На тележке было написано «Mandaean duck». Поначалу я подумал, что это – опечатка. Видимо, имелось в виду «Mandarine duck», утка по-мандарински? Такие тележки можно увидеть в Чайна-тауне. В Нью-Йорке вообще каких только тележек не бывает. Самые распространенные – с эмблемой «Hebrew Hot Dog» и те, что помечены значком «Халяль»: продавцы шаурмы, кебаба и баранины с рисом («What sauce you want, my friend? White sauce? Hot sauce?»[66]). Бывают и другие, самые разные, предлагающие все что угодно, от камбоджийского «амока» до «моринга-риса», национального блюда Сьерра-Леоне. Но то – в Нью-Йорке, а тележка со странной вывеской «Mandaean duck» попалась мне на глаза в городке под названием Вустер, штат Массачусетс. Будучи человеком любопытным, я не смог пройти мимо – и застрял на целый час.

Хозяин тележки, человек по имени Джабар Сайид, оказался самым настоящим мандеем, то есть представителем исчезающей секты гностиков – последователей Иоанна Крестителя. По всему миру их осталось около пятидесяти тысяч, и три тысячи из них, как выяснилось, осели именно здесь, в Вустере. Другие относительно крупные общины – в Австралии и Швеции. Родина мандеев – Южное Междуречье, но там – выжженная земля, пепелище этнических чисток. Те, кто остался, вынуждены молчать, скрываться и таить свою веру в сизигии и Плерому[67]. И только здесь, в изгнании, у них, как и у прочих народов диаспоры – евреев, ассирийцев, черкесов, армян, езидов – есть свой «community center», Центр мандейской общины Массачусетса. Невзрачное одноэтажное здание со стеклянными дверями и двускатной крышей. Если взглянуть на это здание издалека, можно подумать, что в нем расположилось агентство недвижимости или, например, частная стоматологическая клиника. Но при ближайшем рассмотрении мы замечаем висящий над стеклянными дверями дарфаш – символ мандейской веры – крест, облаченный в белую ткань. Несколько лет назад мэрия внесла мандеев в официальный список этнических групп, составляющих население Вустера, и провозгласила 30 апреля Днем мандейской культуры (правда, с тех пор этот праздник так толком и не справляли). Одно из традиционных занятий мандеев – обработка золота и серебра; в Вустере им принадлежит несколько ювелирных лавок. Есть Центр мандейской общины, но нет манди – храма, который положено строить около реки или канала. К югу от храма должен быть бассейн для крещений, наполненный водой из «Иордана» (в мандейской религии любая река – Иордан). Прихожане, облаченные в белые одеяния (длинная рубаха из хлопчатобумажной ткани, шаровары, епитрахиль и тюрбан в виде полосы белого муслина, трижды обернутой вокруг головы, со свисающим на левое плечо концом), по очереди погружаются в воду, пока священник читает из «Гиндза Рба», мандейской «Великой книги». Вслед за прихожанином в воду погружается и сам священник. Затем священник кропит лоб прихожанина святой водой из бассейна, увенчивает его миртовым венком, мажет лоб кунжутным маслом, причащает хлебом и святой водой и благословляет с помощью ритуального рукопожатия. Круглый глиняный столик служит алтарем, в терракотовом кубе «бит-риха» курятся благовония, в глиняной жаровне печется священный хлеб… Но ничего этого у мандеев Вустера нет. Ни бассейна для крещений, ни священника, читающего молитвы на мандейском языке, которым на сегодняшний день по всему миру владеет не больше двухсот человек.

Последние из гностиков, мандеи, хоть и практикуют крещение, отвергают учение Христа – как и иудаизм, из которого, по всей видимости, изначально вышла их религия. Они верят в эманации Высшей сущности (она же – Великая жизнь, Могучая мана, Царь света) в виде световых «изобилий» и небесных рек. Эманации, отпадающие от первоначального единства, обретают имена и отдельные сущности. Земной мир – низший из миров Света, которым противостоят рожденные из темных вод миры Мрака. В сложной космогонии мандеев присутствуют Адам и Ева, Авель, Сиф, Енош, Сим и Арам. Авраам же считается лжепророком – так же как Моисей и Христос. Последним и главным пророком считается Юхана Машбана, то есть Иоанн Креститель, чья душа в конце земного пути воссоединилась с Миром света, а тело стало частью реки Иордан.

Удивительно, что все это до сих пор существует: гностицизм с его эонами, Плеромой и Ялдаваофом[68] – древняя религия, которую я проходил когда-то на занятиях по истории западной философии (лекция «Неоплатонизм и гностицизм»). Что последние отголоски этой ископаемой веры, чудом дошедшей до наших дней, сохранились именно тут, у нас под боком, вроде мечехвостов в пене прибоя и мокром песке лонг-айлендских пляжей. А вместе с верой – и язык, разновидность восточноарамейского, и даже традиционное блюдо – утка по-мандейски.

– Чем же отличается утка по-мандейски от других рецептов утки? – спросил я у Джабара.

Он начал издалека:

– Почему халяль? Почему кашрут? Еда – это же не просто так, это часть нас. А кто мы такие? Мандеи – пацифисты, нам сказано: господь Хайи Рабби послал утру[69] Хибил-Зива в мир, чтобы сотворить жизнь, а ангел Птахил, асута закута невеили[70], наделил светом все живое. Об этом говорится в «Гиндза рба», бута[71] восемьдесят первая…

– Можно я буду записывать на видео все, что вы говорите?

Джабар склонил голову в знак согласия.

