Летом 1949-го операция «Ковер-самолет» (другое название – «Орлиные крылья») положила начало массовому исходу йеменских евреев – сначала в Израиль, а чуть позже – в США и Великобританию. По официальным данным, в период с июня 1949-го по сентябрь 1950-го из Йемена и британской колонии Аден было вывезено около 52 тысяч евреев. Причиной послужил Аденский погром – провозвестник волны насилия против евреев, захлестнувшей арабский мир в ответ на резолюцию ООН о создании государства Израиль. Впрочем, преследование евреев в арабских странах началось как минимум на тридцать лет раньше – в период после распада Османской империи – и усилилось в годы Второй мировой войны, когда многие правительства Магриба проводили политику коллаборационизма. Создание еврейского государства дало новый повод для антисемитизма, и начавшийся c «Ковра-самолета» еврейский исход из стран Ближнего востока и Северной Африки, где они, евреи, жили тысячелетиями, продолжался до тех пор, пока все эти страны не оказались фактически «юденфрай». За последней горсткой евреев, оставшихся в Йемене к началу XXI века, наблюдали, как защитники природы наблюдают за какими-нибудь белыми носорогами или белыми китами. Прямой контакт с этими редкими особями был невозможен из-за препятствий со стороны правительства Йемена, и израильские правозащитники контактировали с ними через тайных посредников. К 2013 году их оставалось 250 человек, к 2020 – около ста, к марту 2021-го – шестеро, а к марту 2022-го – всего один еврей на всю страну.

Так закончилась история йеменского еврейства, начавшаяся еще до падения Первого храма, предположительно в VIII веке до нашей эры. Нельзя сказать, что эта многовековая история была для йеменских евреев безоблачной, – взять хотя бы насильственное переселение в непригодную для жизни Мавзу в конце XVII века или Сиротский декрет, в согласии с которым еврейских детей отбирали у родителей и обращали в ислам. А ведь было время, когда иудаизм был одной из господствующих религий на юге Аравийского полуострова! Но то было пятнадцать столетий назад, во времена Химьяритского царства[85], и с тех пор утекло много воды – даже в такой засушливой местности, как Южная Аравия.

Новая история началась с «Орлиных крыльев» и продолжилась в Нью-Йорке, где за последние полвека осело некоторое количество йеменских евреев. Странно: в отличие от евреев бухарских, иранских или сирийских йеменские не обособились в Нью-Йорке отдельным этническим анклавом, предпочитая селиться среди других еврейских общин – в основном среди ортодоксов-ашкеназов Уильямсбурга, Боро-Парка и Манси. Даже йеменская синагога Тиферет Исроэль делит жилплощадь с ашкеназским приходом Охав Шалом на 84-й улице.

А в 2014 году, после событий Арабской весны, в Йемене началась очередная гражданская война, быстро переросшая в прокси-войну между Саудовской Аравией и Ираном. Саудовская блокада йеменских портов обернулась голодом, к которому прибавилась эпидемия холеры. Администрация Обамы ускорила выдачу гуманитарных виз йеменским беженцам, и вскоре в Бронксе, между Ван-Нестом и Пелхэм-парквеем появился новый этнический район: Маленький Йемен. Сейчас на пятачке радиусом в полтора километра располагается около пятисот йеменских лавок, кафе, кальянных, кондитерских, аптек, турагентств и прочих мелких бизнесов. Есть тут и своя мечеть, и даже свой зал бракосочетаний. Но самое удивительное вот что: говорят, с недавних пор некоторые из йеменских евреев, тех, что прибыли в Нью-Йорк несколько десятилетий назад на орлиных крыльях, тоже перебираются сюда. Из Уильямсбурга и Боро-Парка переезжают в Бронкс, чтобы быть поближе к другим йеменцам, уже не вполне «своим», но и не чужим, к бывшим соотечественникам, от которых когда-то едва унесли ноги. Вероятно, дело, как всегда, в базовых вещах: в языке, в кухне. В том, что служба в йеменском приходе всегда шла с параллельным переводом на арабский, а в Охав Шалом этого нет. В том, что по прошествии лет все равно вспоминается лучшее – драгоценные мелочи детства, а детство прошло там, где прошло, и этого ничем не заменишь (мне ли не знать!). И пока хуситы с вечным катышем ката[86] за щекой палят дронами по Израилю, горстки йеменских евреев совершают обратный исход, возвращаются из чужбинного Бруклина на малую родину – в Йемен, который находится теперь в Бронксе, на пятачке между Ван-Нестом и Пелхэм-парквеем.

