В Нью-Джерси, в городке Уэйн, есть архитектурная достопримечательность, выделяющаяся на фоне привычных фасадов пригородной Америки: длинное многочастное здание из светлого кирпича, с темными арочными окнами, напоминающее средневековую крепость с куртиной и бастионами. Не здание даже, а целый архитектурный комплекс смежных построек, одну из которых покрывает яйцевидный купол, увенчанный мусульманским полумесяцем. Ратуша? Мечеть? Медресе? И то, и другое, и третье, и много чего еще, вплоть до танцевальной студии. Все вместе называется Черкесская благотворительная ассоциация. Кажется, большинство жителей Уэйна не подозревают ни о существовании этой организации, ни о том, что у них под боком находится одна из самых больших черкесских общин в Америке: порядка пяти тысяч человек. Первые черкесские эмигранты прибыли сюда из Османской империи в середине XIX века. Опасаясь дискриминации мусульман, они выдавали себя за армян (так и я за последнее время несколько раз представлялся армянином во избежание лишних вопросов). Затем было еще несколько волн – из Турции, из Сирии, из Иордании. Вот уже несколько веков черкесы – народ диаспоры. Нация, большинство представителей которой живет за пределами своей исторической родины и при этом каким-то образом умудряется сохранять язык и традиции. Эта тема интересует меня все больше. В современном мире очевидные «нации диаспоры» – евреи, армяне, ассирийцы. И, как выяснилось, черкесы. Все они нашли приют в Нью-Йорке и его окрестностях: черкесы – в Уэйне, ассирийцы – в Йонкерсе, ортодоксальные евреи – в Лейквуде, Манси и Боро-Парке (чуть ли не последние общины на свете, где основной язык общения – идиш!). При всех культурных различиях эти анклавы, населенные народами диаспор, удивительно похожи друг на друга своими способами адаптации, тем, как они вписываются и не вписываются в окружающую их жизнь.

Вот и штаб-квартира Черкесской благотворительной ассоциации сразу напомнила мне один из тех Центров еврейской общины («джэйсиси», «джуйка»[52]), в которых мы часто бывали, когда только приехали в Америку. В свое время эти «джуйки», выполняющие функции райклуба, ДК и Дворца пионеров, были обязательной частью жизни всех новоприбывших из СССР. А в черкесскую «джуйку» меня занесло почти случайно: как-то вечером я читал в телефоне про историю черкесской диаспоры, а наутро хитроумный интернет подсунул мне рекламу культурного мероприятия по принципу «на ловца и зверь бежит». «Черкесская благотворительная ассоциация приглашает всех на незабываемый вечер халивы и джэгу… Не пропустите!» Впечатав непонятные слова в поисковик, я узнал, что джэгу – традиционные черкесские танцы, а халива – традиционное блюдо, что-то вроде чебуреков, но с начинкой из адыгейского сыра или из картофеля. Стало быть, вечер черкесской кухни и танцев. Готовь халиву, а не холивар. Звучит заманчиво. Тем более что мои дорогие друзья Боря Лейви с Лизой Айзенберг и Гриша с Ирой Стариковские все обитают в Нью-Джерси, неподалеку от этого самого Уэйна. Я обзвонил их и предложил наведаться на черкесский праздник.

Я представлял себе смотр художественной самодеятельности в актовом зале, а в предбаннике – буфет, где продаются эти самые чебуреки и какие-нибудь поделки. То есть нечто вроде персидских «елок» в преддверье Навруза, на которые несколько раз таскал нас Мехди. Но все было совершенно иначе. Ни зрительного зала, ни буфета с розничной торговлей народными промыслами. Вместо этого – круглые банкетные столы с белой скатертью, праздник для своих. Как будто попал на чужую свадьбу или бар-мицву. Оглядевшись, мы попятились было к выходу, но кто-то из устроителей, заметив нас и поняв наше замешательство, тотчас проявил гостеприимство: нам налили чаю, усадили за отдельный стол, поставили перед нами два блюда с халивой, после чего тактично оставили нас в покое. Тем временем тамада взял в руки микрофон и произнес речь – сначала по-черкесски, затем по-английски. В своей речи он чествовал гостей, приехавших отовсюду, даже из других штатов (такой-то прилетел на этот праздник аж из Калифорнии), и отмечал важность подобных мероприятий для поддержания духа единства и сплоченности всех черкесов. Гостей собралось действительно много – человек двести, а то и больше. Всех возрастов и всех мастей, от жгучих брюнетов до голубоглазых и русоволосых, но по всем как-то видно, что они – одного и того же происхождения. Кажется, большинство из них – эмигранты в первом поколении, по-видимому с Ближнего Востока; выходцы из России если и есть, то их совсем мало. Половина женщин – в хиджабе, другая половина – без. Кто-то из стариков – в традиционных папахах; танцоры – тоже все в папахах, бешметах и черкесках. По стенам зала развешаны адыгские флаги (три скрещенных стрелы и двенадцать золотых звезд на зеленом фоне), какие-то грамоты, непонятные надписи на смеси кириллицы и арабской вязи, кинжалы, а под одним из флагов – рог для вина, точь-в-точь как те, что продаются в Тбилиси на Сухом мосту (непременный подарок для начальства). Сам банкетный зал находится на втором этаже здания, а на первом – игровая комната для детей и «социальный клуб», где старики режутся в нарды. «Чебуреки неплохие, но не выдающиеся», – вынес вердикт Боря. Мы с Лизой согласились.

