Утренняя побудка – звонок от коллеги-нейрохирурга:

– Привет! К нам в отделение поступила твоя пациентка. Жахиде Несин. Знаешь такую?

– Да, конечно. Я ее облучал после лампэктомии два года назад. С тех пор наблюдается у нас. Что с ней?

– Ничего хорошего. Если ты у компьютера, зайди в ее медкарту и посмотри сегодняшнюю томограмму. А потом мне перезвони. Надо решать, что с ней делать.

Жахиде – пятидесятилетняя турчанка, молодящаяся и вечно переживающая из-за возможных побочных эффектов. «Доктор, а как эта ваша радиация скажется на моей коже? У меня появится много морщин? Я не хочу превратиться в старуху. Мне лучше умереть, чем покрыться морщинами. Я не шучу». Восточная красавица с густыми бровями, она и правда выглядела сильно моложе своих лет. На первом приеме я подумал, что с ней будет тяжело; что она из тех, кто все время донимает врача невнятными требованиями и претензиями, повторяет одно и то же, не воспринимая никаких разъяснений. С такими лучше соглашаться, какую бы чушь они ни несли. Но ни претензий, ни требований не последовало. Были только подробные отчеты в ответ на вводный вопрос о самочувствии. Нескончаемый поток беспорядочной информации, не имевшей, собственно, никакого отношения к цели ее визита. Рассказывала, что в свои пятьдесят она поступила в двухгодичный колледж по специальности «бизнес-администрирование». Хвасталась оценками. «Профессор сказал мне, что я его лучшая студентка!» И тут же, спохватившись, добавляла, что у нее вообще-то уже есть два диплома, это – третий. Раньше она работала стюардессой на «Турецких авиалиниях». Была замужем, теперь в разводе. Детей нет. Бывший муж обзавелся любовницей, но ее, Жахиде, до сих пор поддерживает. По ее словам, он испытывает угрызения совести оттого, что всегда изменял ей направо и налево. «В доме моего мужа я стала стертой монетой». Откуда это? Расхожий фразеологизм или спонтанное проявление восточного красноречия?

Поразительно, насколько неправильным оказалось мое первое впечатление. Думал, что она – напористая, готовая взорваться в любой момент. Ничего подобного, не танк и не порох. Неприкаянная, не по годам наивная и беззащитная. Ходила на консультацию к гинекологу: решила, что хочет в пятьдесят лет заводить детей, разве нельзя? Нашла нового мужчину – из Турции, красавец, познакомились через интернет. Показывала фотографии этого бойфренда по переписке. «Знаете, доктор, впервые за много лет я абсолютно счастлива. Между прочим, моя учеба очень пригодилась. Я вам скажу по секрету, мы с ним запускаем совместный бизнес. В подробности вдаваться пока не могу, но это будет грандиозно». Звучит подозрительно.

К тому моменту, как Жахиде пришла на следующий прием (режим наблюдения – раз в полгода), от счастья не осталось и следа. Красавец-мужчина убедил ее дать ему взаймы: иначе уйдет неожиданно подвернувшийся проект, такой, о котором он всю жизнь мечтал! Как тут откажешь? Она перевела на его счет сто тысяч долларов – все ее сбережения. После этого он исчез. Где его теперь искать? Где-то в Турции. Обращалась в ФБР, они сказали: для них это не деньги, слишком мелкая сумма. Как не деньги? Все, что у нее было! Говорит: главное, чтобы об этой истории не узнал бывший муж. «Вы ведь ему не скажете, доктор?» Бывший муж – единственный, кто до сих пор ее поддерживает. Если узнает, перестанет помогать. Дело в том, что в настоящий момент она живет в пристройке к его дому. Но через три месяца к нему приезжает новая невеста, которую он выписал из Турции, и Жахиде придется съехать, таков уговор. «Подыскивай, говорит, жилье, у тебя же есть сбережения…» Что ей теперь делать? У нее нет ни работы, ни денег. Она сильно похудела, перестала ухаживать за собой. Мне становится очень страшно за нее, я бью тревогу, обзваниваю социальных работников. Если мы не поможем, через несколько месяцев она, скорее всего, окажется бездомной. Что можно предпринять в таких случаях? Ситуация тяжелая, если не сказать безвыходная…

И вот одна безвыходность сменилась другой. «Зайди в ее медкарту и посмотри сегодняшнюю томограмму. А потом мне перезвони. Надо решать, что с ней делать». Я посмотрел: метастазы в мозге. Там, где социальные работники оказались бессильны, вмешалась болезнь. Теперь все прежние проблемы отходят на задний план.

