Ассирийская церковь Мармари находится в Йонкерсе, в десяти минутах ходьбы от железнодорожной станции, среди полуразрушенных кирпичных зданий, чьи окна и двери были навсегда заколочены много лет назад; среди разорившихся лавок и дешевых едален, по соседству с небольшим парком, похожим скорее на кладбище, и барачной постройкой столетней давности с полустертой надписью «Баня». К железной решетке забора, окружившего парк-кладбище, прикреплены сердечки, вырезанные из розового ватмана, и непонятно к чему относящиеся надписи «Не отчаивайся!». В этом гиблом предместье, где на каждом здании висит муниципальная табличка, извещающая о том, что оно подлежит не то зонированию[62], не то сносу, и расположилась церковь, а рядом с ней – несколько трехэтажных пристроек, напоминающих те дешевые апартаменты, в которых мы квартировали по приезде в Америку. Кажется, в этих пристройках живут члены ассирийской общины? В подъезде к пробковой доске, висящей около лифта, приколоты листки с написанными от руки объявлениями. Уроки Библии для детей, выборы нового старосты, празднование «карива д-мишиха» (знать бы, что это такое), курсы ассирийской кулинарии (вход бесплатный по предварительной записи, но пожертвования приветствуются).

Вот куда попали мы с дочкой Соней в канун ассирийского Нового года, который наступает через полторы недели после Навруза. Для иранских зороастрийцев обновление календаря происходило в день весеннего равноденствия, то есть 21 марта, а для ассирийцев, поклонявшихся богине плодородия Иштар, – 1 апреля. Религия Древнего Междуречья вымерла две с половиной тысячи лет назад, но Акиту, древний праздник весны, тесно связанный с культом Иштар и Мардука, выжил, переродившись в ассирийский Новый год, Реша д-Шета (почти тезка еврейского Рош ха-Шана). А вместе с ним выжило и летоисчисление. Какой же год у нас на дворе нынче? По персидской солнечной хиджре – 1404-й, по мусульманскому календарю – 1446-й, по коптскому – 1741-й, по китайскому – 4722-й, по еврейскому – 5785-й, а по ассирийскому – 6775-й. Недаром ассирийка тетя Аня, которая в пору моего далекого детства сдавала нам дачу в Кратове, говорила: «Вы, евреи, бесспорно, очень древний народ, но мы – еще древнее». Чуть позже я узнал, что древние ассирийцы – это не только тетя Аня, но и репетитор Гоша, у которого мы всей семьей брали уроки английского (это он дал мне впервые в жизни попробовать кока-колу в баре гостиницы «Интурист»). Затем загадочный мир ассирийцев стал в моем понимании еще больше, вобрав в себя безымянных чистильщиков обуви в маленьких будках, разбросанных по улицам Москвы. А потом, в пятом классе, история стала моим любимым предметом, и Ассирия вместе с Вавилоном, Египтом и Грецией вышла на первый план, перестав, однако, ассоциироваться с тетей Аней, Гошей и людьми в будках. Тогда я был уверен, что изучение древней истории станет для меня делом жизни, и готовился к большим открытиям. И вот, тридцать пять лет спустя, я открываю Америку, называющую себя Ассирией, осколок исчезнувшего мира, пережиток цивилизации, возникшей почти семь тысяч лет назад, а две с половиной тысячи лет назад рассеявшейся по свету. Ее островок посреди захолустного Йонкерса.

Зайдя в подъезд и пройдя несколько метров по темному коридору, мы попали в актовый зал вроде тех, что бывают в подвалах синагог и используются в основном для бар-мицв. К залу примыкала просторная кухня – там и проходил урок ассирийской кулинарии. Шэрон, устроительница мероприятия, оказалась миниатюрной женщиной предпенсионного возраста, с длинными накладными ресницами. Она долго расспрашивала нас, кто мы и откуда. Я сказал, что мы живем на Лонг-Айленде и любим узнавать про разные культурные традиции, в том числе кулинарные.

– Нет, я про другое… Вы… в какую церковь ходите?

– Мы – евреи.