Разумеется, мы избалованы жизнью в Нью-Йорке, где при желании можно найти любую экзотику, даже такую, о какой средний американец никогда не слыхал. На Кони-Айленд-авеню есть палатка, где продают татарский эчпочмак, зур бэлиш и губадию[53]. В брайтонском кафе «Цоб-цобе» лепят дагестанские курзе[54]. В соседнем кафе, чья хозяйка Муминат родом из Избербаша, кормят даргинским хинкалом и кашей из кураги с урбечем[55], а заодно – альтернативной версией истории переселения народов Северного Кавказа («Ну, это все Сталин, вы же знаете, он евреем был, вот и решил отобрать у кавказцев земли, чтобы отдать их своим, евреям…»). А если вы соскучились по настоящим осетинским пирогам, тем самым, которые, по верованиям осетин, нельзя крутить[56], а резать разрешается только по диагонали, есть Алан – у него можно заказать и картофджин, и цахараджин, и фиджин[57]. Он живет в Северной Каролине, где они с женой организовали кустарное производство осетинских пирогов и молочных продуктов. Раз в месяц он приезжает в Нью-Йорк, а в остальное время колесит по Америке в своем авторефрижераторе, собственноручно развозя заказы по тридцати из пятидесяти штатов. Человек с богатым прошлым, он служил в советских войсках в Германии, был аудитором и столяром-краснодеревщиком во Владикавказе, а теперь отвечает за аутентичную осетинскую кухню в Америке. Удивительно. Не исключено, что где-нибудь, на другой ферме в Северной Каролине или на задворках Южного Бруклина, сейчас стряпают и балкарские хычины, и дагестанские чуду, и карачаевские береки, и вайнахский чепалгаш[58] – бесконечные варианты кулинарной тоски по дому. И уж если речь зашла о народах с трагической историей, полной гонений и переселений, нельзя не упомянуть и пять тысяч уйгуров, живущих в Нью-Йорке и окрестностях. В последние годы уйгурские лагманные растут как грибы по всему Бруклину и Квинсу. А недавно я побывал на якутском празднике Ысыах, который уже третий год проводят в одном из нью-йоркских парков в день летнего солнцестояния. Проводят, надо заметить, по всем правилам: мужские и женские сэргэ с украшениями в виде журавля и саранки, белые платья и бастынга, хомус и кырыымпа, хапсагай и осуохай, благословение айыы и рецитация отрывков из «Олонхо»[59], окропление огня кумысом и большой пикник на траве с саламатом, кёрчехом[60] и прочими традиционными яствами. В 2006-м, почти двадцать лет назад, я видел все это в Якутии, а теперь – в Нью-Йорке. Хорошо, что, несмотря на все кордоны и угрозы депортации, это все еще можно – проехать несколько остановок на метро и оказаться в совершенно другой части мира, увидеть нечто столь непредставимое, как Саха на Гудзоне.