– Да, Чак, я посмотрел.

– Что скажешь? Оперировать или облучать? В принципе, я мог бы вырезать, хотя расположение не самое благоприятное.

– Ну, надо с ней поговорить. Объяснить все за и против. Ты ее видел? В каком она состоянии?

– В заторможенном. Она с эпилептическим припадком поступила. С ней там муж сидит.

– Это бывший муж. У них все непросто. Насколько я понимаю, он выписал себе из Турции новую жену.

– Странно, я думал, это только саудовские принцы себе новых жен в гарем выписывают. Муж твоей пациентки на саудовского принца не похож.

– А на кого он похож?

– На работягу.

Чак не ошибся: строитель. Щуплый человек с мозолистыми руками, плоским затылком и мутно-голубыми глазами навыкате. Не знаю, как я представлял себе бывшего мужа Жахиде, но точно не так. Теперь, глядя на него, я видел и ее в новом свете. Кажется, все ее усилия – косметические процедуры, дипломы, все ее метания и прожектерство – были направлены на то, чтобы доказать себе и другим, что она из другого теста. Создана для другой жизни. Но теперь жизни осталось совсем мало. Понимает ли она это? Повторяет «Мне страшно». Муж-строитель просит меня выйти с ним в коридор и там на ломаном английском объясняет то, что я и так знаю: они с Жахиде в разводе, к нему вот-вот приедет новая жена, которой вся эта ситуация вряд ли понравится… к тому же он много работает, у него нет возможности ухаживать за больной… вот он хотел спросить, ведь это все очень серьезно, да?.. ну, то есть не мог бы я ему сказать, сколько ей осталось?.. просто чтобы он мог ориентироваться… Я отвечаю строго, глядя в мутно-голубые глаза: нет, я не могу ответить на его вопрос. Могу только сказать, что мы с доктором Джемисоном приложим все усилия к тому, чтобы его бывшая жена прожила как можно дольше. Ей нужен будет уход, тут нет двух мнений. Может быть, у нее есть другие родственники, к которым можно было бы обратиться за помощью? Он опускает голову: «Хорошо, доктор, я все понял».

Чак вырезал метастаз, я провел курс адъювантной ЛТ. А через неделю после того, как мы выписали ее из больницы, Жахиде пришла на прием в сопровождении родных. Строитель вел ее под левую руку, а справа поддерживала пожилая женщина в хиджабе. Старшая сестра. После нашего разговора строитель связался с ней, и она прилетела из Турции, чтобы забрать Жахиде домой. Жахиде растерянно улыбается, говорит, что рада. Она прожила в Америке пятнадцать лет, а теперь возвращается в Турцию. Так лучше. Мы ведь будем на связи, правда? Я подтверждаю: конечно, будем. Во-первых, я хотел бы координировать дальнейший план лечения с ее онкологами в Турции. А во-вторых, просто получать от нее сообщения, чтобы знать, как она себя чувствует. Она обещает регулярно писать мне через вотсап.

Некоторое время я исправно получал от нее письма. Общался с ее новыми онкологами, знаю, что они провели еще несколько курсов стереотаксической радиохирургии на мозг, назначали химию второй и третьей линии и в конце концов перешли на паллиатив («comfort care»). Последнее сообщение от Жахиде датировано 22 декабря 2019: «У меня все хорошо, еду на праздники в Париж».

* * *

Через четыре года это сообщение до сих пор хранится у меня в вотсапе, как будто время остановилось и смерти нет, а есть только бесконечные рождественские каникулы в Париже. И вот, сидя в стамбульском аэропорту в ожидании посадки, я вдруг вспоминаю историю Жахиде, а вместе с воспоминанием в мыслях мелькает и дурацкая фантазия: сейчас я зайду в вотсап, нажму на кнопку «Позвонить», и случится чудо – она как ни в чем не бывало подойдет к телефону. «Але?» – «Здравствуйте, Жахиде, это ваш американский доктор… Помните меня? А я, между прочим, сейчас в Стамбуле…» Так чужая смерть, которую еще совсем недавно отделяли от тебя тысячи атлантических миль, срок в четыре года и профессиональный навык эмоционального дистанцирования, вдруг оказывается совсем рядом, наваливается на тебя всем своим неожиданным весом, сжимает горло железной хваткой. Кажется, у меня снова жар, это все неотвязная зараза, которую я подхватил в Ереване несколько дней назад. Петровы в гриппе. Как только вернусь в Нью-Йорк, начну принимать азитромицин.

