, чем возможность погружения в совершенно чужую культуру. К тому же многие культурные различия преодолеваются сами собой, когда вы заняты общим делом, завязанным на вопросах жизни и смерти. Эта работа как ничто другое сближает и уравнивает людей из разных миров.
Накануне знакомства с доктором А. я и сам побывал в Египте. Вместе с другом и напарником по ординатуре Прашантом заехал в Каир по пути в Эфиопию – и попал в самое пекло. Чрезвычайное положение, кровавые стычки оппозиционеров с «мусульманскими братьями» на площади Тахрир. Заброшенные пирамиды Гизы (кажется, во всей стране – ни одного туриста кроме нас). «Гляди, Прашант, эти пирамиды строили мои предки!» – «То-то я смотрю, кирпичи все криво уложены», – предсказуемо сострил Прашант.
После Каирского военного переворота 2013 года, когда сторонники и противники Мурси крушили все подряд вплоть до древнеегипетских памятников, в интернете ходил мем: «Израильское правительство официально заявляет, что народ Израиля отказывается заново строить пирамиды Гизы в случае их разгрома». На всякий случай я решил не пересказывать эту шутку доктору А., хотя он бы, скорее всего, не обиделся. Несмотря на все лозунги, цитаты и назидательные речи за кафедрой, в обычном общении он был достаточно легок.
«Ну, у нас в отделении, к счастью, ни революций, ни войн не бывает, все живут в мире и согласии», – заверил он, когда я рассказал ему, что недавно был в Египте и застал там революцию. Но пока я решал, стоит ли мне принять предложение доктора А., у них в больнице произошел самый настоящий переворот – из тех, что в мире бизнеса эвфемистично называют «слияниями и поглощениями». Один онкологический центр проглотил другой, и завотделением Тадрос Аттиа внезапно оказался в подчиненных у деспотичной итальянки Федерики Галетти. Вопрос с моим наймом отпал сам собой. Вскоре я устроился в Рокриверский госпиталь, где этническое большинство в отделении лучевой терапии на тот момент составляли корейцы. А семь лет спустя мы наняли на работу Джона Аттиа, старшего сына доктора А., и круг замкнулся. К тому моменту наше отделение уже не было «Сеулом-на-Гудзоне», как и отделение Тадроса Аттиа давно перестало быть «Маленьким Египтом». Старая гвардия выходит на пенсию, и сами этнические анклавы Нью-Йорка понемногу уходят в прошлое. Теперь со мной работают те, кто, как и я, попал в Америку в раннем возрасте и по-английски говорит без акцента. Все они – греки, поляки, корейцы, китайцы, индийцы, египтяне – в сущности, американцы.
В том, что остается у поколения next от доамериканской идентичности, центральное место занимает кухня. Даже для моих детей, никогда не бывавших на одной шестой, самая привычная и любимая еда – это борщ, пельмени, хачапури и шашлыки. А Джон Аттиа и его жена Кристина предпочитают фуль, молохею, мусаку, момбар, кошари, махши и хававши[49]. Знают правильные места. «Встречаемся завтра в семь вечера у Гора».
Какой еще Гор? Не Эл и не Геннадий. Речь о кафе «Гор», названном в честь древнеегипетского бога с соколиной головой. Посетителей приветствует его статуя в человеческий рост. Хозяин кафе – Мустафа, энергичный старик в хипстерском берете. Среди нью-йоркских фуди он – легендарная личность, в свое время Энтони Бурден и Эндрю Циммерн показывали его кафе в своих шоу. Он угощал их коронными блюдами из бараньих субпродуктов, сопровождая каждое блюдо какой-нибудь байкой или в меру остроумным комментарием. Бурден и Циммерн на все лады расхваливали кулинарные таланты Мустафы. Повторяли, что таких вкусных почек, щечек, мозгов, печенки и зобной железы никогда не едали. Хочется попробовать. «Можно и нам всего того же?» Нет, того же нельзя. Меню кафе меняется изо дня в день. Посетители узнают о выборе блюд уже на месте. Цены – тоже сюрприз: никакого прейскуранта нет, просто в конце трапезы Мустафа называет от балды какую-нибудь сумму. «С вас… ну, скажем, сто двадцать долларов». Никто с ним не спорит, ведь за тем и пришли: непредсказуемое меню и взятые с потолка цены – его конек. Зал от кухни отделяет только занавеска, да и та никогда не бывает задернута. Поэтому вы можете наблюдать за приготовлением заказанных вами блюд от начала и до конца, заодно попивая принесенное вами вино (у кафе нет лицензии на продажу спиртного, нужно приносить с собой) и непринужденно болтая с хозяином (то ли он развлекает вас беседой, то ли вы его).