– А, ну это еще ничего, – с облегчением вздохнула Шэрон. – Евреи – это рядом, у нас в приходе тоже есть люди с еврейской кровью.

Из последующей беседы выяснилось, что Шэрон придерживается крайне правых взглядов и ее благосклонное отношение к евреям – всего лишь часть пакета, главное место в котором занимает ненависть к мусульманам и коммунистам, в особенности к исламскому фундаменталисту Обаме и коммунисту Байдену. Выяснилось также, что сама Шэрон – ассирийка только наполовину, а во второй половине понамешано всякого, но особенно гордится она не то четвертинкой, не то восьмушкой индейской крови. Примечательный факт: Шэрон – активный член как ассирийской общины, так и координационного совета племени чокто.

Затем нас представили остальным участникам кулинарного курса (в общей сложности, человек пятнадцать), но никого другого со столь удивительной родословной, как у Шэрон, среди них не нашлось: кроме нее и нас, все были чистокровными ассирийцами. Нэнси, напарница Шэрон, выдала нам фартуки с ассирийским флагом (красно-бело-синие волны, расходящиеся в четырех направлениях от четырехконечной звезды Шамаша в центре) и распечатки с рецептами (на обратной стороне – краткий исторический экскурс про библиотеку Ашшурбанипала и первую в истории человечества поваренную книгу).

На этом занятии нас научат готовить некоторые блюда ассирийской кухни. Разумеется, кухня любого народа варьируется от одного региона проживания к другому, а когда речь идет о народе диаспоры, вариации куда существенней. Ассирийцы, жившие в Иране, заимствовали у иранцев, армянские ассирийцы – у армян, и так далее. Но, учитывая весь временной и пространственный диапазон этой диаспоры, в общих чертах их кухня на удивление однородна. Главные блюда повсюду более или менее одни и те же: супы и каши на кисломолочной основе, тефтели («кутли»), томатный рис, киббех, долма, харисса, а из более необычного – яичница с медом («тава») и «зарытый сыр» («гупта мтумарта»). Последнее напоминает турецкий «отлу пейнир», венгерский «керезет» и баварскую «обацду»: пряная сырная паста. Овечий сыр натирают на терке, смешивают с зернами тмина, зиры и аниса, а затем выдерживают в глиняном сосуде в течение нескольких недель. Другое традиционное молочное блюдо – бушала: суп из простокваши с рисом, свекольной ботвой и яйцом, нечто среднее между зеленым борщом и армянским спасом. Гирду – то же самое, но без ботвы, то есть попросту рисовая каша на простокваше. Джаджик – творог с мятой, укропом, зеленым луком и сметаной, ассирийский вариант цацики. Дохва – суп из баранины с перловкой, яйцом и простоквашей, дальний родственник чихиртмы. Кипти – ассирийские зразы: целое яйцо, сваренное вкрутую, заворачивают в бараний фарш и припускают вместе с булгуром или рисом в томатном соусе. Маши – фасолевый суп с колбасой и томатной пастой, эдакая солянка, где вместо маслин и соленого огурца – фасоль. Но самым неожиданным блюдом в этом перечне оказалась… баклажанная икра! В поваренной книге, которую Нэнси составила специально для сегодняшнего урока и распечатала в пятнадцати экземплярах, так и было написано: IKRA. А на следующей странице – то же знакомое слово в арамейской транскрипции. Вероятно, название пришло в новоарамейский язык из русского вместе с самим блюдом так же, как пирожки, котлеты и салат оливье перекочевали в иранскую кухню и в язык фарси.

И вот нас с Соней ставят чистить печеные баклажаны и перец для икры. Я рад заданию: совместная работа на кухне – естественный способ начать непринужденную беседу с другими учениками.

– Интересно, – говорю я соседке по разделочному столу, – этот рецепт мало отличается от русского блюда, к которому я привык с детства, да и само слово «икра» – русское. У нас это тоже так называется: баклажанная икра.

– Вы говорите по-русски? – спрашивает меня с другого конца стола женщина в тонированных очках и рубахе с кружевным воротником, сколотым лакированной брошью с палехской росписью.

Я киваю, и женщина тотчас переходит на непонятный мне язык:

– Гаварна? Дизна?

