Получив разрешение посетить дворец Али-Капу, мы вышли на площадь Шаха, которую также называют Накш-э Джахан[128]. Прежде это название носил дворец, в котором находилась чуть ли не лучшая коллекция иранской живописи, но того дворца давно уже нет, как нет и той коллекции: она была уничтожена по приказу шаха Аббаса II. Теперь площадь окружают другие важные здания: Шахская мечеть, ворота Гейсарийе, за которыми расположился исфаханский рынок, дворец Али-Капу и женская мечеть Лотфаллы. В былые времена на площади проводились матчи по чавгонбози[129], о чем до сих пор свидетельствуют четыре колонны, служившие когда-то воротами. При Сефевидах эта игра пользовалась огромной популярностью, как среди простолюдинов, так и среди знати, и сам шах со свитой наблюдали за игрой с айвана дворца Али-Капу. Ходят слухи, будто эту древнюю площадь собираются осовременить: в центре разобьют парк, а по обе стороны парка проложат улицы. Увы, этот градостроительный план совершенно не заботится о вековых деревьях, что растут сейчас на площади. Все знают эти деревья с пыльными листьями, поломанными ветками и искривленными стволами. Они похожи на приговоренных к смерти, которые с нетерпением ожидают своего последнего часа. Кто-то рассказывал, что в керманшахских джунглях растут деревья, обладающие невероятным свойством: на их коре якобы проступают портреты людей и пейзажи, как если бы невидимый фотограф печатал на ней свои снимки. Не знаю, действительно ли существуют эти деревья-фотографы из Керманшаха, но разве не все старые деревья в некотором смысле обладают таким свойством? Они хранят в себе память о прошлом, и именно поэтому старое поколение иранцев относится к ним так бережно и считает посадку деревьев священным долгом каждого человека.
Шахская мечеть: вам не придется спрашивать у местных дорогу к этой мечети, ибо она видна отовсюду. Даже если бы меня привели сюда с завязанными глазами, я бы мог описать ее во всех подробностях, так как разглядывал ее на картинках бессчетное количество раз. Ее пиштак[130] неправильной формы, ее голубой купол, что спорит с голубизной небосвода, и ее величественный минарет ни с чем не спутать. Тому, кто видит Шахскую мечеть впервые, не найти слов, чтобы описать это великолепие. Воистину это – один из величайших шедевров мирового зодчества. Но меня поразило и другое: попав сюда в декаду Ашуры[131], я ожидал увидеть толпу прихожан в зале, разделенном занавеской на женскую и мужскую половины. В эту пору всегда угощают кальяном и чаем, и грамотеи за скромную плату записывают людские чаяния в форме молитв, силачи и заклинатели змей демонстрируют свое искусство, муллы толкуют про халяль и харам и отвечают на вопросы, плакальщики поют траурные гимны, и в мечети не протолкнуться, так что я сомневался, что мы попадем внутрь. Но внутри было совершенно пусто, лишь один белобородый ахунд притулился в тени под аркой.
Вся мечеть изнутри и снаружи выложена голубой плиткой, и лишь самая нижняя часть стены, на метр от фундамента, – мрамором; ни штукатурки, ни кирпича нигде не видать. Мозаичные узоры прекрасны, я бы даже сказал, слишком прекрасны, так что созерцающий их прихожанин вместо мыслей о Всевышнем погружается в полусон эстетических наслаждений. Но, может быть, оно и к лучшему. Взять хотя бы этого белобородого смотрителя в углу: что, если секрет его долголетия – в возможности ежедневно смотреть на эти узоры, растворяться в них, зная, что та бирюзовая обитель, которую сулят праведникам на небесах, уже стала его домом на земле? Но, увы, здесь тоже есть повод для расстройства: трещины в арочных сводах, отколотые плитки, особенно во внутренних двориках, где эту плитку очевидно разворовывают. А вездесущие надписи «здесь был такой-то», а криво прибитые гвозди? Как будто видишь прекрасное лицо, изъеденное язвами.
И все же красота этой архитектуры не вмещается в мозг. Кажется, вся изощренность и утонченность персидского искусства, столько лет подавляемого арабскими завоевателями, наконец нашла выход при Сефевидах и все, что так долго терзало воображение наших художников, воплотилось в этих шедеврах.