– Сегодня у меня есть домашний хумус, фуль медамес, баранья голяшка в гранатовом соусе, фаршированные голуби, бешамель и молохея с кроликом, – сообщает хозяин, он же шеф-повар и официант.
Как он один со всем справляется, ума не приложу. Конечно, обслуживать сразу много клиентов ему не приходится, так как в кафе всего пять столиков. Но и этого достаточно, тем более что готовит он вдумчиво, неторопливо. На быстрое обслуживание не надейтесь. С теми, кого он видит впервые, Мустафа бывает не слишком приветлив, а если устал или не в духе, может и нагрубить. Он обидчив, вспыльчив, непредсказуем, как его меню. Зато когда он в хорошем настроении, Мустафа – само радушие, особенно по отношению к завсегдатаям вроде Джона и Кристины. Я с ними, так что ко мне он тоже вроде бы расположен. Спрашиваю его про название кафе, силюсь припомнить что-то из школьных познаний в области древнеегипетской мифологии. Он охотно поддерживает эту беседу.
Гор – сын Исиды и Осириса, олицетворение человеческой мысли и царской власти. Те, кому интересно узнать больше, могут ознакомиться с копиями папирусов, украшающих стены кафе. На них Осирис, сын Геба, женится на своей сестре Исиде, и та рожает сына. Гор рождается со слабыми ногами, Осирису приходится долго учить сына ходить. На двадцать восьмом году жизни Осириса убивает его брат Сет. Исида находит сундук с телом Осириса в Библосе, воскрешает его, но Осирис отказывается снова жить на Земле и уходит править Западной страной. Гор посвящает себя мести за отца, он изображен в виде одноглазого ребенка, сидящего внутри лотоса. Второй глаз он пожертвовал ради спасения своего отца Осириса. Гор размыкает мертвому Осирису уста и дает ему поглотить свое око (символ творения), после чего Осирис воскресает. Отныне Осирис – судья в Царстве мертвых и одновременно бог плодородия, умирающий каждую зиму и воскресающий по весне. Гор же, вечно пребывающий на Земле во имя борьбы со злом, имеет двойственную природу: бог и человек, великий Гор-ур, соколиное сердце Птаха, и Гор-пакрат, слабоногий ребенок. Гор-пакрат – сын Осириса, а Гор-ур – метафизический отец Осириса, давший последнему жизнь через око. Гор пришел в этот мир, чтобы спасти пораженное смертью человечество в лице Осириса. И каждый, кто заботится об отце и живет по законам богини истины Маат, при жизни становится Гором, а после смерти – Осирисом. Ибо человек – живая статуя божества.
– Это доказывает, что древние египтяне предвидели пришествие Христа, – говорит Мустафа. – Все сходится: богочеловек, отец и сын… Индийская религия, между прочим, тоже вся – от нас. И евреи – тоже. У евреев даже фамилия такая есть: Горовиц. Тот, кто поклоняется Гору.
– По-моему, у этой фамилии совсем другое происхождение, – осторожно замечаю я и тут же жалею о сказанном. Мустафа бросает на меня презрительный взгляд. – А расскажите, пожалуйста, о связи с индуизмом, – быстро добавляю я.
И он благосклонно отвечает, хотя смотрит уже не на меня, а на Джона, как будто обращается теперь только к нему. О связи с индуизмом? Вот, пожалуйста: Осирис – творение – соединяет небо с землей, а Сет – разрушение – разделяет. Значит, Осирис – это Брахма, а Сет – Шива, и они должны пребывать в равновесии. Без разрушения невозможно творение, без смерти – жизнь. Символ творения – глаз, то есть созерцание, совсем как у индусов. Нун – вседержитель, то есть Вишну. Кроме того, есть воплощения, то есть аватары. Птах – акт, деяние. Атум – материя, полнота мира. Септепи – сотворение времени. Гор – сердце Птаха. Птах и Ра – две природы человека. Ху – творящее слово, создатель мира, находящийся за пределами сознания. Тот – бог письма, он читает Книгу жизни в инобытии и помогает Гору в борьбе с Сетом. Гор – мысль, а Тот – речь.
В египетской мифологии между Гором и Тотом нет прямого родства, зато на улице Стейнвей они – кафе-побратимы. Кафе «Тот» находится через дорогу от «Гора», и владеет им Али, младший брат Мустафы. Там тоже всего несколько столиков, но интерьер еще причудливей, чем в «Горе». Все тесное пространство кафе захламлено пыльными вещами и вещицами, как если бы весь товар с какого-нибудь блошиного рынка запихнули в один огромный мешок, а затем вывалили содержимое этого мешка здесь прямо посреди комнаты или разложили и расставили в неочевидном порядке, так что получилась трехмерная скульптурная композиция в духе тех безумных коллажей из подручных материалов, которые делал Параджанов. Сам Али куда менее экспансивен, чем его брат, но, кажется, не менее эксцентричен.