Я бессмысленно улыбаюсь.

– Она спрашивает, из какой части Ассирии происходит ваша семья, – поясняет по-русски молодой человек кавказской внешности.

– Мы – не из Ассирии, мы – евреи.

– А, ну так это – почти то же самое, что у вас, – подхватывает женщина с брошью, снова перейдя на русский. – Как это у вас называется, сефарды и… как эти вторые?

– Ашкенази?

– Да! Вот евреи, они делятся на эти две группы, так?

– Еще мизрахи есть…

– А у нас таких групп очень много. Гаварна, джильва, дизна, тална… Всех не перечесть. Про одних известно, что они умные, другие – картежники, третьи – бизнесмены… И у нас, когда женятся, всегда стараются держаться своих, одной и той же группы. Я – гаварна, мои предки – из селения Гавар, это в Турции. Только мы не говорим «это в Турции», для нас это до сих пор Ассирия. Там, в Гаваре, раньше была большая ассирийская комьюнити. И мой муж – тоже гаварна. Хотя я родилась в Киеве, а он во Львове. Меня Белла Аркадьевна зовут. А это вот – Ираклий, он – из Кутаиси. Здесь вообще, чтоб ты знал, почти все русскоязычные. Просто некоторые прикидываются, что не говорят по-русски.

Чтобы не быть голословной, Белла Аркадьевна тотчас принимается опрашивать других присутствующих, говорят ли они по-русски. Все качают головой, но она не сдается.

– Вот ты, ты кто, гаварна? – тычет она в соседа, представительного и улыбчивого человека с седой шевелюрой, одетого в костюм кремового цвета.

– Урмия, – отзывается тот.

– Белла, здесь по-русски только мы с вами говорим, – урезонивает ее Ираклий.

– Да нет, – отмахивается она, – просто прикидываются. Уэр ар ю фром? Армения?

– Ирак. Багдад, – уточняет человек в кремовом костюме.

– Бат йор фэмили, зей фром уэр?

– Урмия, Урмия!

– Ты переведи ему, – поворачивается ко мне Белла, – что у меня в Урмии тоже родня была.

Так я оказываюсь в роли переводчика. Багдадец, в свою очередь, просит перевести, что уехал из Ирака почти шестьдесят лет назад «после того, как они решили забрать у меня обувь». По-видимому, этот фразеологизм, аналог русского «снять последнюю рубашку», был калькирован не то с арабского, не то с новоарамейского, но у меня, разумеется, возникает немедленная ассоциация с чистильщиками обуви, ассирийцами из московского детства. Вообще вокруг довольно много ассирийской речи: старики говорят между собой преимущественно по-арамейски, представители среднего поколения старательно вставляют в английскую речь арамейские слова, и лишь молодежь, по-видимому, не знает ни слова на языке предков. Белла – из тех, кто вставляет отдельные слова. «Бхобохун! Бхобохун!» – приговаривает она, когда мы все чокаемся вином в пластиковых стаканчиках.

– В Киеве-то у нас на шару харму наливали.

– А что такое харма?

– Харма-то? Да водка.

– А почему «на шару»?

– Ну, когда на шару звали, проставлялись.

– Что-то я совсем запутался…

– А, так ты, может, не понимаешь, что такое шара?

– Кажется, нет, не понимаю.

– Вот они здесь все знают. Шара для ассирийца святое. Вот анекдот, помню, был еще в советское время. Советская делегация летит куда-то на Запад. Ну, международный рейс, всем покушать принесли. А они не притрагиваются. Экипаж понять не может, что такое. И тогда переводчик встает, говорит: я сейчас все исправлю. Поворачивается к делегации, и такой: на шару, на шару!

– Да, я помню этот анекдот, только в том варианте, который я слышал, было не «на шару», а «халява, сэр». Но я все равно не понимаю…

– Так чего непонятного-то? На шару – это и есть на шару. Без хармы не бывает.

