СЕРА

Я засыпаю в объятиях своей свиты, тело ноет, похоть утолена, и просыпаюсь внутри церкви, которая знает, что меня здесь быть не должно.

Сон начинается не так, как обычно начинаются сны, не с мягкого проявления. В одно мгновение я прижата между Джеймсом и Эдди, холод Папочки обвивает мои лодыжки, а в следующее уже стою в центральном проходе Собора Богоматери Скорбящей, босыми ногами на камне.

Тебе нельзя здесь быть, Пенелопа.

Шёпот освящённой земли тоже здесь, но теперь он меньше, тоньше, голос, кричащий из-за запертой двери, приглушённый до непонимания. В мире бодрствования он оттолкнул меня тяжестью накопленной веры, стеной божественного отторжения, от которой мои тени закричали, а кровь попыталась выбраться сквозь кожу. Здесь это просто звук, просто слоги, просто воспоминание о власти без зубов, чтобы эту власть применить.

Я улыбаюсь пустому воздуху. И что ты с этим сделаешь?

Папочка — присутствие у меня за спиной, не форма, а давление, архитектор коридора, по которому я прошла сюда. Он не может войти полностью, но его достаточно здесь. Я чувствую его в швах сна, он держит его открытым, терпеливый Бог с рукой на двери.

Я иду вперёд.

Церковь неправильная, искривлённая, как некоторые вещи во снах. Скамьи там, где должны быть, ряды тёмного дерева с синими мягкими сиденьями, сборниками гимнов, вложенными в спинки. Алтарь стоит в дальнем конце под окном-розой, которое разливает по каменному полу свет цвета луны. Витражные святые смотрят вниз со своих панелей своей нарисованной скорбью и позолоченными нимбами.

Но пропорции лгут. Проход тянется длиннее, чем позволяет физика, алтарь отдаляется, даже когда я иду к нему, а сводчатый потолок расплывается каждый раз, когда я смотрю на него, и снова становится чётким, когда отвожу взгляд.

Я прохожу мимо исповедальни. Дверца приоткрыта. Внутри мужчина в священническом облачении сидит, склонив голову, но, присмотревшись, я вижу, что облачение пустое, полое, уложенное вокруг столба пыли, который держит форму.

Этот сон уже, мать его, странный, а он только начался.

Стояния крестного пути развешаны по стенам, но сцены все неправильные. Христос, несущий крест, — это Христос, несущий меня: моё тело перекинуто через его плечи, мои чёрные волосы рассыпались по его спине. Христос, прибитый к дереву, — это Христос, прибитый к земле в переулке, в том самом, где моя жизнь закончилась впервые. Христос, положенный во гроб, — это Христос, положенный в мой старый дом в Канзас-Сити, под землю, через которую я пять лет прорывалась когтями, пытаясь найти путь обратно к дневному свету.

Церковь знает, что я такое. Церковь знает, что со мной сделали. И церковь, созданная отталкивать таких, как я, понимает, что я уже внутри.

Я дохожу до трансепта27, и именно тогда замечаю его.

Винсент в третьей скамье от начала, с левой стороны.

Он лежит прямо на синей ткани и крепко спит. Рот слегка приоткрыт, грудь поднимается и опускается в мягком ритме мужчины, который верит, что он в безопасности. Руки сложены на животе, пальцы переплетены, поза человека, лежащего в гробу.

Хорошо. Тренируется.

Я иду к нему. Камень под ногами холодный, и холод поднимается по моим ногам, расцветает в груди и становится холодным огнём, который был моим единственным источником тепла с тех пор, как я вытащила себя из Канзас-Сити и решила, что лучше буду оружием, чем женщиной. Королевой, а не изгнанницей.

Я останавливаюсь рядом с ним и смотрю вниз, на мужчину, который меня сломал.

В мире бодрствования он когда-то был шерифом. У него был значок, пистолет, форма, участок, репутация и накопленная власть, которую он носил как броню. Я отняла у него всё это с помощью судьи Каллахана, ныне покойного, но Винсента всё ещё защищает каждый институт, который когда-либо выбирал удобную ложь вместо неудобной женщины.

Но здесь он — спящий мужчина в мятой одежде, с серой щетиной на подбородке и дорожкой слюны в уголке рта.

Здесь у него нет ничего.

У меня есть всё.

Прикоснись, — шепчет Папочка в глубине моего разума.

Я протягиваю руку и касаюсь двумя пальцами его лба.

Мир складывается.

Коридор схлопывается внутрь, и меня протягивает через контакт, как воду в слив, выдёргивая с порога во влажные внутренности спящего разума Винсента.

Переход жёсткий и тошнотворный. На один сбитый с толку вдох я нигде, а потом где-то, и я жалею, что оказалась там.

Я почти уверена, что нахожусь в доме Винсента, потому что узнаю его современную форму.

И Винсент…

Он здесь.

