ДЖЕЙМС

Я стою так, что носки моих ботинок целуют край святой земли, Эдди — тёмная линия в двух шагах справа от меня, а церковь сидит там, как большая каменная ложь. Воздух на освящённой стороне искрит, словно низковольтный забор.

Как только мы выебали Молитву до отключки, мы оставили её дома с Папочкой, который держит дверь между бодрствованием и снами.

— Думаешь, сработает? — спрашивает Эдди.

— Узнаем, — бормочу, касаясь носком травы, которая раньше ударила меня током. — Но если кто и может запихнуть Винсента прямо в нашу маленькую кружку для пожертвований, так это она.

Эдди кивает, глядя на неф28 так, будто может видеть сквозь камень.

Мы ждём. На улице та поздненочная тишина, в которой звук разносится на километры. Цикада начинает стрекотать. Я слышу дыхание Эдди, размеренное, и мой собственный пульс гудит псалмом в запястьях.

Потом воздух меняется.

Знаете это чувство, когда буря переворачивает мир? Когда листья показывают бледные изнанки, а ветер приходит не с той стороны? Айе, вот оно. Дыхание церкви сбивается. Воздух становится холоднее. И изнутри, тонко просачиваясь сквозь камень и витражи, доносится мужской крик, будто он только что встретил своего Бога, и тот оказался не из дружелюбных.

— Это она, — говорю я. — Моя сладкая, опасная Молитва.

Эдди приподнимает подбородок, его голубые глаза ярко сияют, и отступает на два шага от освящённой земли.

— Я возьму на себя первый удар.

— Айе, давай, — я хлопаю его по спине и растворяюсь в тенях. — А я поиграю в прятки.

Засовы церковных дверей грохочут. Дубовые створки распахиваются, как захлопнутая книга псалмов. Винсент вываливается наружу, наполовину падая, наполовину бегом, глаза огромные, волосы влажные от пота, моча темнеет на передней части брюк, словно признание. Он успевает сделать три шага в ночь, а потом резко останавливается, словно его дёрнули за невидимый поводок.

Он видит Эдди.

Ох, как у него белеет лицо.

— Добрый вечер, Винсент, — зовёт Эдди, его голос ровный, пока преодолевает расстояние между ними. — Ты что-то говорил об Алом Палаче, когда стрелял в меня? Что-то о том, что я не поверил, будто он убил твою жену?

Рот Винсента открывается, и ему требуется мгновение, чтобы вспомнить, как работают слова.

— Ты… ты…

Потом мышечная память спасает его там, где разум уже не может. Правая рука идёт к пиджаку, к кобуре, к рукояти. Он тянется за тем же пистолетом, из которого стрелял в Эдди раньше? Он правда думает, что в этот раз всё сработает?

Я срываюсь с места в долю секунды между его решением и рывком.

Два шага на освящённую землю. Столько выдержу. Я переношу левую руку к его правому запястью и зажимаю перепонку между пальцами, большой палец на сухожилии. Бедром сбиваю ему равновесие, а потом мир сужается до суставов и рычагов.

Поворот. Хруст.

Ну надо же, посмотрите-ка. Пистолет мой.

Он замахивается на меня, но его движения медленные и неуклюжие. Я позволяю его кулаку пролететь через пустой воздух, а потом за старания бью его в рёбра, костяшки врезаются в мягкую плоть. Из него с хриплым «уф» вышибает воздух.

Эдди вступает точно по сигналу, весь сама точность. Он даже не смотрит на пистолет, который я уже прибрал к руке, просто достаёт пакет для улик, и я бросаю его внутрь. Он всё ещё детектив, даже с Дьяволом, вшитым в плечо.

— Это уже две попытки убийства в мой адрес, — мягко говорит он. — Некоторые назвали бы это дурной привычкой.

Винсент таращится, челюсть ходуном, глаза мечутся мимо нас к дороге. На губе выступает пот. Вблизи он пахнет ещё хуже, чем выглядит.

— Вы… не можете…

Он бросает любые бессмысленные слова, которые собирался выплюнуть, когда видит, как мои тени ползут вверх по его ногам к рукам.

— Руки, — говорю я почти веселясь.

Он не слушает, так что мои тени заставляют его слушать. Они выкручивают его руки за спину с такой силой, что суставы хрустят.

Поэтично, айе.

Тени громко гудят.

— Слышишь это? — наклоняюсь к его уху. Этот шёпот для него и для неё, моей Королевы, спящей на другом конце города с ледяной угрозой на языке. — Это хор разогревается. Ты будешь петь для нас, Винсент. Ты разве не рад?

Он рычит что-то о правах, адвокатах, Боге. Последнее заставляет меня рассмеяться.

— Бог уже наслушался тебя. Он отправил тебя прямиком в Ад, — я злобно ухмыляюсь. — К нам.

Он бросается к улице, определённо не обратно к церкви. Вместо этого ловит мой локоть прямо в висок, с маленьким сладким треском, будто у чайной чашки отломилась ручка.

Он обмякает на асфальте, рот открыт, глаза закатываются так, что видна белая кайма. Я проверяю его пульс, потому что Эдди спросит, и потому что мне приятно чувствовать, как он бьётся под моими пальцами, словно пойманный воробей.

— Отдыхай спокойно, — говорю я. — Первый укус всё равно достанется Молитве.

— Поехали, — Эдди уже сканирует улицу, шагая к моему фургону. — Нам нужно убираться, пока кто-нибудь не выглянул и не увидел нас.

— Айе, — хватаю Винсента за воротник и тащу, теперь он мёртвым грузом, его ботинки стучат по асфальту.

Мы стаскиваем его со святой земли в нашу тьму, и воздух теряет свои помехи. Клянусь, я чувствую, как Папочка на другом конце города облегчённо вздыхает, и в этом дыхании есть вкус улыбки Серы.

После того как забрасываю Винсента в кузов фургона, я наклоняюсь к нему.

— Не спи слишком долго. Ты должен Королеве слушание.

Закрепив его, я завожу двигатель.

— Готов?

Эдди кивает, его глаза — сплошная синева, тень и цель.

— Хорошо. Теперь начинается расплата.