Еврейские общины, разбросанные по всему Нью-Йорку, отличаются друг от друга куда больше, чем ливанская от египетской или иракская от сирийской. Если в Израиле ашкеназы, сефарды и мизрахи так или иначе становятся частью единого пространства, здесь они образуют автономные анклавы, не имеющие общих границ и точек соприкосновения.

В Рего-парке и Форест-хиллз, смежных районах Квинса, также известных в народе под общим названием «Бухарлем», расположилась самая большая община бухарских евреев за пределами Израиля – что-то около 60 тысяч человек. Чайханы, лагманные и чебуречные, в одной из которых мы много лет подряд справляли дни рождения Цветкова и Бахыта. Несметное множество парикмахерских, как в том уездном городе N, где жил Киса Воробьянинов; недаром чуть ли не у каждого из моих знакомых есть свой «бухарский парикмахер». Восточные лавки, тюбетейки, таджикская речь, шашмаком. Газета «Дружба» с рубрикой «Наши мудрецы толкуют Тору», затерявшейся в толчее рекламных объявлений. Среднеазиатские традиции в сочетании с неукоснительным следованием религиозным предписаниям (все лагманные и чебуречные соблюдают кашрут и закрыты по субботам), консерватизм, но совершенно другой, чем у ашкеназов. Когда я проходил стажировку в квинсовском филиале Нью-Йоркского Пресвитерианского госпиталя, значительную часть моей практики составляли пациенты из бухарской общины, которых американские коллеги упорно считали моими соотечественниками. Всякий раз, когда кто-нибудь из врачей в нашем отделении принимал пациента с фамилией на «–ов» или «–ев» (Якубов, Мушеев, Ходжандиев), меня вызывали в качестве переводчика и культурного атташе. «Алекс, у нас тут снова русский пациент…» Я в очередной раз объяснял как мог, что многие бухарские евреи, хоть они и выходцы из бывшего СССР, по-русски говорят не лучше, чем по-английски, что их родной язык – фарси и что я никак не гожусь тут в качестве культурного посредника. Все без толку. «Да-да, мы понимаем, что ты занят, но тут такое дело… Русский пациент, один из ваших, надо помочь…» И я плелся в приемный покой «помогать». «Бебахшид, ханум, энгелеси я руси баладид?»[75] Старуха в цветастом платке глядит немигающим взглядом. «На, – отвечает, вскидывая голову, как если бы спрашивала „чего тебе?“, – балад нистам»[76]. Конец беседы. Это потом уже я узнал, что вскидывание головы – не вызов, а стандартный отрицательный жест. Так мы и объяснялись – жестами, на пальцах, либо через детей-переводчиков (этот вариант тоже не идеален: всегда есть опасность, что дети не только переведут, но и отредактируют то, что ты пытался сообщить пациенту). Казалось, их обособленный мир персоязычного еврейства был настолько герметичен, что практически не соприкасался с окружающей жизнью, ни в СССР, ни в США, так что и эмиграция прошла для них незамеченной.

Мне запомнилась Тавриз, пожилая пациентка с саркомой бедра, одна из немногих, кто свободно говорил по-русски и был открыт для коммуникации. Во время еженедельных приемов она настойчиво сватала мне свою внучку, а заодно наставляла меня по части лучевой терапии:

– Дорогой, ты им там скажи, чтобы с завтрашнего дня облучали не по пять минут, а по семь. И чтобы аппарат был от меня чуть подальше, ну, сантиметров на десять, наверное.

– Послушайте, ну мы же не на глазок все делаем, у нас все просчитано заранее.

– Не спорь со мной, сынок, просто делай, как я говорю. Скажи им: так надо.

В какой-то момент я начинал терять терпение:

– В конце концов, кто из нас доктор, вы или я? У вас есть медицинское образование?

– Нету, дорогой, но у меня есть жизненный опыт!

Вероятно, для нее, как и для прочих членов той общины, я был чем-то вроде очень дальнего родственника, и как еврей (уж очень велики культурные различия между бухарскими и ашкеназами), и как выходец из бывшего СССР (где Москва и где еврейская махалля[77] в Бухаре или Самарканде!).