Чтобы как-то отвлечься, я иду в Музей истории – он находится прямо в аэропорту. Там меня ждут бронза хеттов и золото фригийцев, тайна хаттского языка (гипотетического предка не то северокавказских языков, не то енисейских, не то пакистанского языка-изолята бурушаски), сокровища лидийских курганов, изображения хуррийских и лувийских богов. Я, точно японский турист, прилежно фотографирую каждый экспонат. Все это мне нужно для занятий античной историей, которые я затеял некоторое время назад для моих дочек, Сони и Даши. Раз в месяц мы «путешествуем во времени»: в Междуречье, Древний Египет, Древнюю Грецию. Теперь, значит, на очереди хетты. Буду показывать им фотографии из музея и рассказывать о них все, что знаю. «Между прочим, в Древней Анатолии много примечательного: первый в истории мирный договор, первая нотная запись и даже первый хлеб! Да-да, самый древний хлеб был найден в раскопках Чатал-Хююк, поселения эпохи неолита в провинции Конья. Можете себе представить? Хлебный мякиш, которому восемь тысяч шестьсот лет! Его нашли внутри глиняной посуды, в развалинах древней печи. Оказалось, в то время хлеб пекли из смеси пшеничной, ячменной и гороховой муки. Хотели бы вы попробовать такой хлеб?» Я представляю себе, как буду все это рассказывать своим ученицам, и, замечтавшись среди анатолийских древностей, чуть не опаздываю на самолет.

В этот приезд я успел вдоволь послоняться по Стамбулу и даже заглянул в абхазское кафе «Силашара». Там никто не говорил ни по-английски, ни по-русски, и я уже приготовился долго, строчка за строчкой, переводить меню с турецкого с помощью Гугла, как вдруг ко мне подошел пожилой человек и вызвался все объяснить… по-немецки. Других общих языков у нас не было, а мой немецкий оставляет желать лучшего, но через несколько минут я уже сидел за столом с ним и его семьей, судорожно вспоминая, как сказать то и это «ауф дойч». От моих новых знакомых я узнал, что в Турции проживает больше полумиллиона абхазов (на порядок больше, чем в самой Абхазии), однако большинство из них – переселенцы далеко не в первом поколении, потомки той миграции, что началась с насильственного выселения абхазских мухаджиров в конце XIX столетия и продолжилась в советское время. От культуры предков они сохранили в первую очередь кухню, но попробовать эту кухню можно только дома у родных, так как абхазских кафе в мире за пределами Кавказа – раз-два и обчелся. «Силашара» – чуть ли не единственное во всей Турции. Человек, который пригласил меня за стол, уже много лет живет в Дюссельдорфе. В Стамбул он приезжает раз в год, преследуя две цели: повидать родных и поесть абхазской еды в «Силашаре». «Для меня это особый праздник. В Германии абхазскую еду никто не готовит. За год я успеваю сильно соскучиться». Нам принесли курицу под ореховым соусом с аджикой, абысту с абхазским сыром, акут из фасоли, шарики шпината с пастой из аджики и грецких орехов (абхазский вариант грузинского пхали), вареники с сыром и сложный соус из простокваши с чесноком, зеленым луком, сливами ткемали, кориандром, тархуном и еще какими-то травами. Под конец меня представили шеф-повару, объяснив на смеси турецкого с абхазским, что я родом из России, но живу в Нью-Йорке, то есть тоже, как и они, человек диаспоры. Я вставил, что обожаю Кавказ и всю жизнь мечтал попробовать настоящую абхазскую кухню. Шеф-повар, хоть и не понимал ни слова из моей речи на ломаном немецком, одобрительно кивал, резонно решив, что я наверняка говорю ему что-то приятное.

