– Мы-то все мечтаем, что наш баба откроет собственный ресторан, – говорит Минна. – Он давно мог бы это сделать, если б не его босс. Это очень плохой человек, он все время ставит нам палки в колеса. Нашему бабе всегда не везет на боссов. Мы потому из Афганистана уехали. Там бабу преследовал бывший босс, ему не нравилось, что баба решил сам делать бизнес. И здесь, в Америке, все то же самое.

Говоря это, Минна бросает вопросительные взгляды на отца. Тот сначала кивает, но затем отворачивается, смотрит в пол и наконец раздраженно пожимает плечами:

– Все не так, как она говорит, доктор. Мы просто волнуемся за ее здоровье. А с рестораном разберемся. Тут на Лонг-Айленде у каждого афганца своя кебабная. Сколько афганцев, столько кебабных. И у нас будет, это вопрос времени.

У пятнадцатилетней Минны – лимфома Ходжкина. В большинстве случаев прогноз благоприятный, но шесть циклов химиотерапии – испытание для кого угодно, а уж для подростка – тем более. Правда, сейчас химия уже позади, а лучевая практически не дает побочных эффектов (для лечения лимфомы используются сравнительно низкие дозы), и Минна может снова ходить в школу. Ей нравится учиться, но нелегко со сверстниками – у них совсем другие представления о жизни. Если бы она жила в Кабуле, говорит она, ей было бы куда проще заводить подруг. Нет, она никогда не жила в Афганистане, родилась в Америке, но ей с детства прививали традиционные ценности, для нее это очень важно. Когда у нее будет собственная семья, они будут жить по шариату, и своих детей она будет воспитывать так же, как воспитали ее.

Кроме девочки и ее отца, на приеме присутствует третий член семьи – мать Минны. Но за все время она не сказала ни слова. Отец поначалу тоже был не больно разговорчив. Кажется, мысль о том, что к его дочери будет прикасаться посторонний мужчина, пусть даже доктор, тревожила его больше, чем сам диагноз. Я успокоил его, сказав, что вся необходимая мне информация имеется на снимках КТ, так что осмотр мы можем сократить до минимума. И мне уж точно не придет в голову протягивать руку его жене, как это сделал врач в приемном покое. После того как все это было проговорено, он заметно повеселел, а ко второму приему оттаял настолько, что даже показал мне видео с курятником: да-да, они держат у себя кур и круглый год едят отличные свежие яйца. В следующий раз он принесет мне дюжину яиц на пробу.

Я дал им свой номер телефона, как часто делаю, когда чувствую, что пациенту может понадобиться моя помощь во внеурочное время. И отец Минны стал периодически писать мне в вотсап. Вместо приветствия всегда одна и та же вводная фраза: «Брат, это я, Билял, помнишь?» Дальше – просьба помочь ему записаться на прием, разобраться с медицинской страховкой или даже написать объяснительную записку работодателю. Я как мог старался помочь, хотя все это было немного не по моей части и не имело прямого отношения к лечению его дочери. Он же в свою очередь одаривал меня свежими яйцами из собственного курятника и медом, который кто-то из родственников привозил ему из Афганистана. Я пытался отказываться от подарков, понимая, что эти яйца и этот мед – залог новых просьб о посредничестве между Билялом и страховой компанией. Но отказаться – значит обидеть. «Доктор, ты меня обидишь, брат, это же мед с Гиндукуша, специально для тебя везли!» И я покорно принимал очередную баночку специального меда и в очередной раз звонил в страховую компанию от имени мистера Биляла Куреши.

Все это было частью ритуала, и Билял, быстро уловив мою слабость к культурной экзотике, сознательно или полусознательно напирал на традиционность. Приходил на прием при полном параде: шаровары, камиз, войлочный кафтан (впрочем, другой, менее традиционной одежды у него, кажется, и не было). Прикладывал руку к сердцу в знак приветствия и называл меня «доктор-брат». Зная, что я учу фарси, то и дело вставлял фразы на родном языке, но это только сбивало меня с толку: афганский дари отличается от иранского фарси ровно настолько, чтобы запутать изучающего. Даже в таких простых вещах, как местоимение «ма», которое на фарси означает «мы», а на дари – «я». Я или мы? Он или они? О ком идет речь? Возможно, в сознании Биляла между этими местоимениями и не было существенной разницы: вся семья – это он или, наоборот, он – это они, его продолжение. И его жена, казалось, подтверждала это всем своим видом, своим бессловесным присутствием. Он и она – единое целое. Кстати, ведь местоимения третьего лица «он» и «она» как на фарси, так и на дари обозначаются одним и тем же словом «ун» (или «у» в разговорной речи). А между тем, пока «мы» дегустировал мед и воевал со страховкой, Минна успешно прошла курс лучевой терапии и подружилась с нашими медсестрами. Не просто подружилась, а даже несколько раз сходила с ними в кафе. Но об этом – ни слова ее отцу.