Много столетий назад они, бухарские, составляли единое целое с другими персоязычными евреями. Но при Сефевидах в Центральной Азии произошел суннито-шиитский раскол, империя разделилась на две части, и бухарские евреи потеряли связь с евреями Ирана. Теперь последние обитают на Лонг-Айленде, в районе Грейт-Нек, и не имеют никаких отношений с бухарскими евреями из Квинса, хотя и те и другие говорят (или до недавнего времени говорили) на диалектах фарси. Ирано-еврейская община в Грейт-Неке – тоже одна из самых крупных в мире (порядка 10 тысяч человек). Большинство из них эмигрировали после Исламской революции 1979 года. В Грейт-Неке они живут бок о бок с другими иранцами, чтут, как и те, общеиранские традиции вроде празднования Навруза, что не мешает им соблюдать и еврейские традиции. Многие из них – светские и ощущают себя иранцами в не меньшей степени, чем евреями (в этом смысле они напоминают советских евреев-ашкеназов, а бухарские ближе к хасидам из Боро-Парка). На Лонг-Айленде персидские евреи славятся своим богатством: водят «мазератти» и «порше» и живут в домах, чья стоимость исчисляется десятками миллионов долларов. Откуда такие деньги? В основном торговля недвижимостью и предметами роскоши (например, дорогими персидскими коврами). А во втором поколении – врачи, адвокаты, трейдеры и аналитики из хедж-фондов. Двадцать лет назад в мединституте со мной училось несколько персидских евреев из Грейт-Нека. Родители вывезли их в начале восьмидесятых, сразу после революции, то есть когда они были еще совсем маленькими. По всем исходным данным у нас должно было быть много общего: во-первых, евреи, во-вторых, иммигранты, попавшие в Америку в раннем возрасте, американцы, да не совсем. Но контакта не произошло. В студенческом потоке они держались обособленно, не слишком дружелюбно и уж точно никак не ощущались «своими». Помню, что они курили кальян за закрытыми дверями в другом конце коридора, прогуливали занятия, выглядели этакой золотой молодежью. Я же в мединституте учился прилежно, а в свободное время писал стихи и пил водку с русскими поэтами. Больше на тот момент меня ничего не интересовало. Но мир оказался гораздо шире нашего «культурного слоя», гордившегося тем, что он так узок (и принадлежностью к которому так гордился я). Интересно: за годы работы на Лонг-Айленде у меня было много коллег и студентов из персидских евреев, но ни одного пациента. Как будто, в отличие от бухарских евреев Квинса, эти вообще никогда не болеют (лучше быть здоровым и богатым).

На окраине Форест-хиллз разместилась и община грузинских евреев – их около трех тысяч. Там находится единственная в Америке грузинская синагога, построенная на деньги благотворителя Темира Сапира. Десять лет назад я лечил одного из его родственников. А еще раньше, почти двадцать пять лет назад, я встречался с грузинско-еврейской красавицей по имени Тея. После двух месяцев ухаживания она пригласила меня к себе домой на ужин. Сказала, что ее родители уезжают на выходные и разрешили ей позвать меня в гости, но ее мама сильно сомневается, сможет ли Тея приготовить мне такой ужин, который не посрамил бы ее и ее семью. Напрасные сомнения: ужин получился великолепным и походил скорее на банкет – восемь смен изысканных блюд грузинской кухни. По правде сказать, мне было очень не по себе от этого великолепия и оттого, что Тея наотрез отказывалась сесть со мной за стол. «Нет-нет, я потом поем», – говорила она, заботливо подкладывая мне того-сего, то и дело порываясь сменить мне тарелку на чистую и вообще выступая в роли служанки. Когда же эта странная трапеза была окончена, распахнулась дверь и вошла старшая сестра Теи. Грузно опустившись на стул напротив меня, она тотчас приступила к делу: устроила допрос с пристрастием. Кто я такой? Сколько собираюсь зарабатывать? Тея говорила ей, что я пишу стихи… это правда? Звучит странно: все-таки взрослый человек уже, какие стихи? Делом надо заниматься! Следующий вопрос: согласен ли я, что евреи – лучшая нация в мире? Этот вопрос я расценил как шутку и постарался ответить в пандан, то есть тоже шуткой:

– Да, так и есть: лучшие нации в мире – евреи и албанцы.

– Почему албанцы? Какие еще албанцы? – нахмурилась старшая сестра.

Затем дверь снова распахнулась и вошел муж сестры. Про своего зятя Тея рассказывала, что в Грузии он был хирургом. Теперь, увидев этого сурового исполина и извиваясь от костоломной силы его рукопожатия, я подумал, что «хирург» – эвфемизм, бандитская кликуха, которой награждают за способность подчистую вырезать вражеские кланы или что-то вроде того. Скрестив многозначительные взгляды с супругой и увидев, как та еле заметно покачала головой, он отпустил мою руку и повернулся к Тее:

– Тея, идем к нам домой, будем пластинки слушать. Мы с твоей сестрой приглашаем тебя в гости… одну.