– Что у вас есть из субпродуктов? – со знанием дела осведомляется Джон.
– Сегодня – язык, печенка по-александрийски и бараньи яички, – с лукавым прищуром отвечает Али. – Едите такое?
– Мы все едим, – говорит Джон, – кроме фесиха.
Фесих – демаркационная линия, граница их египетской идентичности. Впрочем, и египтяне, живущие в Египте, далеко не все жалуют это блюдо. В каком-то смысле это квинтэссенция не просто Египта, а именно Древнего Египта – того, что осталось от его ритуалов и церемоний. Это блюдо описано еще у Плутарха: серую кефаль сушат на солнце, солят и квасят в течение долгого времени, пока не получится зловонный деликатес из той же серии, что шведский сюрстрёмминг, исландский хакарл, корейский хонгеохэ и эскимосская тепа. Блюда из ферментированной рыбы – не для слабонервных. К тому же, если фесих неправильно приготовить, в нем могут расплодиться смертоносные бактерии ботулизма. В этом смысле древнеегипетский деликатес сродни японскому фугу и чукотскому копальхену: пища, которая может убить. Каждый год в Египте от неправильного фесиха умирает несколько гурманов. Тем не менее спрос на это странное яство не ослабевает. В Древнем Египте фесих был связан с культом Осириса, а сейчас ассоциируется с весенним праздником Шам Эль-Нессимом, наследующим древнеегипетскому празднику начала сезона шему[50]. В этот день копты устраивают пикники на берегах Нила и лакомятся излюбленным блюдом своих далеких предков.
Итак, при слове «фесих» на лицах Джона и Кристины выражается смесь отвращения и испуга. Я – другое дело, я пробовал и сюрстрёмминг, и хакарл, и хонгеохэ, и тепу, и фугу. По части странной еды я мог бы потягаться с самим Эндрю Циммерном[51]. Фесих – последнее в списке национальных блюд из ферментированной рыбы, рядом с которым у меня еще не проставлена галочка. Несите эту гадость сюда, я готов дегустировать за всю компанию!
– Может, вы и миш хотите попробовать? – предлагает Али, с любопытством глядя на меня.
Я энергично киваю. Миш – еще одно блюдо, дошедшее до нас со времен фараонов. Жидкий козий сыр кораллового цвета, изготавливаемый путем брожения в течение нескольких лет. Остатки миша были найдены в гробнице одного из фараонов Первой династии (около 3200 года до н. э.). На вкус этот сыр очень солон и вяжет до такой степени, что весь рот немеет. Чтобы приглушить эту резкость, его принято смешивать со свежими помидорами, перцем, лимоном, оливковым маслом и вдобавок заедать арбузом.
– Да-да, и миш тоже.
– Хорошо, – соглашается Али, – но в помещении все это пробовать нельзя, слишком сильный запах, вы меня лишите клиентуры на неделю вперед. Лучше пройдемте на задний двор.
Хакарл и хонгеохэ полюбить трудно из-за аммиачности, а сюрстрёмминг – самое отвратительное из всех странных блюд, какие мне когда-либо приходилось пробовать. Фесих же есть можно, и даже с удовольствием: на вкус это – селедка, очень нежная, с дополнительной вонючестью, но вонючесть по-своему приятная, напоминающая вьетнамский соус из анчоусов. Что-то в этом есть очень древнее, рудиментарное. Ведь недаром и у древних римлян с финикийцами был гарум, а у ассирийцев – сикку, жидкая приправа из ферментированных кузнечиков. Все это – «умами» в чистом виде. Не просто съедобно, а даже на удивление вкусно… Но запах, запах! Он липнет ко всему, передается воздушно-капельным способом, как какая-нибудь тропическая зараза, не выветривается, а, наоборот, со временем делается все резче.
Когда мы вернулись с дегустации на заднем дворе, я обратил внимание на фотографии, расклеенные по стенам. На одной из них Али был запечатлен в обнимку с братом Мустафой и Энтони Бурденом. А на другой я неожиданно узнал… Тадроса Аттиа!
– Джон, смотри, это же твой отец!
– Где? Кто? – отозвался вместо Джона сам хозяин заведения. – А, это? Это – мой доктор, он спас мне жизнь. Вылечил от рака простаты. Уже лет десять как. Как там у него было? «Заключаем такой договор: онкология – не приговор». «На семейном решили совете: доктор А. – лучший врач на свете». Это у него на стене были такие надписи. Здорово придумано, правда? Каждый день, сидя в приемной в ожидании сеанса, я читал эти надписи, и мне становилось спокойно.