Уже дома, справившись у Гугла, я узнал, что «шара» по-ассирийски означает «праздник». По традиции в праздник полагается угощать любого, кто придет в дом, даже если это посторонний, совершенно незнакомый человек. Русскоговорящие ассирийцы считают, что отсюда пошло и русское выражение «на шару». Впрочем, есть и другие теории этимологии этой фразы: например, от «шеар/шеарим», что на иврите означает «остатки», через идиш и феню, вобравшую в себя, как известно, целый пласт идишской лексики. Другая версия, тоже связанная с феней, – от слова «шаромыжник». Но ассирийский вариант мне нравится больше: традиция безотказного гостеприимства, праздник для всех. Вот и я здесь на шару, на шару. И Шэрон с Нэнси, две устроительницы праздника («шарачи»), угощают даже нас, людей с улицы, как велит им традиция, пронесенная вместе с арамейским языком и ассирийским летоисчислением через века изгнания. Да и все присутствующие относятся к нам с доброжелательным интересом и такой неподдельной приветливостью, какую мало где встретишь. Сын Нэнси, шестнадцатилетний Питер, расспрашивает Соню о школе, говорит, что хочет, когда вырастет, стать учителем математики. А Нина, мать Нэнси, усердно подкладывает нам с Соней то долмы, то баклажанной икры. «Ешьте, ешьте, вы совсем ничего не едите!» Она – родом из Ирана, но уехала оттуда полвека назад.

– Фарси баладид?

– Бале, фарси баладам, – вяло отвечает она, – но меня это не очень интересует. Лучше расскажите о себе. Кто такой Александр?

– Мама, ну что ты пристала, дай человеку спокойно поесть! – вмешивается Нэнси.

Я возражаю, что очень рад беседе с Ниной. Но в этот момент слово берет Белла Аркадьевна: она тоже хочет рассказать о себе. Она преподает русский язык в колледже. Среди ее бывших студентов много очень успешных людей: доктора, лоера… Лоера? Адвокаты то есть. А вот это Ираклий, он из Кутаиси, работает инженером-электриком.

– Эти грузиняки, надо отдать им должное, очень дружные, всегда друг другу помогают, – тараторит Белла, толкая Ираклия в бок.

– Во-первых, не «грузиняки», а грузины. А во-вторых, я ассириец.

Я говорю, что недавно был в Тбилиси – застал там демонстрации. Ираклий говорит, что болеет за грузинский народ, но, к сожалению, не видит впереди ничего хорошего.

– Да и повсюду теперь только тирания да война, – продолжает он. – Не знаю, может, больше надо выходить на улицы. Чтобы все и везде протестовали. Может, тогда что-то изменится.

– Ну, это все не наши войны, – отмахивается Белла. – У нас своя шара. Шара у Шэрон!

Тем временем одна из представительниц старшего поколения демонстрирует, как готовить долму по-ассирийски. В Великий пост долма должна быть вегетарианской. В начинку добавляют рис, нут, укроп, петрушку. «Укроп!» – объявляет шеф-повар, и все повторяют это слово, как заклинание. «Укроп!», «Укроп!» – разносится по комнате. «Она сказала: укроп!» Кажется, это слово так и продолжало бы метаться из угла в угол, если бы его не перебил истошный вопль. Кричит восьмилетняя дочь Ираклия: она тоже резала овощи для икры – и порезала палец. Все бросаются к ней.

Теперь по комнате шаровой молнией гуляет слово «пластырь». Пластырь, пластырь, где пластырь? Шарачи[63] Нэнси достает из кладовки огромный пакет с пластырями. Ираклий утешает дочку. Белла Аркадьевна тянет старушку Нину на середину комнаты, чтобы вместе пуститься в пляс. Бросает мне: «А ты давай записывай нас на видео, это наш народный танец, ригдит ида!»