В преддверии мечети меня впечатлили каменные раковины и солнечные часы, а в шабестане[132] на верхушке одной из колонн я увидел сову. Взглянув на меня, она ухнула пару раз, и звук этот, преображенный подкупольным эхом, был поистине ужасен. В сахне шиповник осел под тяжестью цветов, и воздух был полон цветочного благоухания. Центральную часть дворика занимал хауз с изумрудной водой, а вокруг было каменное покрытие, из которого неведомым образом пробивались клочки травы. Сколько нужно времени, чтобы осмотреть все это, – час, два часа, месяц, год? Сколько ни смотри, все будет мало. Пусть мечеть и дом Господень, но даже Господу следовало бы испросить разрешения у великих зодчих, прежде чем войти в их божественное творение.
Часом ранее один из здешних книгопродавцев рассказывал о чуде, произошедшем в ту пору, когда эту мечеть начинали строить по приказу Шаха Аббаса. Едва приступили к рытью котлована под фундамент, как обнаружили залежи мрамора и, определив, что это – вакуфное имущество[133], использовали мрамор для нижней части стен будущей мечети. По правде говоря, позор наших дней состоит в том, что иранские студенты, изучающие архитектуру, знают имена тех, кто спроектировал Лувр и Парижскую оперу, но никогда не слыхали имена архитекторов Тадж-Махала, дворца Йылдыз и Исфаханской мечети – а ведь все они были иранцами! Конечно, у соседа всегда трава зеленей и коровы тучней. Но не стоит забывать, что и зодчество, и керамика, и каламкар достигли совершенства именно в Исфахане, сначала при Сасанидах, а затем – уже тысячу лет спустя, при Сефевидах, в эпоху иранского Возрождения. Шедевры этой эпохи можно считать лучшим из всего, что было создано в Иране с момента принятия ислама. Все те виды прикладного искусства, что впоследствии совершенствовались в Европе, в Индии, у монголов и у арабов, на самом деле родом из Ирана. Они появились здесь в ту пору, когда босоногие арабы только и умели, что гоняться за ящерицами. Куда уж им было понять искусство? По правде сказать, они и теперь ни сном ни духом, и вся арабская архитектура – всего лишь жалкое подражание персидской.
Сегодня в распоряжении наших строителей имеются новые инструменты и материалы куда более высокого качества, однако они не могут создать ничего близкого к тому, что было возведено при Сефевидах. Одного хотения тут недостаточно, нужно особое вдохновение, которое посещает людей лишь в редкие моменты истории. Оно столь же непостижимо, сколь и неповторимо. Уж как усердствовал Зиллэ-Султан, уничтожая лучшее, но даже то немногое, что уцелело, несоизмеримо выше современной иранской архитектуры. По сути, оно и не иранское вовсе, наше современное зодчество, но и не европейское тоже. Бессмысленная мешанина: греческие колонны, персидские арки, английские окна… Кажется, все эти несовместимые элементы мечтают отделиться друг от друга, и невидимой силе приходится очень стараться, чтобы держать их вместе.
Али-Капу: издали он кажется башней из трех игральных костей, поставленных одна на другую. Айван почти такой же, как в Чехель-Сотуне, с деревянными колоннами винного цвета. Тяжеловесное имя Али-Капу этому дворцу не к лицу. Возможно, это название – пережиток эпохи Сельджуков. Кажется, фундамент был заложен именно тогда, а уже потом придворные зодчие Сефевидов вмешались и перекроили план на свой лад. На сегодняшний день, кроме имени Али-Капу, от турецкого присутствия здесь ничего не осталось. Исфахан полностью персоязычен, и жители города не блещут способностями к турецкому и другим иностранным языкам. Есть одна известная байка об исфаханце, прожившем много лет в Табризе. Когда он вернулся в родной город, его спросили, как будет по-турецки «верблюд», и он ответил правильно: «деве». «А как называют турки верблюжонка?» – не унимались экзаменаторы. «Никак не называют, – нашелся хитроумный путешественник. – Зато когда вырастет, его будут называть „деве“!» В этом ответе – весь дух Исфахана и его смекалистых жителей.