Иначе говоря, черкесскими жареными пирожками нас не удивить. Но для меня эти чебуреки с адыгейским сыром неожиданно сыграли роль печенья мадлен: я вспомнил, что уже пробовал их много лет назад в гостях у университетского приятеля Аслана. Того самого, чье просроченное удостоверение я успешно предъявлял при входе в местные бары и клубы, пока мне не исполнился двадцать один год – питейный возраст в Америке. Аслан был меня на два года старше, а внешне мы и впрямь были похожи – оба чернявые, бровастые, так что у вышибал вопросов не возникало. Оно и немудрено: меня ведь всю жизнь принимали за кавказца. Правда, не за черкеса, а за грузина или армянина. Про черкесов же я, пока не познакомился с Асланом, знал только, что это одна из малочисленных народностей Северного Кавказа. Карачаево-Черкесия, Кабардино-Балкария, Чечено-Ингушетия – все эти названия советских автономных республик сливались в одно смутное географическое пятно. В детстве я отдыхал с родителями в Адыгее – запомнил горы, адыгейский сыр, оказавшийся творогом, и адыгейскую соль, которую мама привезла в Москву в качестве отпускного трофея, а про самих адыгейцев – шовинистскую реплику папиного друга, с чьей семьей мы вместе отдыхали: «Адыгейцы? Да они же совсем дикие!» Но о том, что «дикие» адыгейцы и черкесы – один народ, я тоже не догадывался до знакомства с Асланом на первом курсе Университета Баффало.

Это уже потом я узнал, что адыги – не малочисленная народность, а многомиллионная нация, но девяносто процентов этой нации составляет диаспора, то есть те, кто никогда не бывал на исторической родине. Принудительное выселение адыгов в Османскую империю началось еще при Екатерине и достигло своего апогея при Александре II в последние годы Кавказской войны. В результате этнических чисток в те годы погибло до полутора миллионов черкесов. Сохранились свидетельства массового насилия над черкесскими женщинами и даже медицинских экспериментов на представителях «низшей расы». Все это осталось в исторической памяти народа как «цыцэкун» – слово, которым адыги обозначают свою национальную трагедию. Но для окружающего мира, по которому они рассеялись, их история покрыта мраком. Если про Холокост знают все, а про геноцид армян все или почти все слыхали хотя бы краем уха, то черкесский геноцид – не на слуху. Согласно американскому историку Уолтеру Ричмонду, это один из самых малоупоминаемых геноцидов в новейшей истории человечества. Но в наши дни, когда слово «геноцид» употребляется в основном в связи с войной в Газе, оказывается, что само определение этого слова требует уточнения и, возможно, расширения. При желании сюда можно отнести все известные случаи массовых жертв среди мирного населения в ходе военных действий или даже такие события, как убийство шестидесяти индейцев-осейджей в штате Оклахома, организованное местным нефтедобытчиком Уильямом Хэйлом. Новый список геноцидов, выложенный в Википедии с предуведомлением «это еще не все», кажется бесконечным, и в этом бессмысленном всеобъемлющем списке, как в братской могиле, погребены шесть миллионов евреев, полтора миллиона цыган, миллион армян, полтора миллиона черкесов.

Все эти трагические подробности черкесской истории я узнал не от Аслана, а много позже, когда познакомился с американскими черкесами, никогда не бывавшими на Кавказе, и, задавшись наивным вопросом об их происхождении, залез в интернет и стал читать. Аслан же был, как и я, родом из советского детства, и мы говорили с ним на одном языке. Вероятно, он и сам не знал многого – так же как я, например, не знал, что мой дедушка прошел через сталинский ГУЛАГ. Я даже не знаю, говорил ли мой приятель по-черкесски, но помню, что он гордился своим происхождением, называл себя «горским мальчиком» и уверял, что его, как настоящего горца, не берут никакие болезни. «Вот только желудок у меня слабоват, ничего не признает, кроме домашней пищи». Мне было любопытно, что является для него домашней пищей. Воображение рисовало сцены вроде той, которой открывается «Хаджи-Мурат»: «Жена Садо несла низкий круглый столик, на котором были чай, пильгиши, блины в масле, сыр, чурек – тонко раскатанный хлеб – и мед. Девочка несла таз, кумган и полотенце». То, что у Толстого речь шла не о черкесах, а об аварцах и чеченцах, не имело значения – в то время я не слишком вникал в эти тонкости. Но «Хаджи-Мурата» любил, как люблю до сих пор.

Стоит хоть немного углубиться в историю, и уже невозможно оторваться, столько всплывает интересного – не только трагического. Про шапсугов, абадзехов и убыхов (в прошлом могущественные адыгские народы, ныне почти исчезнувшие). Про убыхский язык, один из самых уникальных языков на Земле с точки зрения фонетики: 84 согласных звука и всего два гласных! И про нартский эпос, и про адыгский морально-нравственный кодекс, и про сложную религиозно-философскую систему под названием «хабзеизм», сохранившуюся по сей день, несмотря на исламизацию.