Через несколько дней Тея прислала короткую записку: «Ты хороший, но ты не подходишь, прости». Больше мы не общались, но из соцсетей мне известно кое-что о ее дальнейшей судьбе: теперь она – партнер в крупной адвокатской конторе и замужем за американцем (кажется, не евреем; возможно, албанцем?).

Продолжая путешествие по еврейским общинам Нью-Йорка, нельзя не заглянуть и в Бруклин. В русскоязычном мире он ассоциируется в первую очередь с Брайтон-Бич, многолетним пристанищем советских евреев. Брайтонские бабушки и дедушки и те странные типажи, что день-деньской забивают козла в беседке на подходе к променаду; и сам променад, и пляж с виднеющимся вдалеке ветхим колесом обозрения – символом Кони-Айлендского луна-парка; «Татьяна» и другие аляповатые рестораны с оглушающей музыкой и разодетыми в пух и прах корпулентными тетками на танцполе; Вилли Токарев и Шуфутинский, русские гангстеры Евсей, Балагула и Япончик; вся эта роскошная безвкусица и вся нищета, поровну сдобренные потешными вывесками вроде «Мы имеем наши пирожки без сахара»; русско-английский суржик, английские глаголы, спрягаемые по-русски; «восьмая» программа, мелкие и крупные гешефты, ультраправые политические симпатии; эстакада метро, облезлый китч витрин, клики чаек и пляжный песок, Little Odessa, воспетая в мрачных стихах Льва Лосева:

Впрочем, Little Odessa – название тридцатилетней давности. Нынешний Брайтон – совсем другой, теперь там много новых эмигрантов из Узбекистана, Казахстана, Грузии, Азербайджана – и все меньше старых одесских евреев.

Но Брайтон – далеко не единственный еврейский район Бруклина. Если говорить о самой старой еврейской общине, то это диаспора сирийских евреев в Бенсонхерсте (около 75 тысяч). Отцы-основатели этой общины, Яков Авраам Двек и Эзра Авраам Ситт, прибыли сюда из Дамаска аж в 1892 году. Основной же наплыв произошел через ровно сто лет, в 1992-м, когда Хафез Асад разрешил евреям выезд из Сирии. Теперь они селились уже не в Бенсонхерсте, а в районе Оушен-Парквея, на авеню С, авеню Ю и в нью-джерсийском городке Дил. После терактов 11 сентября в Нью-Йорке участились случаи нападения на сирийских евреев, которых принимали за мусульман. Увы, среди тех, кто считает сирийских евреев «скорее арабами, чем евреями», оказались и некоторые ашкеназийские харедим из соседнего Боро-Парка.

Бруклинские районы Боро-Парк, Краун-Хайтс и Уильямсбург, где сосредоточены хасидские общины, – в числе последних мест на Земле, где основной язык – идиш. Когда я смотрю на этих мужчин в широкополых черных шляпах и лапсердаках, с пейсами и цицит, выделяющихся в любой толпе, как могут выделяться только пришельцы из другой эпохи, какие-нибудь «попаданцы», всем своим видом и поведением ограждающие себя от окружающего мира, когда я вижу их и слышу их речь, я испытываю странное чувство. Ведь они – свои, но из другого времени, словно бы это мои предки, невероятным образом оказавшиеся здесь и сейчас; но в то же время я точно знаю, что они не видят во мне ни «своего», ни даже (или – уж тем более) своего «потомка», а видят «скорее не-еврея, чем еврея»; того, кому можно – в лучшем случае – попытаться помочь. И они помогают как могут – надеть тфилин, потрясти лулав на Суккот[78]. «Excuse me, are you Jewish? Then take this!» В большинстве случаев на этом общение и заканчивается. Но у меня есть врачебная привилегия – прямой доступ к более откровенному и содержательному общению. Одна из моих пациенток – Хана, хасидка из Боро-Парка. Когда-то я лечил ее от рака молочной железы. В конце курса ЛТ она пришла на прием со своим мужем Шломо и попросила уделить им несколько минут. «Только так, чтобы никто больше нас не видел». Мы заперлись в одном из свободных кабинетов, и Шломо извлек из портфеля тфилин и Сидур[79].

– Это вам, доктор. Сейчас я научу вас их надевать. Старайтесь надевать как можно чаще, это большая мицва. Всякий раз, когда вы будете их надевать, на вас и на нас будет снисходить благословение. Это теперь наша связь.

