ДЖЕЙМС

Я проверяю экраны компьютеров в задней части своего фургона, когда сообщение подсвечивает экран.

Сера.

Я вою от грёбаного восторга, который вызывает у меня этот королевский призыв. Моя Молитва созывает зверей. Пора охотиться.

Дорога сливается в сплошное пятно мокрого асфальта и моей собственной несущейся крови. Она, блядь, буря. Моя милая, сломанная Молитва.

Я подъезжаю к её дому, двигатель глохнет с кашлем. Место выглядит иначе. Воздух висит густой и арктический, будто зимний кулак стиснул здание. Тени не просто цепляются за крыльцо, они ползут, извиваются, свиваются, как змеи, готовые к броску. Дом кажется живым, наблюдающим и дышащим, хищником, одетым в дерево и гвозди.

Я хватаю мешок с пассажирского сиденья и забрасываю его на плечо, как Санта. Он тяжёлый, содержимое звякает при каждом моём движении.

Подарок для моей Королевы.

Я стучу один раз, сильно, костяшки рявкают по дереву. Дверь бесшумно распахивается сама.

Внутри холод бьёт, как физический удар. Моё дыхание белеет облаком. Гостиная освещена только толстыми свечами, горящими неестественно ровным пламенем.

И вот она, мать вашу.

Сера сидит на старом кресле так, будто это трон, вырезанный из хребта демона. Переоделась из своей рабочей рванины в чёрный шёлк, который облепляет каждый изгиб, подчёркивая мягкую полноту её сисек, изгиб талии, разворот бёдер.

Но именно её глаза заставляют меня замереть. Всё ещё голубые, но под ними мерцает что-то более тёмное, тени кружатся, как чернила, капнувшие в воду. Власть исходит от неё, густая, как холод.

— Ты выглядишь так, будто проглотила луну и высрала звёзды, Молитва, — говорю, закрывая дверь. Звук эхом отдаётся в неподвижности, как выстрел. — Или, может, просто всю тьму целиком.

Она улыбается и смотрит на меня этими бездонными глазами.

— Сядь, Джеймс.

Её голос. Господи. Всё ещё её, но поверх него легло что-то ещё, как лёд поверх бархата.

Я ставлю мешок и опускаюсь на стул напротив, кости гудят смесью чистого желания и грёбаного благоговения. Она всегда была моей бурей, но теперь? Теперь она, блядь, настоящий водоворот. Меня это заводит, резко и сильно. Член уже твердеет в джинсах от одного взгляда на неё.

— Что случилось? — спрашиваю, наклоняясь вперёд, локти на коленях. — После того как мы оставили тебя с тем хреновым шерифом, разносящим твоё место?

Она медленно откидывается назад, скрещивая ноги, которые требуют, чтобы ими любовались.

— Я заключила пакт с Папочкой, — её пальцы выводят невидимый узор на подлокотнике кресла. — Ради силы. Я привязана к тьме, к теням, и в обмен моя душа принадлежит ему.

Её глаза впиваются в мои.

— От тебя мне нужно простое: верность. Абсолютная. Повиновение моей стратегии. Мне нужно, чтобы ты привязал себя ко мне, всего себя. Мы свита, и я её глава. Ты всё ещё мойКулак, если мой пакт с Папочкой ничего для тебя не меняет.

Ебать. Восхищён — даже близко не описывает. Это как смотреть, как клинок выковывают в адском пламени. Она великолепна. Неприкосновенна. Грёбаная Королева Теней. Возбуждение живым проводом бьёт вверх по позвоночнику.

Но я не дрессированная гончая. Я склоняюсь перед ней, айе, но зубы у меня есть.

— Я подчинюсь, — говорю я, ухмыляясь той острой улыбкой, от которой большинство женщин нервничают, а мужчины истекают кровью. — Абсолютная верность? Айе. Повиновение твоему грандиозному грёбаному плану? Я твой. Но… — наклоняюсь ближе, удерживая её взгляд. — У меня есть и свои требования, Молитва.

Её бровь выгибается. За глазами мелькают тени.

— Требования?

— Трах, — я говорю это прямо, грубо и честно, как всегда. — Ты привязала себя к тьме. Так привяжи себя и ко мне. Здесь. Сейчас. Запечатай это по̀том и криком.

Она снова улыбается, и от этого у меня стягивает яйца.

— Приемлемо.

Прежде чем я успеваю двинуться, воздух густеет и свивается кольцами. Позади неё, в самом тёмном углу, тени отлипают от стены. Они извиваются, сгущаются, обретают плотность.

Теневой Папочка Молитвы проявляется. На этот раз не дымные намёки. Огромный, твёрдый, как камень, высеченный из чистой ночи. Мышцы угадываются под изменчивой тьмой. Глаза горят, как угли прямо из сатанинского очага. Совершенно голый и совершенно твёрдый. Даже я впечатлён его сияющим членом, а я не имею привычки любоваться чужими хуями.