Этот Винсент между женских ног, его тело вколачивается в неё. Рукава рубашки закатаны до локтей, брюки сбились вокруг щиколоток. Каждый толчок — жестокий удар всем телом, от которого содрогается обеденный стол, на котором лежит женщина, а ножки скребут по плитке. Он трахает её механичным, неумолимым ритмом, звук влажный и рвущий.

Женщина на столе — не я. И не его мёртвая жена Эвелин.

Я заставляю себя смотреть. Такова цена входа в такое место, плата, которую пространство сна взимает за вход. Она молодая и блондинка, какой когда-то была я. Её запястья стянуты пластиковыми хомутами к ножкам стола над головой, рот заклеен скотчем, глаза открыты, она в сознании и настолько далеко за гранью ужаса, что вышла с другой стороны во что-то пустое и звериное.

Я не знаю её, потому что она ненастоящая. Она собирательный образ, сумма всех женщин, с которыми Винсент когда-либо такое делал, сшитая его спящим разумом в одно тело, которое он может трахать вечно.

И он напевает.

Оннапевает.

Ярость, поднимающаяся во мне, такая чистая, что ощущается как благодать. Что-то холодное. Что-то с острыми краями.

Винсент ещё меня не заметил. Во сне он сновидец, а я вторженец, и правила здесь могу гнуть я. Теперь это моя территория, не его.

Мои босые ноги отрываются от пола. Тело медленно поворачивается, пока я не оказываюсь вверх ногами. Чёрные волосы свисают к плитке, словно занавес из чернил.

Я иду по потолку к нему. Каждый шаг оставляет след, похожий на те кровавые отпечатки, что поднимались по стенам моего дома.

— Винсент, — мой голос падает на него сверху.

Он замирает. Напев обрывается на середине ноты, а затем он поворачивается и оглядывается.

Потом смотрит вверх.

Звук, который он издаёт, меньше крика, более непроизвольный, сдавленный, влажный вдох. Его тело так резко дёргается назад, что стол с женщиной на нём скребёт по полу до самой стены.

— Почему ты здесь? — его глаза впиваются в меня.

— Потому что я хочу поговорить о том, что ты такое, — говорю я. — Но сначала убери свой жалкий маленький член.

Сон несёт мой голос, позволяет каждой щепке дерева услышать голос женщины, которую он изнасиловал.

Его зрачки расширяются. Дыхание останавливается.

В его молчании, в его неподвижности я выпускаю холодный огонь.

Он выходит из меня медленным выдохом. Он меняет окружающее, и мы снова оказываемся в церкви, но всё ещё заперты в наших снах. Моё зимнее дыхание покрывает скамьи инеем, кристаллизует святую воду в купели и затягивает витражи ледяной кожей, которая трескает каждого нарисованного святого прямо по лицу. Температура в церкви резко падает, и дыхание Винсента белеет облачком.

Он пытается встать и обнаруживает, что скамья разрослась вокруг него: дерево размягчается и течёт вверх по его бёдрам, по тазу, запирая его на месте, как человека, застывшего в янтаре.

— Что?.. Это сон, — он бьётся, но скамья держит его. — Я могу проснуться.

— Вперёд, — я развожу руками. Тени под моей кожей выходят на поверхность, обвиваясь вокруг запястий и пальцев медленными тёмными лентами, которые ловят витражный свет и пожирают его. — Попробуй.

Он зажмуривается. Усилие идёт рябью по его лицу, сосредоточенность мужчины, пытающегося заставить себя проснуться одной лишь волей. Его веки дрожат. Челюсть сжимается. Вена пульсирует на виске.

Ничего не происходит.

— Ты нигде не в безопасности, правда? — я склоняю голову. Движение ощущается неправильным, словно шея согнулась сильнее, чем должна, и я вижу, как он замечает эту неправильность, вижу, как первая трещина настоящего ужаса расползается по его лицу, пока я подхожу ближе, оставляя за собой следы на замёрзшем полу. — Каково это? Каково знать, что теперь добыча — ты?

Делаю шаг ближе. Каменный проход сужается, подводя меня к нему.

— Чего ты хочешь? — его глаза снова распахиваются, широкие и перепуганные.

— Давай выясним, что ты помнишь, Винсент, — я улыбаюсь, наклоняясь над ним, тёмной улыбкой, полной слишком большого количества заострённых зубов. — Давай выясним вместе.

Я проникаю ему в голову.

Моя рука проходит сквозь кожу, сквозь череп, словно всё это сделано из воды, и я смыкаю пальцы вокруг того, что питает его. Когда я сжимаю, воспоминания выливаются из него, как чернила.

Я вижу себя.

На пять лет моложе, светлые волосы, на двадцать килограмм легче, смеюсь над чем-то, что сказала подруга в баре в Канзас-Сити, смехом женщины, которая ещё верила, что мир в целом справедлив. Я вижу Винсента в смокинге за соседним столом, он наблюдает. Его окружает группа мужчин, явно пьяных.