С тех пор прошло двенадцать лет, и я до сих пор время от времени (хоть и куда реже, чем надо бы) надеваю тфилин, как учил меня Шломо, и чувствую наше родство. Хана всегда звонит мне на еврейские праздники, спрашивает, как моя семья, просит напомнить, сколько у меня детей. У нее самой, хоть мы с ней почти ровесники, уже целая орава внуков. Мир, в котором они живут своей огромной семьей, диаметрально противоположен моему, но они – безусловно «свои», потому что у меня есть подаренный ими и до сих пор приятно пахнущий кожей тфилин, наша неразрывная связь.

И как не упомянуть компанию, собственно, израильтян, с которыми мы жили по соседству в Лонг-Айленд-Сити: Мерав, Гад, Лирон, Гидон, Мор и другие. Сабры, наши ровесники, чей родной язык – иврит, чьи родители – выходцы из Восточной Европы, из Марокко, из Йемена, но сами они – уже просто израильтяне, как мои дети – американцы. На то время, пока они были нашими соседями, мы, хоть и не владеем ивритом, влились в их веселую и радушную компанию. По субботам вместе пили вино и жарили шашлыки, пока наши дети носились как оголтелые по двору. Ходили друг к другу в гости, вместе справляли дни рождения и еврейские праздники. Кое с кем из них продолжаем дружить и по сей день, хотя мы-то давно уже перебрались в дальний пригород и теперь видимся с ними редко. Общий язык у нас – английский, и мне кажется, наш «культурный» барьер – не больше и не меньше, чем с другими англоговорящими друзьями из разных стран – французами, немцами, иранцами… Или все-таки меньше?

Если говорить о кухнях, которые, само собой, у всех разные (у ашкеназов – кнейдлах и гефилте фиш, у бухарских евреев – плов и лагман, у грузинских – харчо и калиа, у йеменских – джахнун и малавах, у сирийских – киббех и маджадра), то израильская кухня, вобравшая все эти отдельные кухни еврейской диаспоры, представляется безумной мешаниной, эклектичным фьюженом, не имеющим собственного лица. Но, разумеется, именно в этом и состоит ее уникальность. И марокканский мергез, и венский шницель давно стали «натурализованными гражданами» израильской кухни.

Вообще, казалось бы, кроме общности происхождения и религии, все эти разрозненные еврейские общины мало что связывает. Но после 7 октября, когда евреи всего света очутились в оборонительной позиции (как сказал в своей проповеди на Йом-Киппур раввин из местного Хабада: «Раньше мы думали, что мы часть большого, мультикультурного сообщества, а теперь мы видим, что мы – нация, которая сама по себе»), это стало почвой для новой сплоченности. Потому что в наши дни любой еврей, где бы он ни находился, чувствует, что весь мир против него, а те, кто примкнул к мировому большинству, сменив свою кипу на куфию, чувствуют это острее всех, хотя, возможно, и не признаются себе в этом. Потому что ходить в кипе по Нью-Йорку (Лондону, Парижу, Берлину) становится небезопасным. Потому что произносить вслух некоторые азбучные истины (например, говорить, что ситуация в Израиле не может быть приравнена к апартеиду в ЮАР, война в Газе – к Холокосту, магендовид – к свастике, а террористы ХАМАС – к повстанцам в Варшавском гетто) можно только среди «своих» – евреев и сочувствующих. Потому что круг «своих» становится все у́же, а стены между этим кругом и остальными – все толще. Потому что от лозунгов «From the river to the sea, Palestine will be free», «There is only one solution, intifada revolution» и «We don't want two states, we want all of '48»[80], выкрикиваемых на кампусах лучших американских университетов, веет Хрустальной ночью. И потому что фотографии убитых палестинских детей всякий раз вынимают мне душу и разрывают сердце. И я помню, что над схваткой – только пыль, и не пытаюсь корчить из себя беспристрастного наблюдателя. Но отдаю себе отчет и в том, что скатываюсь, как все, в бинарное мышление, в дихотомию «мы – они», хотя раньше вроде бы никогда не мыслил в таких категориях.

