СЕРА

Сегодня тишина в доме не пустая. Она живая, свернувшаяся кольцами, яростная, сотканная из теней и холода.

Она обвивает моё горло, пока я стою на кухне и тру руки под водой, достаточно горячей, чтобы обжигать. Но никакая обжигающая вода не способна выскоблить голос Винсента из моей головы. Пенелопа Сескени. Моё настоящее имя, брошенное мне в лицо, как кислота, прожигающее броню Серы Вэйл.

Присутствие Папочки давит на стены, густое, тёмное, вибрирующее яростью, от которой стонут половицы.

«Сера». Имя не произнесено, оно скребёт по моему сознанию, холодное и острое, достаточно сильно, чтобы заставить меня поморщиться.

— Я знаю, — сквозь зубы выдавливаю, закрывая кран. Моё отражение в тёмном окне над раковиной смотрит в ответ: синяки под глазами, слишком бледная кожа, женщина, медленно расползающаяся по швам. — Просто подожди.

Мне нужно больше, чем ярость. Больше, чем кулаки Джеймса, или ум Эдди, или даже собственническая ярость Папочки. Мне нужна сила, способная ходить при солнечном свете и во тьме. Сила, способная снести мужчину, которому принадлежит сам закон, призванный его остановить.

Я достаю из спальни самодельную доску Уиджи. Это пара листов из блокнота, исписанных печатными буквами, цифрами, ДА/НЕТ, и обычный стакан. Грубо, но она нам уже хорошо послужила.

Кладу её в центре гостиной, холодный паркет кусает сквозь тонкие рабочие брюки, когда я сажусь, скрестив ноги. Я легко кладу кончики пальцев на перевёрнутый стакан.

— Папочка, — зову в голодную тишину. — Нам нужно поговорить.

Стакан мгновенно вздрагивает под моим прикосновением и целеустремлённо скользит.

З. Д. Е. С. Ь.

— Что ты такое? — спрашиваю я, и вопрос тяжело повисает в воздухе. Тот самый, вокруг которого я ходила кругами, которого боялась, которого жаждала. — По-настоящему?

Стакан замирает, будто обдумывает. Затем движется медленно, намеренно, по буквам на листах.

Н. Е… П. Р. И. З. Р. А. К.

У меня вырывается вдох.

— Тогда что?

С. Т. А. Р. Ш. Е.

— Старше чего? — нервы вплетаются в мой голос.

Стакан почти нетерпеливо описывает круг, прежде чем сложить:

Т. Ь. М. Ы.

— Старше тьмы. Значит… очень древний. Ты питаешься тьмой?

ДА.

— И?

П. Р. Е. Д. А. Н. Н. О. С. Т. Ь. Ю.

— Преданностью…

Я вспоминаю силу его сосредоточенности, то, как моя покорность питает его, делает более плотным, чем он был, когда я только переехала. То, как его отростки собственнически обвиваются, когда я стону его имя. Папочка.

— Ты имеешь в видумою преданность.

Стакан твёрдо скользит кДА и остаётся там, гудя низкой вибрацией, которая поднимается по моей руке.

Он не призрак. Он нечто первобытное. Сила, которая процветает на тьме и поклонении. Демон? Бог? Неважно. Важна только сила, и мне нужно, чтобы её влили мне в вены.

— Винсент знает моё имя, — говорю я, и признание звучит оголённо. — Знает, кто я. Сегодня он пришёл ко мне на работу. Разгромил всё и унизил меня. Он будет поднимать ставки. Он пойдёт на меня со всем, что у него есть. А Алый Палач… он всё ещё где-то там, может, даже… помогает Винсенту добраться до меня.

Стакан под моими пальцами дрожит сильнее. Папочка знает. Он чувствует хищников, кружащих вокруг его территории. Его собственности.

— Мне нужно больше, Папочка. Мне нужно стать чем-то большим, если я собираюсь пережить и Винсента, и Алого Палача. Есть способ это сделать? Ты можешь мне помочь?

Стакан яростно дёргается, почти опрокидываясь. Тишина тянется, густая и заряженная. Температура воздуха резко падает, покрывая моё дыхание инеем.

— Мне плевать на цену, — мой голос становится ниже, яростный и окончательный. — Моя тьма у тебя уже есть. Моя преданность у тебя уже есть.

Я думаю о том, как он трахает меня, владеет мной, как холод внутри него отзывается эхом холодной ярости внутри меня.

— Возьми всё остальное, что тебе нужно. Сделай меня достаточно сильной, чтобы сломать их. Сделай нас достаточно сильными, чтобы сжечь мир дотла.

Тени в дальнем углу отделяются от стены. Они извиваются, сгущаются, стягивая тьму в себя, пока Папочка не возникает передо мной. Чернильно-чёрные конечности, скульптурные мышцы, угадывающиеся под изменчивыми тенями, глаза, как горящие угли, глубоко посаженные на теневом лице.

Он подходит ближе, холод исходит от него, как от зимней могилы. Его тени складывают его в сидячее положение напротив меня, и он кладёт свою теневую руку поверх моей, лежащей на стакане. Его прикосновение плотное, ледяное. Стакан скользит.

Д. О. Г. О. В. О. Р.

— Да, — выдыхаю я. — Пакт. Связывание.

К. Р. О. В. Ь… Р. И. Т. У. А. Л… П. О. К. О. Р. Н. О. С. Т. Ь.

Кровь. Ритуал. Покорность. Нечестивая троица.

Он встаёт, теневая рука протягивается ко мне. Я принимаю её. Его хватка, как ледяное железо, когда он поднимает меня на ноги. Ноги кажутся слабыми, но сквозь меня гудит поток тёмного предвкушения, удерживая их.