Холод усиливается, перехватывая дыхание, но в его взгляде есть голод, когда он скользит к Молитве.

Сера встаёт, текучая, как тень.

— НашКулак присоединится к нам.

Я тоже встаю, поднимая принесённый мешок.

— Принёс тебе маленький подарок.

Опрокидываю мешок на пол между нами. Кости с грохотом высыпаются, раскатываясь по дереву. Рёбра, тазы, длинные бедренные кости, гладкие и пожелтевшие. Черепа, скалящиеся пустыми глазницами.

— Настоящий алтарь из тех, кого я отправил в прошедшее время, — подмигиваю я. — Плюс я обещал тебе, что ты посмотришь, как я трахну череп, помнишь?

Глаза Серы вспыхивают тем порочным огнём, который я люблю.

— Помню.

Айе, то, как она смотрела и трогала себя, когда я угрожал трахнуть череп Майкла Девлина? Чистый ёбаный жар.

Она приседает, проводя пальцем по гладкой бедренной кости.

Её Папочка наблюдает, безмолвный страж, горящие глаза которого впитывают всё.

Сера выпрямляется и начинает раздеваться, медленно и дразняще, стягивая чёрный шёлк с плеч, позволяя ему скользнуть по телу и собраться у её ног. Она — видение, полные изгибы, татуировки и шрамы, как тёмная поэзия на коже, эта сладкая пизда уже течёт по внутренней стороне бёдер.

Мой член теперь грёбаный железный прут, натягивающий джинсы.

Я раздеваюсь быстро. Ремень, пуговица, молния. Обувь летит прочь.

Папочка Молитвы движется, как дым, становясь позади неё, одна ледяная рука собственнически сжимает её бедро. Мне похуй, смотрит он или присоединится. Это всё о Молитве.

Я ступаю на груду костей, которые сдвигаются под босыми ногами.

— На колени, Королева, — рычу я, голос густой от желания.

Она подчиняется, опускаясь на кости с грацией, которая не должна быть возможной на груде мёртвых. Бедренные кости, таз, рёбра складываются в неровный, зазубренный алтарь.

Папочка опускается за ней следом, становясь на колени, его теневая форма прижимается к её спине, его толстый, окутанный тенью, огненный член уже твёрдо упирается в ложбинку её задницы.

Я хватаю череп и показываю ей. Тот самый, расколотый пополам, так что он похож на маску.

— Для тебя. Это Рик. Пришлось повозиться, но я вернул его специально для тебя, весь чистый и продезинфицированный для приличного траха.

— Охренеть, да, — практически сияет она.

Я располагаю его перед её лицом, пустыми глазницами наружу, и она выглядит как грёбаный босс.

— Открой, — приказываю я.

Она подчиняется, размыкая губы. Я чуть опускаю череп и проталкиваю член через зияющую глазницу. Череп трескается и раскалывается вокруг впадины, кость особенно хрупкая там, где подстраивается под мой размер.

Кусочки кости отламываются и цепляются за губы Молитвы, оставляя глазницу зазубренной. Та режет вдоль моего члена славным гимном, а потом я погружаюсь в её тёплый, ждущий рот.

Папочка входит в неё, жёстко и глубоко, одним плавным движением. Она задыхается, выгибаясь назад к нему, принимая этот чудовищный член.

Я разделю её с монстром. Я просто хочу видеть, как она правит грёбаным миром.

Начинаю толкаться, жёстко трахая череп и её рот, костяной тоннель сжимает мой член, заставляя его кровоточить. Но смотрю я на её лицо. На то, как её глаза трепещут и закрываются, губы разомкнуты, она стонет вокруг моего члена, пока я вбиваюсь в костяную глазницу и дальше, в её горло.

Она хватает бедренную кость и прижимает её к клитору. Другая рука находит тазовую кость, пальцы очерчивают изгиб. Её бёдра подаются вперёд, растирая бедренную кость о клитор. Из неё вырывается низкий стон.

Она оседлала бедренную кость под собой, бёдра двигаются в контрритме к жестоким толчкам её Папочки.

Я хватаю ребро из груды и прижимаю острый конец к её соску. Она всхлипывает, сильнее двигаясь по своей бедренной кости, принимая меня глубже, даже когда кровь с моего рассечённого члена стекает по её подбородку.

Теневой Папочка теперь вколачивается в неё. Глубокие, неумолимые толчки, от которых всё её тело трясётся. Его руки сжимают её талию, тени обвиваются вокруг неё, как цепи. Кожа у неё раскраснелась, пот блестит на висках. А звуки? Ебать. Влажные шлепки плоти, скрежет кости о кость, её сдавленные стоны, приглушённые моими толчками в череп, гортанные рыки её Папочки.

Прекрасно.