Как после всего этого выстраивать диалог? Как поверить в единое мирное будущее для «них» и «нас» (а не в ту жуткую мечту националистов с обеих сторон, где есть только «мы», а «их» нет)? Как избежать упрощения, ведущего к войне, и только к войне? Шататься, как в юности, по городу, который люблю и с которым связана бо́льшая часть моей жизни, но который в последнее время все меньше ощущаю своим. Искать в нем «свое» или, наоборот, уходить с головой в чужое – в его бесконечно увлекательную историю и географию, в полувоображаемое пространство, где можно «готовить еду, а не войну», то и дело открывая для себя что-то новое, в том числе и уже исчезнувшее или находящееся на грани исчезновения.

Вот – на улице Пауэрс, в центре Бруклина – неприметное здание с двускатной крышей, белой виниловой облицовкой и темными окнами в романском стиле. Это самая старая в Нью-Йорке мечеть, она была построена в начале XX века липками (они же – польско-литовские татары). Ассоциация американских татар, основанная в 1927 году, существует и по сей день. Каждое лето в парке Хемпстед-Лейк они отмечают Сабантуй, древний праздник летнего урожая у народов Поволжья. Шашлыки и плов, женщины в традиционных платьях и мужчины в тюбетейках, живая музыка (у микрофона – местная звезда татарской эстрады Лилиана Газизова, полная тезка поэта Лили Газизовой), игры вроде перетягивания каната и бега в мешках, песни и пляски до упаду. Одна из устроительниц, Зульфия, – моя коллега по клиническим исследованиям, в прошлом врач-инфекционист из Казани. Она познакомила меня с другими участниками, и меня тут же пригласили за стол. Я бывал на многих национальных праздниках; нью-йоркский Сабантуй – в числе самых веселых. Недаром на него съезжаются татары и башкиры со всей Америки. Но, увы, большинство из них никогда не слыхали о липках – отцах-основателях Ассоциации американских татар. В наши дни липских татар уже нет на этнической карте Нью-Йорка, да и во всем мире их осталось от силы несколько тысяч человек. Теперь мечеть на улице Пауэрс открывает свои двери лишь пару раз в год, и заправляет там имам болгарского происхождения, живущий на Лонг-Айленде.

А вот Кехила Кедоша Янина – единственная романиотская синагога в Западном полушарии. Двухэтажное здание из горчично-желтого кирпича, втиснутое в тесный ряд блокированных домов Чайна-тауна. Нижние этажи всех зданий на этой улице украшены размашистыми иероглифическими вывесками китайских едален, и лишь один фасад маркирован буквами еврейского алфавита. Над входной дверью – барельеф: два льва Иуды держат в лапах скрижали Завета. Четыре стрельчатых окна с витражами, а над ними – фронтон в виде двух треугольников, соединенных аркой и увенчанных двумя магендовидами.

О том, кто такие романиоты (как и о том, кто такие липки), я узнал совершенно случайно – слоняясь по городу и разглядывая охранные доски. На доске было написано, что единственная в Западном полушарии романиотская синагога была возведена в 1926–1927-м и отреставрирована Леонардом Колхамиро, потомком тех, кто закладывал первые камни. Синагога действует по сей день, причем обряд богослужения здесь до сих пор проводится по всем правилам уникальной романиотской литургии. В 2007 году Кехила Кедоша Янина получила официальный статус исторической достопримечательности Нью-Йорка.

Об остальном рассказал всеведущий Гугл. Оказалось, романиоты – греческие евреи, стоящие особняком: не сефарды, не ашкенази и не мизрахи, они жили в Греции со времен чуть ли не Александра Македонского (по другой версии – со времени разрушения Второго храма), говорили на еврейско-греческом («йеванском») языке и соблюдали древний молитвенный обряд, по-видимому наиболее близкий к исконному нусаху[81] Земли Израиля. Почти все они погибли в Шоа; в наше время их численность по всему миру оценивается в несколько сотен, а йеванским языком владеет около пятидесяти человек: тридцать пять – в Израиле и пятнадцать – в Нью-Йорке. А ведь когда-то на нем была создана отдельная литература! Кто теперь сможет прочесть экзегетику Элияху Афеда-Беги, романиотского ученого и писателя начала XVII века?

По воскресеньям синагога и музей Кехила Кедоша Янина, названные в честь греческого города, где когда-то жили романиоты, открыты для посетителей. Во всяком случае, так написано на их сайте. Но сайтам не всегда можно верить. Я позвонил по указанному номеру – никто не взял трубку. Отправил имейл, но не получил ответа. И тогда я предпринял последнюю попытку: приехал в воскресенье ровно к одиннадцати утра, как было велено на сайте. И конечно, поцеловал замок. Потоптался, подергал закрытую дверь, позвонил в домофон. После множества гудков, когда я, отчаявшись, собирался уже уходить, из домофона вдруг раздался хриплый старческий голос:

– Да?