В самолете я сижу рядом с каким-то пакистанцем. Странно: лицо смутно знакомое. Может, просто расхожий типаж. Геометрия правильных форм: круглое лицо, квадратные очки в черной оправе, прямой пробор и две челки, симметрично спадающие на виски. Наверняка айтишник. Но вот у него звонит телефон (последний звонок перед взлетом), и он начинает общаться с кем-то на медицинские темы. И меня осеняет: я знаю этого парня! 2008 год, хирургическая практика в Южном Бронксе… Он послужил прототипом ординатора-пакистанца Назира из «Нью-йоркского обхода»! Он, точно он. Можно бы и проверить, конечно. Заговорить с ним, сказать «А я вас помню» (он-то меня не помнит: я тогда был студентом-медиком). Но что-то не хочется. В книге я его вывел отрицательным персонажем, и, хотя я не помню, был ли он таким на самом деле, теперь у меня к нему предвзятое отношение. Впереди у нас десять часов лету. Может, в какой-то момент и проверю свою догадку, посмотрим. А сейчас у меня опять поднимается температура – пора закинуться парацетамолом и попробовать поспать.

На пятом часу полета в мой малоприятный полусон вклинивается объявление: требуется доктор. Есть ли на борту доктора? Я открываю глаза и поворачиваюсь к соседу со словами: «Кажется, это нас». Он совершенно не удивлен, как будто тоже уже вычислил, что я врач (интересно, каким образом?). Или просто никогда ничему не удивляется, есть такие люди. Кивает: «Пойдем». Вызов оказывается пустячным: у женщины средних лет разболелось горло, поднялась температура, ломит тело. В общем, ровно то же самое, что и у меня. Я делюсь с ней своим запасом парацетамола, вот и вся недолга. Зато – повод для знакомства, тут уж не отвертишься.

– Скажите, а вы, случайно, не проходили хирургическую ординатуру в больнице Линкольна в Южном Бронксе в 2008 году?

Теперь уж он удивлен, точнее сказать, ошарашен. Я объясняю, что был в то время студентом-медиком и что помню его по операционке. То, что он стал прообразом крайне несимпатичного персонажа в моей книге, я, разумеется, опускаю, и на его вопрос, как получилось, что я узнал его спустя столько лет, скромно пожимаю плечами: «Сам не знаю». Ординатор Назир, как я теперь припоминаю, был собирательным образом, только отчасти списанным с моего нынешнего визави. С тех пор прошло шестнадцать лет, и, невероятным образом столкнувшись въяве с прототипом своего героя, я вспоминаю все то несимпатичное, что сам же когда-то выдумал. Если бы не срочный вызов к пассажирке в гриппе, я бы, скорее всего, так и не заговорил с ним. Но вот мы разговорились, и выяснилось, что настоящий «Назир» – симпатичный мужик, ничего общего с идиотом из «Нью-йоркского обхода». В последние годы он заведует отделением бариатрической хирургии в Гарлемском госпитале. Сейчас летит из Манилы, где представлял доклад на международной конференции. Кстати, он не пакистанец, а индиец. Дальше выясняется, что он учился в Москве, во Втором меде, и жил на Театральной. Будущей весной он устраивает медицинский конгресс в Южной Каролине, куда будет рад пригласить и меня, если мне это интересно. Мы обмениваемся телефонами (хотя оба понимаем, что вряд ли когда-нибудь созвонимся) и с удовольствием общаемся всю оставшуюся часть полета. А я-то думал о нем столько дурного. Выходит, сам оклеветал и сам же в эту клевету поверил. Нет, беллетризация – зло, конечно. И все-таки удивительный опыт: выпало преломить хлеб с героем собственной прозы. И не просто хлеб… За час до посадки бортпроводницы угощают пассажиров «самым древним хлебом». Тем самым, о котором я узнал в стамбульском музее. Воссозданный рецепт. Оказывается, с помощью этого хлеба «Турецкие авиалинии» развернули целую рекламную кампанию. Есть и рекламный лозунг: «12,000 years old and still fresh as the first day». Положим, не 12 000, а 8600, но все равно. Хлеб наш насущный даждь нам днесь. Сколько войн отгремело за это время, сколько империй исчезло без следа, а хлебный мякиш эпохи неолита уцелел, доисторический прообраз колобка, самый древний и самый свежий… Что-то в этом есть…

Я закрываю глаза и – за сорок пять минут до посадки – наконец засыпаю. А по пробуждении обнаруживаю, что во сне ухитрился нажать на что-то в телефоне и… позвонить пациентке Жахиде, чье сообщение четырехлетней давности отыскал в вотсапе, пока сидел в стамбульском аэропорту. К счастью, вайфай на борту все равно не работает.