Она кончает первой. Беззвучный крик сотрясает её. Всё тело Серы застывает, сжимаясь вокруг члена Папочки, глубоко погребённого внутри неё, пока она с силой трётся клитором о бедренную кость. Её глаза распахиваются и встречаются с моими, и это чистая ёбаная потребность.

Я отдёргиваю череп, хватаю её за волосы и вгоняю член между её залитыми кровью, ждущими губами. Она принимает меня глубоко, горло трепещет вокруг головки, сосёт, как женщина, изголодавшаяся до смерти.

Толчки Папочки становятся свирепыми, холод усиливается.

Молитва сосёт меня жёстче, язык работает, глаза закатываются. Её Папочка ревёт, и этот звук похож на гром, раскалывающий камень, а я чувствую его пульсацию внутри неё, холод, затапливающий её глубины и доходящий до самого рта.

Это снова срывает её за край, её стон вибрирует вокруг моего члена. Вот оно. Я взрываюсь, жёстко трахая её горло, пока выпускаю струи спермы ей в глотку. Она глотает, жадно, не отрывая глаз от моих.

Теперь, выжатые, мы с Молитвой падаем в потный клубок на груду костей. Её Папочка поднимается во весь рост и, кажется, вибрирует. Черепа скалятся на нас с пола.

Сера шевелится и приподнимается, оседлав мои бёдра. Её кожа блестит. В глазах держится та опасная тьма, усиленная. Она кладёт ладонь мне на влажный от пота лоб, сначала прохладную. Потом она начинает жечь. Раскалённое клеймо на плоти.

Я с шипением втягиваю воздух сквозь зубы, когда боль впивается глубоко, и чувствую слабый запах собственной поджаривающейся кожи.

— Кулак моей свиты, — провозглашает она, и её голос отзывается эхом силы. — Связан.

— Связан, — хриплю я, глядя на неё снизу вверх сквозь марево и ухмыляясь.

Затем она шевелится и опускается. Мой ноющий член, всё еще скользкий от крови, всё ещё твёрдый, хотя я только что кончил, входит в её жар одним плавным, влажным скольжением. Я стону, и это ощущение прошивает меня насквозь, словно молния.

Ебать.

Она начинает скакать на мне, сначала медленно, глубоко втираясь, её ногти скребут мою грудь. Клеймо на моём лбу пульсирует при каждом движении её бёдер, и новая волна жара смешивается со сладкой ломотой от её хватки.

— Всё никак не насытишься? — выдавливаю, толкаясь ей навстречу.

— Никогда, — выдыхает она, не отрывая взгляда от моих глаз, в глубине которых пляшет призрачный огонь.

Папочка наблюдает за нами, его горящие глаза прикованы к месту нашего слияния. Его огненный теневой член снова твёрд, он выступает толстый и тёмный. Он обхватывает его массивной теневой рукой и начинает дрочить — быстро и брутально, будто пытается его оторвать.

Что за херня, приятель?

Зрелище того, как она скачет на мне, пока его рука работает над собственным членом... Это пиздец первобытно.

— Хорошо, — хрипит он.

Его одобрение вибрацией разносится в холодном воздухе.

Сера стонет, и её темп ускоряется. Теперь она скачет на мне жёстче, принимая глубже, её внутренние стенки трепещут вокруг моего ствола. Её голова откидывается назад, обнажая линию горла. Рука её Папочки движется быстрее, тени вокруг его кулака вьются, словно дым. Он сосредоточен на её лице, на удовольствии, искажающем его черты.

— Моя, — рычит он, и это слово пропитано собственничеством.

— Охуеть, Молитва, — стону я, сжимая её бёдра, помогая с силой обрушиваться на меня.

Запахи секса, пота и костной пыли смешиваются в воздухе. Её груди подпрыгивают при каждом толчке, соски — твёрдые пики, которые мне до боли хочется укусить, порезать и высосать, но она прижимает меня, забирая то, что ей нужно. Клеймо на моей голове будто светится, привязывая меня крепче к ней, к нему, к этой тёмной чёртовой свите.

Она вскрикивает, её тело напрягается. Киска сжимается вокруг меня, словно кулак, выдаивая, таща к краю. Над ней Папочка кряхтит, теневая фигура напрягается. Жемчужные струи холодной тёмной эссенции брызжут из его члена, разлетаясь по костям и спине Серы.

Я реву, дико дёргаясь, изливаясь глубоко в её жаре горячими пульсирующими струями. Она падает вперёд мне на грудь, прерывисто дыша, её собственная разрядка всё ещё дрожью проходит через неё. Папочка делает одно последнее, медленное движение рукой по члену, наблюдая за нами с удовлетворением, горящим в его тлеющих глазах.

В конце концов, мы с Серой поднимаемся с кучи костей, и я ловлю своё отражение в окне. Символ сияет на моём лбу — витиеватый, замысловатый, темнее чернил — прежде чем исчезнуть в небытии.

Я поворачиваюсь к своей Молитве и ухмыляюсь.

Привязан к ней телом, сердцем и душой.