– Я хотел посетить ваш музей… Читал, что вы открыты по воскресеньям.

– Нет, не открыты. Я себя плохо чувствую. А вы издалека приехали?

– Я живу за городом, на Лонг-Айленде. Я специально для этого в город приехал…

– Сходите в синагогу на Элдридж-стрит. Или в музей поселений Нижнего Ист-Сайда.

– Но меня интересует именно Кехила Кедоша Янина, история романиотов…

– Вы грек?

– Я – еврей.

– Сефард?

– В основном ашкеназ, но и сефард немножко тоже.

– Какая у вас сефардская фамилия?

– Витис… Бетеш.

– А, Бете́ш. Я привык произносить эту фамилию с ударением на последнем слоге.

– Возможно, вы правы.

– Хорошо, дайте мне свой телефон. Вы еще тут побудете где-нибудь рядом?

– Могу, да.

– Ну, я еще не знаю, смогу ли я вас сегодня принять. Я вам в течение часа позвоню.

– Хорошо, буду ждать.

– Вас как зовут?

– Александр.

– Греческое имя. А у меня не греческое: я – Марвин. Ладно, сходите пока в Музей поселений. Я позвоню.

Я отправился бродить по Чайна-тауну в ожидании звонка, и ровно через час он позвонил:

– Вы все еще где-то поблизости?

– Да.

– Ну хорошо, я приеду через двадцать минут.

По голосу в домофоне я представлял себе дряхлого, не очень опрятного старца с торчащими в разные стороны остатками седой шевелюры и, возможно, всклокоченной бородой. Парусиновые штаны на подтяжках, плохо заправленная майка без рукавов, стоптанные лоферы на босу ногу, на груди вместо золотой цепочки с магендовидом болтаются очки на шнурке. Этакий старожил Нижнего Манхэттена, уходящая натура. Но нет, ничего подобного. Не марсианин Марвин, а Марвин Маркус, гладко выбритый и подтянутый, пожилой, но совсем не дряхлый человек в бейсболке, выглаженной полосатой рубашке и шортах. Он напомнил мне моего любимого учителя физики, мистера Комона – того, что когда-то читал мои претенциозно-несуразные сочинения о природе пространства и времени, написанные под впечатлением от только что прочитанной книги Стивена Хокинга, и, чтобы не отбить у юноши интерес к наукам, писал на полях «Удивительно!» и «Очень интересно!». Иначе говоря, этот Марвин мне сразу понравился.

– Вы похожи на моего любимого школьного учителя.

– А я и есть учитель, всю жизнь в школе проработал.

– Вы преподавали физику?

– Нет, историю.

Если встретить его на улице, никогда не подумаешь, что он – последний из могикан, представитель исчезающего субэтноса с двухтысячелетней историей.

– Вообще-то я не романиот, а греческий сефард. Но я всегда говорю, что я – сефард, усыновленный романиотами. Вы знаете историю греческих евреев? Это очень интересно. Сначала там появились романиоты. Есть легенда, что это потомки соратников Бар-Кохбы, захваченных в плен римлянами после разрушения Второго храма. Их везли в Италию на невольничьем корабле, но они подняли бунт и перенаправили судно к берегам Греции. Там они осели в Салониках и Янине. А после инквизиции в Грецию стали прибывать сефарды. Но с романиотами они не очень мешались и сохранили ладино в качестве основного языка. У меня в семье всегда говорили на ладино. Кстати, сами греки так и отличали сефардов от романиотов: сефарды даже в седьмом колене продолжали говорить по-гречески с легким испанским акцентом. Ну так же как хасиды из Боро-Парка, хоть и родились в Америке, часто говорят по-английски с особым выговором. К началу XX века романиотов оставалось уже довольно мало, большинство евреев в Греции составляли сефарды. И вот в 1907 году большая группа романиотов решила переехать в Нью-Йорк. Не из-за антисемитизма, а просто в поисках лучшей жизни. Ну а когда в Грецию пришли нацисты, им, конечно, уже было все равно, кто сефард, а кто романиот, они истребляли и тех и других. И почти всех уничтожили. То есть сефардов, которых изначально было больше, не всех, а романиотов – да, почти всех. Вот так и получилось, что последние из романиотов остались не в Греции, а тут. Между прочим, часть нынешнего Университета Аристотеля в Салониках построена на месте еврейского кладбища, разрушенного во время нацистской оккупации. Расскажу вам коротенькую историю, если позволите. Помните, в Талмуде написано: «Кто спасает одну жизнь, спасает целый мир»? Так вот одну греческую сефардку спасли ее соседи, греки. Когда нацисты забирали евреев в Салониках, эти соседи ее спрятали. А знаете, кто сын этой спасенной еврейки? Альберт Бурла, генеральный директор компании «Пфайзер», разработавшей первую вакцину от ковида! Вот так-то, Талмуд не врет. Но я вас, кажется, заболтал. Расскажите лучше про себя: как вы нас нашли? Почему романиоты?