– Душа у нас называется «нишмата», а дух – это «руха». Еще есть «дмута», это значит, что мы – подобие первой души, она называется «тайный Адам». У животных и растений нет души, подобной Адаму. Но Птахил наделил светом все живое. Это значит, что нам нельзя убивать даже растения. Когда я срываю фрукт или овощ у себя в огороде, я должен произнести имя Хайи Рабби и принять пост. Потому что добывать еду – значит убивать. Нам нельзя убивать, но мы должны убивать, чтобы жить. Это значит, что борьба света и тьмы – в нас самих. И мы принимаем пост, когда добываем себе еду. Есть малый пост, и есть большой пост. Малый пост – это то, что нам запрещается употреблять в пищу. Это как халяль или кашрут. У нас другие правила, нам нельзя есть животных, у которых есть хвосты. Ни свиней, ни коров, ни коз, ни оленей. Ничего этого нельзя. Только жирохвостого барана можно, да и то не все едят. Рыбу и птицу – можно. Поэтому мы едим беша[72]. Она у нас вместо кебабов и всего остального, что едят наши соседи. Когда убивают ради еды, надо просить прощения и произносить специальную буту. Буту читают назореи[73], все делается под их присмотром. Они держат в руках специальную ветку – символ жизни. Сам назорей не может даже рыбу ловить, ему это запрещается. Фрукты срывать может, если это не вредит дереву. А если случайно убить насекомое, это тоже грех, и надо просить прощения. Хотя у насекомых и у растений не та душа, которая возвращается к свету. Но их тоже нельзя трогать. Только для употребления в пищу.

– А что такое «большой пост»?

– Это значит: нельзя давать своему рту и своим рукам сотворять грех. Рот не может лгать или сплетничать, а руки не могут делать никому больно. Это большой пост, который мандеи должны всегда соблюдать, чтобы искупить свою вину.

– В чем же их вина?

– Я уже сказал: в том, что нам приходится убивать, чтобы жить. Борьба между светом и тьмой.

Я спрашивал об особенностях приготовления беша, а получил целую лекцию об онтологическом статусе пищи в мандеизме (заодно вспомнил, что в наличие души у растений верили и последователи другой гностической религии – манихейства). Но и кулинарная сторона дела оказалась сложной и необычной: сначала утку припускают в кипящей воде, затем натирают специями, начиняют смесью жареного лука с изюмом и в течение полутора часов тушат на медленном огне в отваре сушеного лайма («луми»), после чего обжаривают на утином жиру и подают с соленьями и редисом. Отдельно подают утиный бульон. Ничуть не хуже, чем утка по-мандарински. Как превратить столь сложное праздничное блюдо в ходкий стритфуд? У Джабара беша заранее поделена на порционные куски и расфасована по бумажным контейнерам вместе с несколькими ломтиками редиски и соленого огурца. Утиный бульон, «вкусный, как вода Иордана», в этой упрощенной версии пришлось усушить.

– Вот когда мы соберем деньги и построим храм, устроим настоящий пир. У нас есть пиры для живых, а есть – для мертвых. Дукрана, Зидка бриха, Лофани – это все наши праздники. На столе должны быть фрукты и хлеб. Есть разные лепешки: фацира, пихта. Еще са есть, это с изюмом такая лепешка и с орехами. И когда манда строим, и когда мертвых поминаем – это все праздник считается. Поминки – тоже праздник, потому что душа возвращается в Мир света, так мы верим. А беша у нас – всегда в центре стола, на специальном подносе…

Слушая Джабара, я вспомнил картину одного из безымянных мастеров Раннего северного Возрождения: во время Тайной вечери Христос кормит с руки живого пасхального агнца, сидящего на блюде посреди стола. Прозрачный намек на то, что Христос сам и есть Агнец Божий («ибо Плоть Моя истинно есть пища»), как назвал его последний пророк мандеев.

Уже потом, просматривая в ютубе видеозапись мандейского обряда крещения, я вспомнил и о другом народе на грани исчезновения – о самаритянах, чьи ритуальные белые одеяния очень похожи на мандейские. Не евреи и не арабы, но, возможно, ближайшие родственники евреев, потомки колен Эфраима и Менаше, они не стали народом диаспоры, а продолжали жить на своей земле, в Эрец-Исраэль, с библейских времен и до наших дней. И на протяжении 3600 лет на этой земле их притесняли и уничтожали, и за это время их численность упала с миллиона до 800 человек. Теперь они живут в Холоне и деревне Кирьят-Луза на Западном берегу. Вымирающая нация, сохранившая, однако, свою религию, литургию на самаритянском языке, самаритянское письмо и другие атрибуты культуры, включая – да-да! – национальную кухню. Существует даже самаритянская поваренная книга («The Samaritan Cookbook») – детище ньюйоркца Беньямина Пивена и израильского самаритянина Беньямина Цедека. Счастливый обладатель этой книги, я приготовил большую часть рецептов, начиная с закуски, на удивление удачно сочетающей ингредиенты хумуса и гуакамоле (авокадо, тхина, лимон, чеснок, соль, маслины, помидор, мята, оливковое масло). Заодно узнал кое-что об их религиозных обрядах и предписаниях: многие из них так или иначе связаны с пищей. Например, что самаритянам, в отличие от иудеев, запрещается есть утку. Стало быть, утка по-мандейски – не для них.

Горько осознавать: сейчас, как и раньше, многим хотелось бы, чтобы и мой народ постигла та же участь, что мандеев, или самаритян, или караимов, от которых осталось лишь несколько «кибинных»[74] на берегу озера в Тракае; чтобы и он стал исчезающим народом с удивительной самобытной культурой и религией, народом, который можно с интересом изучать, сокрушаясь при этом, что он вымирает и, увы, в скором времени неизбежно канет в небытие.