Если сравнить этот район с Маленьким Египтом, разница огромна. Причем разница тут, кажется, не столько между Египтом и Йеменом (хотя это безусловно разные миры), сколько между Квинсом и Бронксом. Улица Стейнвей находится в Астории, одной из самых колоритных и презентабельных частей Квинса. Она не заполонена толпами ошалевших туристов, что плывут в неоновых огнях Таймс-cквер, но благорасположена к посетителям, особенно к нью-йоркским фуди, для которых давно стала одной из главных точек притяжения. Не то Маленький Йемен, глубоко запрятанный в дебри Бронкса. Чтобы попасть туда, нужно около часа трястись в надземном метро, проезжая через такие трущобы, от которых даже мне, видавшему виды ньюйоркцу со стажем работы в одной из больниц Южного Бронкса, становится не по себе. И когда ты наконец выходишь на станции Бронкс-парк-Ист, попадаешь не в нарядную гущу экзотики, а в какой-то совсем дремучий и мрачный, максимально чужой мир. И понимаешь: мрачность тут обусловлена тем, что этот мир максимально чужой не только для тебя, но и для тех, кто в нем обитает.

Кто над кем властен – население над районом или район над населением? Если попытаться описать в двух словах атмосферу Маленького Йемена, это «борьба противоположностей», гегельянская диалектика из школьной программы, где тезис и антитезис в итоге дают синтез. Йемен и Бронкс наползают друг на друга и, так как ни один из них не в силах побороть другого, сливаются воедино – в странный новый мир, который кажется противоестественным самому себе, но при этом существует по своим вполне устоявшимся законам. Одна сторона этого мира – женщины в никабе и мужчины, непрерывно жующие кат (где они только его достают? выращивают в специальных теплицах?), не знающие ни слова по-английски; их сложные древние традиции, замкнутость и негибкость, религиозный консерватизм. Другая сторона – нью-йоркское дно, афроамериканское и латиноамериканское гетто с его стоической привычкой к прозябанию и уличной хваткой. Два максимально чуждых друг другу мира научились сосуществовать в мрачном согласии, не смешиваясь, но и не воюя в открытую – по крайней мере, пока. Где уж тут найти место визитеру, не принадлежащему ни к одному из этих миров? О гостеприимстве не может быть и речи.

Но если сразу не шарахнуться, не дать стрекача обратно к метро, а остаться и осмотреться, довольно скоро начинаешь привыкать к этому хмурому стилю и различать за ним то, ради чего приехал; то, ради чего приезжает в новое место любой турист, – красоту неизведанного. Как в давних стихах Кати Капович: «Но, поэт, дармовое твое ремесло – / не чтоб хлеб добывать на чужбине, / а воспеть красоту, там где нету ее, / никогда не бывало в помине». У эмигрантов из Саны и Адена – свой неизрасходованный запас красоты, ставшей памятью. И сейчас нью-йоркские трехэтажные дома из коричневого ракушняка отдаленно и несколько пародийно напоминают знаменитую «пряничную» архитектуру старой Саны – многоэтажные здания из обожженного кирпича с белой алебастровой лепниной, стрельчатыми арками, узорными наличниками и цветным стеклом в окнах. Вот чего, видимо, никогда не увидеть: средневековых башен Саны или марсианской флоры Сокотры – всех этих донельзя странных драконовых, бутылочных и огуречных деревьев, самого пространства.

Но содержимое пространства, похоже, все тут, пусть и в конспективной форме. Так в магазинах дьюти-фри путешественнику, оставившему закупку подарков на последний момент, предлагают все главные сувениры страны, основные highlights местной материальной культуры, то есть почти то же самое, что продается на рынках и в ремесленных лавках, только фабричной работы и втридорога. Все вывезено в багаже – и кафтаны, и кинжалы, и янтарные четки, и коврики для намаза. И зов муэдзина, и болтовня кумушек, закамуфлированных никабом (почему-то никак не ожидаешь, что женщины, одетые таким образом, будут весело щебетать на скамейке, перемывая кости всем знакомым), и рыжие от хны бороды старцев, и неизменный кат за щекой (кажется, будто у половины мужского населения сильный флюс; поначалу это выглядит еще более дико, чем молитвенные синяки на лбу у выходцев из Магриба). Весь этот культурный багаж с перевесом.