– Дело в том, что я пишу про разные диаспоры в Нью-Йорке…

– Вы профессиональный писатель?

– Нет, по профессии я врач-онколог. Но и писаниной тоже всю жизнь занимаюсь. Так вот, меня очень интересует тема народов диаспоры…

– Вы имеете в виду разные еврейские диаспоры?

– Да, конечно, поскольку я сам еврей. Но не только еврейские, есть ведь и другие. Все, кого пытались уничтожить и кто нашел пристанище в Нью-Йорке.

Сколько же таких «других» вмещает этот город? Никому не известные истории, которых здесь пруд пруди. Меньшинства, чья численность стремится к нулю и о чьем существовании большинство их соседей даже не подозревают. Ассирийцы, черкесы, езиды, иракские мандеи, татары-липки, евреи-романиоты… Все они подвергались гонениям и в конце концов оказывались в Нью-Йорке. Рано или поздно они ассимилируются, растворяются. Мне кажется важным как-то зафиксировать их присутствие, пока оно не сошло на нет. С другой стороны, нью-йоркские диаспоры – это, разумеется, не только исчезающие меньшинства. Есть и те, что предпочли из большинства у себя на родине превратиться в меньшинство на чужбине. Это более стойкие меньшинства, они не исчезают без следа, а создают свои общины на века, становятся заметной частью Америки, даруя ей свои макароны, фалафель и День святого Патрика. Среди них тоже встречается немало примеров того, что я называю «народами диаспоры», причем в самых причудливых проявлениях. Например, потомки ливанских армян, чьи дедушки с бабушками родились уже в Ливане и никогда не бывали в Армении, а сами они не бывали ни в Армении, ни в Ливане, но при этом как-то умудрились сохранить армянскую идентичность. Таких примеров много. Нью-Йорк всегда был для них пристанищем – будет ли и впредь?

– Вам обязательно нужно сходить в Музей поселений Нижнего Ист-Сайда, – говорит мой собеседник. – Это тут рядом. Вам будет интересно. Вот вы говорите, Нью-Йорк всегда был пристанищем, всем хватало места. Это, конечно, так, но не все так безоблачно, вы же понимаете. В 1927 году, когда была построена Кехила Кедоша, на Нижнем Ист-Сайде было четыреста синагог! На Канал-стрит жили ашкеназы, они говорили на идише. А на соседних Брум-стрит и Гранд-стрит жили сефарды, говорившие на ладино. То есть люди с Канал и люди с Брум друг друга не понимали и не любили, хотя и те и другие были евреями. В ту пору Нижний Ист-Сайд был самым густонаселенным районом Нью-Йорка. А потом эмигрантов стали гонять и выселять, примерно так же как это происходит сегодня. И первыми под раздачу попали евреи. Так что нынешняя волна антисемитизма в Нью-Йорке не первая. Я не знаю, что вы думаете об этом Мамдани, но…

– О нашем без пяти минут мэре, который призывает к «глобализации интифады» и уничтожению еврейского государства? Что я могу о нем думать?

– Ужасно, просто ужасно… Я сильно старше вас, но на моей памяти это впервые. Чтобы еврею в Нью-Йорке было небезопасно ходить по улицам – просто потому, что он еврей и носит кипу. В Нью-Йорке! Я, кстати, прошу прощения, что поначалу морочил вам голову и допрашивал через домофон. Просто сейчас приходится быть бдительным.

– Да я примерно такого и ожидал, все понятно.

– Раньше наши двери всегда были открыты, а теперь у нас на дверях стоит сразу три сигнализации. Ведь нападают средь бела дня, причем это может случиться везде… В Мельбурне подожгли синагогу, в Вашингтоне расстреляли этих молодых ребят у еврейского музея, в Боулдере еврейскую демонстрацию закидали коктейлями Молотова…

– Кстати, среди тех, кто получил ожоги в Боулдере, была одна моя старая знакомая…

– Правда? Не может быть! Как ее зовут?