«Дэнс фор эвриван! Танцуют все!» Но инициативу Беллы никто не поддерживает. У Нэнси с Шэрон для нас запланировано другое занятие: накануне Нового года у ассирийцев принято писать на керамической посуде пожелания и молитвы. Эта традиция сохранилась еще со времен клинописи и Акиту. Каждому выдают по необожженной плошке и письмовнику на новоарамейском. Пока Соня расписывает свою плошку, Нэнси тянет меня в соседнюю комнату – показать картины современного ассирийского художника, местной знаменитости. На картинах, выполненных в стиле незамысловатого реализма, изображено либо древнее Междуречье (стены Ниневии, бронзовые львы, колесницы, крылатые быки ламассу из дворца Саргона II), либо отретушированный Йонкерс (набережная, выгул собак, кофейня на углу, одинокий прохожий). Вот она, историческая память народа диаспоры: переход от глубокой древности к современности безо всяких промежуточных звеньев, как если бы Ассирийское царство было вчера или позавчера. Что происходило в истории народа между закатом Ниневии и зябким утром в сонном Йонкерсе? Гонения, геноцид. Но на картинах, которые мне показывают, ничего этого нет. Амнезия длиною в тысячелетия. Возможно, именно эта амнезия и позволила народу-изгнаннику невероятным образом сохранить себя, свой язык. Возможно, именно благодаря ей они продолжают существовать и сегодня, как будто и не замечая того, насколько они не вписываются в окружающую их жизнь Йонкерса.

– Но вообще-то самая большая комьюнити не тут, а в Скоки. Это в Иллинойсе, рядом с Чикаго, может, слыхал. Я там гостила недавно, вот смотри, сейчас покажу. – Белла Аркадьевна достает телефон и начинает листать фотографии с заваленным горизонтом. – Вот это их комьюнити-центр, несколько лет назад открылся. Там даже ассирийский язык преподают, а сейчас вообще с районо договорились: теперь у них в хай-скул можно будет выбирать ассирийский в качестве иностранного. Представляешь? Вот смотри, как у них там красиво.

Боже мой… Как поется в песне Мадонны, this used to be my playground… С девяностого по девяносто второй год мы с родителями жили в соседнем Эванстоне, и я чуть ли не каждые выходные гонял в Скоки на велике, потому что там жили мои друзья – Мишка Сиротин, Илюша Шиммельфарб, Инка Фаликс, близняшки Марина с Региной и моя первая герлфренд Арьяна. Потому что именно там, в Скоки, обосновалась большая община выходцев из бывшего СССР, и внезапно оборвавшееся московское детство продолжилось там, выгадало себе еще два года и перешло в юность – с домашними дискотеками, свиданиями в «Макдоналдсе» и первыми поцелуями под «Ласковый май». И – невозможно поверить! – ровно в том здании, где, по словам Беллы Аркадьевны, несколько лет назад открылся ассирийский «комьюнити-центр», тридцать пять лет назад располагался центр еврейской общины, «джуйка» в просторечии тогдашних новых эмигрантов, а в «джуйке» была воскресная школа с уроками иврита для новоприбывших. Иврит преподавал молодой человек по имени Скотт, у него всегда кисло пахло изо рта, а в уголках губ скапливался белый налет. За год занятий мы не продвинулись дальше алфавита, да и тот освоили с грехом пополам. Но зато именно там, на этих занятиях, я и познакомился с Мишкой, Илюшей и Арьяной. Теперь, стало быть, приветствуя учеников воскресной школы, там говорят не «Шалом!», а «Шлама!»; вместо «тада раба» – «басимта раба»[64]. А по соседству, в Уилметте, где когда-то жила Арьяна, до сих пор возвышается храм Бахаи, в свое время столь поразивший мою маму: единство человечества и всех религий.

* * *

В конце праздника Нина принялась паковать нам еду с собой.

– Это домой возьмете… И это… И это…

– Все, все, спасибо огромное, нам хватит…

– Почему хватит? Возьмите еще, вашей дочке же нравится! Возьмет завтра в школу на ланч.

– Спасибо! Но тогда всем остальным не достанется…

– Мы разберемся.

– Теперь вы наши друзья, – сказала Нэнси, – наши двери всегда для вас открыты.

– Да-да, приходите еще, – согласился Ираклий. – Простите, что мы с вами так и не договорили, дочка поранилась, сами понимаете… Но в следующий раз поговорим еще, да?

– Приходите к нам на шару! – подхватила Белла.