В сувенирной лавке Рукн аль-Фахама все блестит позолотой – и фанусы[87], и джамбии (изогнутые кинжалы, любимый аксессуар йеменских мужчин). В пошивочном ателье продаются традиционные платья, абайя и лафафа, разукрашенные бисером и стразами; в парфюмерной лавке – десятки сортов аттара. Есть торговец, специализирующийся исключительно на изюме и напитке «наги аль-забиб» (что-то вроде изюмного кваса). Есть «Манахель аль-Шифа», где продается мед, и только мед – с шафраном, с имбирем, с корицей, с черной зирой, из гречихи и из акации, с сотами и без, хадрамаутский мед, считающийся лучшим в мире. Есть ларьки с специями и маслами (из чабреца, розмарина, пажитника). И кофейни, и салоны красоты, где мастерицы нательной росписи наносят затейливые узоры хной или нагшем[88].

Интерьер ресторана «Альсаеда» напоминает мне чоп-бары Западной Африки: белые стены, общепитские пластиковые столешницы, ничего лишнего. В задней части зала – бочка с краном, из которой все, кто хочет, могут налить себе сладкого чаю с гвоздикой, корицей, мускатным орехом. Посетителей в ресторане мало. Несколько супружеских пар: все женщины – в хиджабах, а мужчины – в саронгах, которые в Йемене называются «мааваз» (говорят, в Саудовской Аравии ношение этих мужских юбок запрещено законом и йеменские гастарбайтеры, летящие в Джидду или Эр-Рияд, переодеваются прямо в самолете). Сняв сандалии, сидят на стульях по-турецки. Ни одна из пар не отвлекается на разговоры. Жадно и вдумчиво поглощают пищу, полностью сосредоточившись на ней, как индийский йог сосредоточивается на внутреннем созерцании. Можно подумать, что еда – главная радость их семейной жизни и главный ее смысл. Впрочем, еда здесь и впрямь немыслимо вкусная. Сначала – плошка густой бараньей похлебки «марак», к ней – салат и чуть островатое холодное пюре из перетертых помидоров, а затем – главное блюдо: дымящаяся фахса или сальта в магле, черном котелке из обожженного мыльного камня, идеально пряное, обжигающе вкусное варево с пенной шапкой хильбе посередине. На отдельных тарелках – куски тающей во рту баранины и горячая (только что из тандыра!) лепешка «рашуш», которой полагается зачерпывать горячее жаркое.

Фахса и сальта – национальные блюда Йемена, южноаравийский вклад в сокровищницу объектов всемирного кулинарного наследия. Нет такого человека, который, попробовав их, не пришел бы в восторг. А если такой человек есть, у него что-то явно не то с вкусовыми рецепторами. Готовятся эти блюда в четыре этапа. Сначала варится бульон с луком, чесноком, томатной пастой и специями хаваядж (лист коричного дерева, мускатный цвет, куркума, кардамон, гвоздика, калинджи, несколько сортов перца). Затем в этом бульоне медленно тушатся овощи. Мясо сначала обжаривается в магле без масла, затем варится в бульоне отдельно от овощей. Вся разница между сальтой и фахсой состоит в том, что для первого используется бараний фарш, а для второго – целый кусок мяса, который разваривают и разрывают на волокна. Последний этап – хильбе, то есть семена пажитника: их вымачивают несколько дней, чтобы избавиться от горечи, после чего перемалывают в пасту вместе с кинзой, зирой, перцем и луком-пореем. Получившуюся пасту взбивают до пенообразного состояния и кладут верхним слоем на последнем этапе приготовления фахсы или сальты, когда овощи томятся вместе с мясом на углях. Подают блюдо прямо в магле, а те, кто заказывает из ресторана навынос, оставляют залог за посуду и забирают блюдо вместе с маглой.