При отце – только разговоры о том, что у них скоро будет своя кебабная. Правда, в той части Лонг-Айленда, где мы живем, количество афганских кафе и так уже рекордное. Но если все эти кафе продолжают существовать, значит, и спрос – рекордный. Чем объясняется такая востребованность? Возможно, тем, что афганская кухня – идеальный сплав персидской, индийской и узбекской; меню – на любой вкус. Тут есть и сложные вегетарианские блюда из тыквы, фасоли, чечевицы, шпината и цветной капусты; и несколько видоизмененные, но не уступающие узбекским манты, плов, самса и шавля; и разнообразные блюда из баклажанов («кашк бадемджан», «борани бадемджан», «пакора бадемджан»), и всевозможные супы от аша до хаша, и многочисленные способы приготовления мяса. Вот почему «у каждого афганца на Лонг-Айленде есть своя кебабная».

Да и не только у афганцев. Есть, например, моя любимая курдская кебабная «Эрбиль», где помимо шашлыков можно и нужно заказать «гошт у брияни» – желтый рис с миндалем и изюмом, к которому в отдельной миске подается нежная баранина в наваристом бульоне, а еще острый гювеч «тапси» и лаваш с чечевичной похлебкой. На стене в «Эрбиле» – изображение Малак Тавуса, ангела-Павлина из езидского пантеона. Стало быть, эту кебабную держат езиды, приверженцы синкретической религии на основе древнего язданизма, про которых не до конца понятно, курды они или нет. Однажды, заказав доставку из «Эрбиля», я долго переписывался в приложении с курьером: тот путался в навигаторе, никак не мог найти правильный адрес, потом сообщил, что у него кончился бензин, но в конце концов добрался до нас – на пустом баке. Каково же было мое удивление, когда незадачливым курьером оказался… Билял! Он был явно смущен и торопился уйти, но уйти, вернее, уехать было невозможно: «Брат, не поможешь с бензином? Я не рассчитал… Может, у тебя есть канистра? Мне совсем чуть-чуть надо, только до заправки доехать…»

Что было у него (у них) за спиной? Как выглядела их доэмигрантская жизнь в Афганистане – одной из тех вечно горячих точек земного шара, куда мне (нам) вряд ли когда-нибудь доведется попасть, во всяком случае по собственной воле? Конечно, было время, когда и Афганистан с его древней историей и головокружительными горными пейзажами был туристическим раем, частью знаменитой тропы хиппи. Но в 1973 году бескровный переворот положил конец сорокалетнему правлению афганского короля Закир-шаха, и к власти пришел его двоюродный брат Мухаммед Дауд. А в 1978-м произошла Саурская революция, Дауда убили, его место занял вождь пролетариата Нур Мохаммад Тараки; через год убили и его. Дальше – гражданская война, ввод советских и американских войск, тридцатилетняя бойня, «Талибан», публичные казни, пытки, самодовольный садизм, разврат безнаказанной жестокости, прикрывающейся волей Аллаха… От эпохи, когда по Кабулу бродили дети цветов, осталось примерно столько же, сколько от тех незапамятных времен, когда господствующей религией в Афганистане был буддизм.

Как вписывалась частная история семьи Биляла Куреши в эту большую историю? Кого они поддерживали и от кого страдали? Что за история с бывшим боссом, преследовавшим Биляла и не позволявшим ему открыть собственный бизнес? Прошлое загадочно, но еще загадочней настоящее: в какой-то момент Билял исчез. Прекратились звонки и сообщения по вотсапу. Не то чтобы я скучал по его бесконечным поручениям. Но когда Минна не пришла на штатный прием через полгода после окончания терапии, я заволновался. Стал звонить коллегам из педиатрической онкологии. Известно ли что-нибудь о Минне Куреши? Все ли у нее в порядке? Да, известно… Нет, не в порядке. Хотя сейчас, кажется, уже лучше, чем было. Дело в том, что родители Минны разошлись. Ее мать – очень смелая женщина. Не муж от нее ушел, а она от него. Для их культуры это почти немыслимо. Но она больше не могла. Он же их бил страшно, и ее и Минну. Разве я ничего не знал? Ну да, они долгое время скрывали… Но теперь все кончено, он с ними больше не живет. Говорят, он вообще уехал из страны – не то обратно в Афганистан, не то в соседний Пакистан. Открыл там наконец кебабную? Примкнул к талибам? Главное – они от него избавились.

Прошло еще несколько месяцев, прежде чем Минна пришла на прием. «Простите, доктор, раньше не могла». Теперь и она, и ее мать были без хиджаба. У Минны – модная короткая стрижка («Никто и не догадывается, что я прошла химию»). Самочувствие отличное. На КТ – все чисто. В будущем году она будет поступать в колледж. И в этой связи у нее ко мне вопрос… точнее, просьба… Не мог бы я написать ей рекомендательное письмо для колледжа? Конечно, дорогая Минна. Пусть все плохое останется позади, а впереди – только хорошее. Я напишу рекомендацию и приму приглашение прийти на благотворительный ужин организации «Женщины в защиту женщин», в которой состоит теперь мать Минны. «Знаете, доктор, я думаю, сейчас настоящую афганскую кухню проще попробовать тут в Квинсе, чем в Кабуле. Приходите, пожалуйста, на наш ужин. У нас там все будет: и кабульский плов, и ашак, и болани[61], и корма. Все, кроме кебаба. Кебаб всегда готовят мужчины. А у нас чисто женская организация… Так что кебаба, к сожалению, не будет…» Не беда, обойдемся как-нибудь без кебаба.