Мы с благодарностью приняли приглашение Нэнси и на следующий же день снова посетили Мармари. Теперь нам довелось наблюдать богослужение в честь Нового года. Оно оказалось куда помпезней, чем я ожидал. Сначала в церковный двор въехали два мотоцикла, за ними – белый «мерседес». Навстречу им шла небольшая процессия священников в белых стихарях с красной оторочкой и красными орарями. Из «мерседеса» вышел священник в красно-черном подряснике и красно-черной же скуфье. На него тотчас надели парчовую фелонь и дали в руки золотой жезл. Насыпав благовоний в кадила подходивших к нему по очереди дьяконов, он встал под балдахин, и процессия двинулась в церковь. Стали петь псалмы, причем манера пения была очень похожа на то, что я привык слышать в синагоге. Впереди процессии шли девушки, их головы были покрыты бязевыми косынками. Священники несли золотые рипиды[65]. Внутри церковь оказалась гораздо больше, чем выглядела снаружи, а прихожан было довольно мало. Все мужчины – при костюмах и галстуках, женщины – в косынках.

После праздника все переместились в актовый зал, где устроили еще одну шару: чествование прихожанина, пожертвовавшего наибольшую сумму в пользу церкви (вот, оказывается, что такое «карива д-мишиха»). Снова традиционная музыка, дудук и бубны, и незатейливый танец вроде тех, что пляшут на бар-мицвах: нарядные гости, стар и млад, водят хоровод, сопровождаемый захаридами – гортанным криком радости, который часто слышишь на Ближнем Востоке. Наплясавшись, все расселись по местам за круглыми столами, а чествуемый вместе со старостой и священником – за длинным столом с золотым распятием в передней части зала. Церковный староста, как две капли похожий на декана нашего мединститута, взял слово: эта церковь была заложена в середине пятидесятых, когда одиннадцать ассирийских семей решили устроить службу у себя дома и молились целую неделю за успех и благополучие их потомков на новой земле. А через десять лет, в 1965-м, они собрали одиннадцать тысяч долларов, купили в складчину дом на три семьи и заложили фундамент церкви, строительство которой в то время стоило порядка ста тысяч. К началу 1972-го строительство было закончено, а семьи-основоположники – разорены. Одним из этих основоположников, кстати сказать, был Майкл Мирза – дед нынешнего старосты и прадед того, в чью честь устроили «кариву д-мишиху» (так выяснилось, что чествуемый – сын старосты). Тогда же, в 1972-м, зародилась местная традиция – нырять в прорубь за распятием. Эта традиция существует и по сей день, но в несколько измененном виде: распятие достают из бочки с ледяной водой. Вот и сегодня утром так сделали в честь благодетелей, пожертвовавших средства для церкви. Если бы не их щедрость, вера и труд, церковь Мармари не праздновала бы сегодня свое шестидесятилетие.

Вслед за старостой поднялся священник, человек в черном костюме с бритой головой, и произнес молитву на новоарамейском. Затем – снова танцы, на сей раз уже не под традиционную музыку, а под какую-то восточную попсу. Чествуемый – совсем молодой человек, лет двадцати пяти, с большим пузом, козлиной бородкой и стрижкой бобриком, переминался с ноги на ногу в центре круга, размахивая платочком с блестками. В конце празднества ему вручили золотую статуэтку, повесили на грудь золотой крест и дали микрофон. «Я буду краток… Басимта раба! Я, к сожалению, не говорю по-ассирийски… Скажу по-английски… Как хорошо, что сегодня здесь столько народу, давно такого не было… Ни для кого не секрет, что наш приход – не тот, каким он был, когда мы были маленькими… Ну, мы с ребятами решили поддержать нашу любимую церковь и общину. Мы организовали молодежную организацию и собрали средства… Что еще сказать? Спасибо всем, кто поучаствовал, без вас ничего бы не было». Выкатили огромный торт, и чествуемый разрезал его под одобрительные возгласы на смеси английского с новоарамейским. Удивительно все-таки, как они смогли сохранить язык, пронести его через столько веков рассеяния и лишь сейчас, в поколении, к которому принадлежит и этот Энтони, потеряли родную речь, как рано или поздно теряют ее все потомки эмигрантов.