Я вижу его друга, Дэвида Фарли, мужчину, который давал показания против меня в суде и называл меня «запутавшейся», как он подходит ко мне и подсыпает что-то в мой напиток, когда я отворачиваюсь. Я вижу своё падение с пьедестала, когда залпом допиваю этот напиток.

Я вижу, как мир кренится.

Явижу переулок. Темноту.

Ито, что следует дальше…

Я выдёргиваю руку из его головы и сжимаю пальцы в кулак.

И то, от чего мой холодный огонь горит добела, то, что почти ломает меня даже сейчас, — это то, что он помнит. Каждую деталь. Каждый звук, который я издала. Каждое слово, которое он сказал.

Он сохранил всё. Он не забыл ни единой секунды того, что сделал со мной. Потому что ему нравилось возвращаться к этому?

— Я вижу тебя, — мой голос звучит как голос Папочки, словно я полощу горло адским пламенем и кровью. Я снова наклоняюсь ближе, и моё дыхание у его уха — зима. — А теперь позволь показать тебе, что ещё я вижу.

Снова проникаю ему в голову. На этот раз я не беру. Я даю.

Открываю ему свой разум.

Я даю ему себя, восставшую из пепла в Канзас-Сити, мою свиту, мой договор, мои тени и подвал в моём демоническом доме. Я даю ему каждый час, что мы провели там, сдирая кожу с Алого Палача заживо и собирая меня заново из осколков.

Я даю ему всю себя. Полный вес того, чем он меня сделал. Существо, поднявшееся из обломков женщины, которую он уничтожил.

Его тело бьётся в хватке скамьи, спина выгибается, рот раскрывается в крике, который выходит беззвучным.

Я отступаю и забираю его мозг с собой.

Вытаскиваю его из черепа с мокрым рвущимся звуком. Потом поднимаю, чтобы он мог его увидеть. Он меньше, чем я ожидала. Серо-розовый, прошитый тёмными венами, которые слабо пульсируют у меня в ладони.

Я отпускаю его.

Он падает на каменный пол и разваливается, как мокрый песок, расползаясь серым пятном по инею и растворяясь в ничто.

Винсент смотрит туда, где тот упал, и его дыхание рвётся.

— Проснись. Пожалуйста, проснись, — шепчет он.

Скамья отпускает его. Он вываливается вперёд, на колени в проходе, давится рвотными позывами, его ладони шлёпают по камню, тело бьётся в попытке изгнать то, что я вложила внутрь него.

Я смотрю, как его выворачивает всухую. Смотрю, как он давится. Смотрю, как оболочка Винсента трескается посередине и начинает слезать с того, что находится под ней.

Он наконец столкнулся с последствием, от которого не может сбежать, которое не может отрицать, переиначить или похоронить, и ведёт себя как маленькая сучка.

Почему я не удивлена?

Я наступаю на него.

— Теперь я хочу твоё сердце… или, может, твой жалкий маленький член.

Со звуком раненого животного он пятится от меня, перебирая руками и ногами, его ладони и ступни скользят по замёрзшему камню, а глаза не отрываются от моего лица. Он успевает отползти на пару метров, прежде чем пол под ним размягчается, камень превращается в расплавленный маршмэллоу.

Его руки проваливаются по запястья. Он пытается выдернуть их, но усилие рождает только чавкающий звук. Он пробует снова, проваливается снова. Пол не хочет его отпускать.

Он замирает там, глядя на меня, глаза полны слёз. Наконец хищник видит существо, которое охотилось на него, существо, которое он создал, и понимает, что он не вершина никакой пищевой цепи.

Я сгибаюсь в талии и подношу рот к его уху.

— Но я хочу забрать твоё сердце или твой член, когда ты будешь бодрствовать. Когда сможешь чувствовать каждую секунду. Когда сможешь смотреть мне в глаза и точно знать, почему это происходит, и точно понимать, как долго я ждала этого момента.

Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы видеть его лицо. Глаза широко раскрыты, стеклянные, зрачки такие огромные, что радужки почти не осталось. Он дрожит, и гнилостный запах мочи ударяет мне в ноздри раньше, чем она пропитывает его штаны.

— Просыпайся, Винсент, — я выпрямляюсь. — Ибеги.

Его сон ломается, и его настоящее тело резко подскакивает, снова в третьей скамье.

Слёзы текут по его лицу, сопли пузырятся из носа, а моча пятнает штаны. Теперь у него есть глубинная, до мозга костей, уверенность, что ему нужно бежать из Собора Богоматери Скорбящей.

Он вскакивает на ноги, рука врезается в карман, пальцы смыкаются вокруг ключей от машины. Ноги несут его по настоящему проходу, он спотыкается, шатается, задевает коленом скамью и его разворачивает вполоборота, прежде чем инерция снова тащит вперёд.

Винсент на бегу врезается в церковные двери и распахивает их так, что они бьются о внешние стены.

Я улыбаюсь во тьме собственного черепа, потому что знаю один секрет.

Моя свита бегает быстрее него.