– Наталья Резник.

– Наталья, Наталья… Минутку! – Он достал телефон и стал в нем что-то искать. – Минутку… Мой приятель Джерри тоже там был. Сейчас позвоню ему и спрошу, вдруг он знает вашу приятельницу… Алло, Джерри? Я тебя не отвлекаю? Можешь говорить? Слушай, я тут с одним посетителем… в синагоге, да… Он нас нашел, потому что пишет книгу… книгу, да… о Нью-Йорке… он – писатель и врач… еврей, конечно, еврей… Слушай, он говорит, что знает кого-то из ваших… из тех, кто был на демонстрации… Наталья Резник… Резник… нет? Ну хорошо… Джерри говорит, что имя ему не знакомо, но в лицо наверняка узнал бы… Все-таки поразительно, насколько мир тесен… Что, Джерри? Да-да-да… Джерри говорит: «Мир тесен, особенно для тех, кого притесняют». Ты прав, Джерри, так и есть. Что тут скажешь? Будем держаться… Ладно, пойду, я для нашего гостя еще должен провести экскурсию.

Молельный зал в синагоге Кехила Кедоша Янина загроможден мебелью с бархатной обшивкой. С потолка свисают лампады из ювелирного сплава в позолоте и со стеклянными колпаками – такие же можно увидеть и в греческих церквах. Вместо привычных для ашкеназской синагоги рядов стульев, обращенных к передней части зала, где находится ковчег Арон а-Кодеш, здесь все сиденья расположены по периметру и обращены к центру, точно в греческом амфитеатре, а в центре – бима, то есть кафедра для чтения Торы и проповедей раввина. Свитки Торы хранятся в тиках – инкрустированных металлических футлярах, а не в бархатных чехлах, как у ашкеназов. По стенам синагоги развешаны мемориальные таблички «шедайот» (уникальная романиотская практика) и грамоты, похожие на ктубы[82]. Но это – не ктубы, а «алефы» – амулеты с каббалистической символикой, которые по романиотской традиции должны висеть над колыбелью младенца в течение первых сорока дней его жизни. Функцию «женской половины» выполняет балкон, и там же, на верхнем ярусе, расположен музей, представляющий собой беспорядочную коллекцию старых книг и предметов быта в стеклянных шкафчиках. Старый утюг, фонограф, швейная машинка «Зингер», медицинские банки, ступа и пест, пресс-форма для лепки ханукальных пончиков «бунуэлос», отлитая в бронзе детская обувь, черно-белые фотографии из чьих-то семейных архивов, привезенные из Греции старинные свадебные платья и старинные книги, молитвенники на двух языках – греческом и арамейском, разговорник ладино, сундук с бирками острова Эллис[83], имена в черных рамках, целые списки имен, романиотские фамилии: Вехоропулос, Мионес, Колхамиро, Витуолис, Кантос, Семария, Габриелидес… Теперь от этого мира остался только музейный брик-а-брак – и еще кондитерская Convenience Candy («Это тут совсем рядом, два квартала… Обязательно сходите и купите там что-нибудь для своих детей»).

В подвале синагоги Марвин и его сыновья устроили греческую таверну. Мозаичный пол из мраморной крошки, барная стойка, батарея бутылок узо, небольшая кухня, чайники и джезвы, столик для игры в нарды. На стенах – архивные снимки из жизни романиотов в Янине, фотосвидетельства мира, которого больше нет.

– Мы тут стараемся собираться хотя бы раз в месяц: обсуждаем книги, все, что связано с еврейством, иногда лекторов приглашаем. А то и на бузуки[84] кто-нибудь сыграет. Последние десять лет мы в начале мая устраиваем греческо-еврейский фестиваль. Я долго воевал с муниципалитетом и наконец выбил разрешение. Правда, нам выделили на все про все один квартал на Брум-стрит. Но у нас бывает весело: вот где и бузуки, и сиртаки. В будущем году обязательно приходите… Вы, кстати, узо хотите выпить?

– С удовольствием.

– Эвива! Жаль, из еды вас угостить сейчас нечем… А нет, есть чем! Знаете, что это такое?

– Бейгл?

– Какой же это бейгл? Это кулури, традиционный романиотский бублик! У турок есть очень похожая выпечка, они ее называют «симит». Скажу вам по секрету, за последние сто лет наш кулури смирился с засильем ашкеназских бейглов и научился уживаться с ними на одном столе… Но, хочется верить, до сих пор не утратил свою особую идентичность.