Насколько непритязательны едальни Маленького Йемена, настолько притягательны кофейни «Финджан» и «Буун», где можно заказать гишр – напиток из кофейной шелухи с имбирем и кардамоном, действующий сильнее любого эспрессо. В кофейне прохладно и нарядно. На стенах рисунки, нанесенные рыжей краской, изображают панораму старой Саны, все те же «пряничные» дома с алебастровыми узорами на окнах. Кроме того, в стенах вырезаны ниши с полками для узорных кувшинов и прочих украшений. Над прилавком – надпись вырезанными из ватмана буквами: «Хадж Мубарак!» Хозяева – матрона и трое детей-подростков – куда приветливей, чем в «Альсаеде». Общевосточная присказка: «Вы здесь впервые? Тогда – вы наш гость. Для нас, йеменцев, гость – это святое».

Некоторое время назад на каком-то российском сайте я наткнулся на статью «Что попробовать в Йемене». Мне сразу вспомнилась брошюра Lonely Planet с рекомендациями вроде «где найти лучший шоколадный ганаш в Тимбукту» (в отличие от шарлатана, измыслившего эти рекомендации, я бывал в голодном Тимбукту и точно знаю: никакими ганашами там не пахнет!). Интересно, много ли россиян покупают сейчас горящие путевки в Йемен? Или эта статья была написана давно? Насколько давно? В ту пору, когда в Адене еще существовал еврейский квартал, известный своими дешевыми ресторанами и публичными домами? В 1923-м, когда имам Яхья, духовный вождь зейдитов, провозгласил себя королем независимого Йемена? Или в 1948-м, когда его убийство послужило началом гражданской войны и имам Ахмед, сын Яхьи, отдал Сану на разграбление отрядам горцев в благодарность за их поддержку? Кажется, мира в этой части света не было никогда. Впрочем, было время, когда россияне и вправду ездили в Аден и Сану – например, Юля Манзерова, моя коллега по ординатуре. Ее отец работал в советском посольстве в Йемене, и она провела там значительную часть детства. Но на мою просьбу рассказать об этом детском опыте она ответила: «Мы жили в огражденном комплексе для посольских работников. Кроме этого комплекса, я ничего не помню».

К счастью, есть Нью-Йорк, а в нем – Маленький Йемен, и все блюда, упомянутые в статье под тем странным заголовком, можно попробовать тут. Как и многие другие. Йеменская кухня – одна из самых удивительных в мире. Ее вкусовую гамму не спутаешь ни с какой другой, и она разительно отличается от всех прочих кулинарных традиций Ближнего Востока. Если бы я писал гастрономический путеводитель под названием «Что попробовать в Маленьком Йемене», я включил бы туда и мутафайя – рыбу, маринованную в специях, а затем целиком запеченную на углях, и баранину «манди», приготовленную в подземной яме, и баранину «ханид», томленную в тандыре, и баранье жаркое «окда» с бамией и томатным пюре, и желтый рис с зирой, куркумой, кардамоном, гвоздикой и прочими пряностями, и йеменский плов «зурбиан», и острый суп «бурма», который варят в специальном казане с тем же названием, и жаркое из субпродуктов, которое принято есть на завтрак, и мясные пироги «мутаббак», и холодную закуску «шафут», заменяющую йеменцам обычный салат (простоквашу «хакин» смешивают с острым соусом «схуг», луком-пореем и мятой, этой смесью заливают толстые пористые блины «лахух», а когда блины впитают соус и разбухнут, посыпают сверху свежими овощами и зернами граната). И – тридцать видов лепешек, от повсеместного рашуша до слоеных блинов «малавах», буханок «кубанех» (йеменский аналог халы) и «джахнуна», колбасок из слоеного теста, которые йеменские евреи всю ночь запекали в Шаббат и подавали вместе со схугом и печеными яйцами.

Малавах, кубанех, джахнун – визитные карточки кухни йеменских евреев. Но в Маленьком Йемене их не найдешь – как и йеменско-еврейского супа с крутой манной кашей «асид». Прошатавшись целый день по этому району, облазив все его закоулки, я не нашел и намека на «еврейский сектор». Куда же подевались те переселенцы из Боро-Парка, Уильямсбурга и Манси? Были, да сплыли? Вернулись в Уильямсбург после 7 октября, в очередной раз небезосновательно опасаясь погромов? Или рассказы об их переселении сюда после 2016-го – всего лишь выдумка, газетная утка? Во всяком случае, их здесь нет.