При входе в Али-Капу мы видим орнамент из стукко с изображениями цветочных зарослей, и по мере того, как мы поднимаемся по лестнице на шестой этаж башенной постройки, вертикальная динамика орнамента открывается все более удивительными узорами, пока мастерство не достигнет своего апогея в подкупольной росписи. Однако все это лишь остатки былого великолепия. Как, например, выглядели двери между залами? Очевидно, что они были тут, но до нас не дошло ни одной. А настенная роспись? Верхние слои краски либо замазаны, либо сняты, лишь безликая цветная тонировка, исподнее великих картин, глядит на нас печальным призраком прошлого. Не осталось и плитки, которой были выложены ступени, ровно сто шестнадцать ступеней, если верить гиду. Посреди айвана, выходящего на Шахскую площадь, расположен медный хауз. В былые времена там был еще фонтан, причем вода поступала прямо с горы Софех. Отсюда в дни больших празднеств сефевидские шахи наблюдали за происходящим на площади, где скоморохи, силачи и акробаты развлекали толпу в перерывах между матчами по чавгонбози. В ту пору в айване выставлялись работы не только иранских, но и европейских мастеров. На верхнем этаже стены прорезаны нишами со специальными полками для драгоценных изделий: расписных кувшинов для розовой воды, сосудов для праздничного стола на Навруз и редких вин. Точно такие же ниши можно увидеть и в ардебильской Чинихане[134]. Впрочем, гид наш утверждал, что эти ниши служили вместилищем не для шахской коллекции прикладного искусства, а для музыки: дескать, они обладают особой акустикой, и, когда здесь устраивались концерты, музыканты играли за закрытыми дверями, а затем двери открывались, и божественные звуки, заполнившие пространство, еще долго держались в воздухе. Так или иначе, эта архитектура – раздолье для фантазии: воображение рисует картины царских пиров, дорогих одеяний и ковров, мягких перин, винных кубков, сказочных красавиц – всей этой роскоши и славы былого. А с террасы открывается панорама города с его куполами, домами, зеленью и горами на заднем плане; на переднем же плане видна мечеть Лотфаллы.
Разрушители дворца, кажется, испробовали все доступные методы, как если бы ставили научные опыты. В некоторых местах узоры покрыты копотью: их очевидно сначала жгли, а затем царапали, отдирая слой за слоем. Сколько иранского мастерства и души вложено было в эти произведения искусства, столько же и варварского безумия обрушил на них Зиллэ-Султан, духовный наследник Чингисхана, преуспевший как никто в искусстве уничтожения. Ведь это он сровнял с землей три главных дворца Сефевидов: Хафт-даст, Намакдан и Айна-хана. А Чехель-Сотун он продал лишь затем, чтобы его уничтожили другие.
Напротив Али-Капу расположена мечеть Лотфалла. Архитектурное решение здесь предельно просто: единое пространство внутри четырех стен под куполом. Зато изразцы близки к совершенству и сохранились куда лучше, чем в мечетях более позднего периода. На алтаре надпись: «Мастер Мохаммед Реза, сын мастера Хуссейна Банайе Исфаханского, год 1208»[135]. А на главной двери писец Али Реза поставил другую дату: 1012[136]. Стало быть, строительство этой важной мечети заняло без малого двести лет. Внутренняя сторона двухъярусного купола выложена прекрасными изразцами. Под главным залом – цокольное помещение, где всегда прохладно летом и тепло зимой. По словам нашего гида, великий шах Аббас построил эту подземную келью для своего любимого зятя, шейха Лотфаллы. Талибов же изгнали как из Шахской мечети, так и отсюда: повелитель не пожелал превращать архитектурное сокровище в медресе или богадельню. Изгнанные послушники отправились в медресе Садра, что находится рядом с базаром; уж там-то нет никаких изразцов, отвлекающих от богословия. Оно и к лучшему: здесь без талибов легче дышится. Как гласит известная пословица, что нам не во вред, то всегда во благо.
Уже вечерело, когда я решил посетить мост Хаджу. Там, где вдоль реки Зайендеруд проложена тропинка под сенью ивы и осокори, слышалось чье-то пение, сопровождаемое лягушачьим кваканьем. На другом берегу виднелась Казерунская текстильная фабрика, вся черная от копоти, как будто облаченная в траур по своему владельцу. Этот мост построен по принципу караван-сарая: с обеих сторон тянутся арки в три яруса, и река, протекая под ними, делится чуть ли не на восемнадцать рукавов. Под каждой аркой – каменный порог и деревянная дверца, с помощью которой течение можно перекрыть, обеспечивая таким образом высокий уровень воды для катания на лодках. Рассказывают, будто эту своеобразную плотину соорудили по приказу Зиллэ-Султана, большого любителя лодочных прогулок и фейерверков. Скорее всего, это россказни, а соорудили ее в сельскохозяйственных целях: для удобства орошения в периоды мелководья. Как известно, еще шах Тахмасиб[137] мечтал перенаправить русло Каруна, самой полноводной из иранских рек, в сторону Исфахана. Если б этот замысел можно было осуществить в наши дни, вместе с водами Каруна в Исфахан вернулись бы и богатство, и слава, что знал он при Сефевидах. С арочных перекрытий моста видна прекрасная панорама города и его окрестностей, а сразу за мостом находится знаменитая «рисовая гробница». Среди исфаханцев бытует поверье: у тех, кто придет к этой гробнице среди ночи и станет до самого рассвета читать фатиху[138] по усопшему, будет вдосталь риса.