Но все это, как уже сказано, я узнал потом, а во времена университетской дружбы с Асланом я больше интересовался его двоюродной сестрой Жанной. Однажды она пригласила меня к себе в гости, но, как только я появился на пороге, ее отец, решив, что гость пришел к нему, а не к дочери, тут же прогнал ее на кухню, чтобы не мешала мужской беседе. Я попытался было возразить, что я пришел как раз в гости к Жанне и был бы рад, если бы она тоже с нами посидела, а не возилась на кухне. Но глава семьи ничего не хотел слышать: «Чтобы с нами посидела? Зачем? Она плохой собеседник. Зато готовит хорошо. Ты когда-нибудь пробовал нашу еду? А? Щипс пробовал? А? Знаешь, что это такое? Жанна, приготовь нам гедлибже! И коньяку нам принеси срочно! Понимаешь, у меня тут жена и три дочери, это значит, я окружен одними женщинами, это же свихнуться можно! Совершенно не с кем поговорить!»

Там я впервые попробовал блюда черкесской кухни: гедлибже, джешлибже, лягур щипс. Жанна, к которой я пришел в гости, провела весь день на кухне, а ее отец развлекал меня светскими беседами, из которых я узнал, что Фазиль Искандер был евреем. Я снова попытался возразить: насколько мне известно, он – наполовину перс, наполовину абхаз. Но отец Жанны снова не захотел ничего слышать и продолжал сокрушаться: «Нет, я, конечно, не против евреев, но Фазиль! Искандер! У меня же на полке его трехтомник стоит! И тут я узнаю такое…» Я мечтал уйти от этой беседы на кухню, где я мог бы пригодиться в качестве поваренка и выведать рецепты национальных блюд. Но уйти никак было нельзя.

Блюда же оказались феноменально вкусными. Гедлибже – курица, тушенная в сметанно-луковом соусе с паприкой и адыгейской солью, а к ней – густая каша из смеси пшенной крупы и манки. Джешлибже – адыгский аналог грузинского лобио, сытная каша из толченой фасоли с жареным луком, сметаной и брынзой, приправленная паприкой и чабрецом. Отец Жанны уверял, что это еще и очень полезно и, в сущности, диетический продукт, но что-то уж слишком было вкусно, чтобы это могло быть полезным и диетическим. Лягур – вяленое мясо, что-то вроде бастурмы, припущенное в соусе щипс, который, кажется, и считается главным блюдом адыгов. Этого щипса существует множество разновидностей, но базовые компоненты – мясной бульон, мука, жареный лук, паприка, чабрец, адыгейская соль. Совпадает ли все это с кухней черкесской диаспоры? В эмиграции меняется все, в том числе и кухня. Вот и гедлибже постепенно превратилось в популярное в Турции блюдо «курица по-черкесски». В отличие от исходного рецепта в турецком варианте курица сначала варится, затем охлаждается и перетирается с соусом, состоящим из грецких орехов, лимона, йогурта, паприки, жареного лука и куриного бульона. Получается холодная закуска – прекрасная, но похожая скорее на сациви, чем на традиционное гедлибже.

Если бы не навязчивое гостеприимство патриарха и его дурацкая болтовня, я бы мог узнать о черкесской кухне гораздо больше, а главное – мог бы пообщаться с Жанной. Но никакого общения не получилось. Возможно, в том и состоял хитроумный план ее отца, который вместо того, чтобы спустить нежеланного ухажера с лестницы, решил вымотать его антисемитскими байками, проявляя при этом обязательное гостеприимство, предписанное адыгским этикетом. Как знать. Во всяком случае, больше в гости я к ним не приходил. А через год окончил университет, уехал во Францию и с тех пор ни разу не видел ни Аслана, ни Жанну. Много лет спустя она нашла меня в соцсетях, и мы обменялись несколькими письмами. Она писала в слегка канцелярском стиле, который в юности не был ей свойствен, что состоит в счастливом браке (вместо «мужа» – неизменное слово «супруг») и растит дочь, а вот с карьерой не получилось: она всегда хотела заниматься международными отношениями, но потом у нее обнаружилась серьезная аутоиммунная болезнь, и ей пришлось уйти из магистратуры. «Так что теперь я – домохозяйка. Гедлибже готовлю. Помнишь мое гедлибже?» Как не помнить.