Он ведёт меня наверх, не в спальню, а в ванную. Жестом указывает на ванну, безмолвный приказ.

Понимание распускается внутри. Очищение, символическое очищение перед пактом.

Я быстро раздеваюсь, сбрасывая форму «Gas N' Go», как отжившую кожу, затем бельё. Холодный воздух поднимает мурашки. Папочка смотрит, горящие глаза прочерчивают каждый изгиб, каждый шрам, карту моей уязвимости.

Я забираюсь в холодную фарфоровую ванну. Папочка движется к крану, но не включает воду. Он погружает теневую руку в кран. Когда вытаскивает её, наружу льётся жидкость, чёрная и вязкая, пахнущая сырой землёй и глубокими, забытыми местами. Жидкая тьма начинает наполнять ванну.

Она ошеломляюще холодная, когда течёт по моей коже, пропитывает волосы, смывает пот и грязь заправки. Кажется, будто меня выскребают изнутри наружу, оставляя только холодную ясность.

Когда он удовлетворён, Папочка поднимает меня, и я стою, роняя капли тьмы на истёртый линолеум. Он проводит ледяным пальцем вниз по моей грудине, оставляя след ледяного огня. Потом тем же пальцем рисует на моей коже острые, угловатые сигилы над сердцем, на животе, на внутренней стороне запястий. Каждый символ горит холодной силой, впиваясь в мою плоть, как клеймо.

Воздух потрескивает, когда он ведёт меня обратно в спальню. Тени теперь не просто цепляются за углы, они извиваются, живые, притянутые силой, собирающейся в комнате. Дом ощущается как туго натянутая барабанная кожа, вибрирующая от предвкушения.

Папочка останавливается у изножья кровати. В его руке из мрака материализуется мой пистолет. Заряженный, который я держу для хищников. Сталь тускло поблёскивает.

Он прижимает холодный ствол к центру моего лба. Его горящие глаза впиваются в мои, требуя абсолютной сосредоточенности.

«Доверяешь?» Это слово звучит низким хрипом, скребущим по воздуху и моему мозгу.

— Да, — отвечаю я, и слог вылетает из меня вместе с облачком инея.

Пистолет опускается ниже. Холодная сталь очерчивает линию челюсти, горло, склон ключицы. Он скользит им между моих грудей, по грудине, вниз по изгибистой плоскости живота. Металл ощущается как клеймо, заявляющее права на территорию.

Пистолет продолжает спускаться по тазовой кости и чувствительной коже внутренней стороны бедра. Он останавливается и прижимает дуло к моей киске.

— Кровь, — хрипит он.

Я киваю.

Он толкает меня к кровати.

Я подчиняюсь, простыни прохладные под моей спиной, когда я ложусь.

Он нависает надо мной, прекрасный так, что это не имеет ничего общего с человечностью. Тени скапливаются ещё темнее во впадинах его бёдер, в ямке между ключицами. Его теневой член, с тем, что похоже на оранжевое пламя, бегущее под жёсткой чешуёй, твёрдый и толстый.

Он опускается на колени между моих ног и снова прижимает пистолет к моей коже, на этот раз к мягкой плоти внутренней стороны бедра.

Он нажимает на курок.

Щелчок оглушителен в тихой комнате. Я втягиваю воздух, но ничего не чувствую. Сердце бешено бьётся о рёбра. Адреналин заливает вены, сладкий и электрический.

Из места, куда он прижимает пистолет, выступает тонкая линия алых капель, затем кровь собирается и горячо стекает по бедру. Воздух наполняется запахом меди.

Я смотрю на кровь, которая льётся не из огнестрельной раны, потому что он не выстрелил в меня. Не по-настоящему.

Он ловит каплю теневым пальцем, жидкий обсидиан на фоне алого. Размазывает её по сигилу на моей груди, прямо над сердцем. Холод усиливается, проникая до костей.

Он делает это снова, ниже по бедру. Щёлк. У лобковой кости. Щёлк.

Каждый щелчок отдаётся во мне толчком, страх и возбуждение сплетаются, пока я уже не могу отличить одно от другого. Кожа становится сверхчувствительной. Каждое касание прохладного воздуха ощущается как ласка. Каждое движение простыней усиливается.

Крови становится больше. Он собирает её, размазывая по сигилу на моём животе. Холод превращается в огонь, прожигающий путь через мою сердцевину.

— Твоя душа, — рычит он. — Моя.

— Твоя, — стону я.

Воздух вздрагивает. Тени взмывают. Форма Папочки словно разрастается, втягивая в себя тьму комнаты.

Он вводит ствол пистолета в мою киску. Я задыхаюсь, выгибаясь над кроватью. Его глаза не отрываются от моих, горящие и присваивающие.

Щёлк.

Это имитация казни, медленная смерть моей души, прежде чем она перестанет принадлежать мне.

Ради моей мести, ради моего выживания, оно того стоит. Полностью.

Щёлк.

Ещё больше моей крови проливается. Он трахает меня пистолетом, и я тихо всхлипываю, низкая дрожь пляшет внизу живота.

Затем он вытаскивает пистолет и нависает надо мной, столп живой ночи. Его теневой член, твёрдый и толстый, блестит внутренним огнём, пульсирующим под чешуёй, которая будто сдвигается и рябит.

Он опускается на колени между моих разведённых ног, холод, исходящий от него, омывает мой обнажённый жар. Он склоняет голову, чтобы слизать кровь, сочащуюся из моей киски. Его язык холодный, шершавый, как замёрзший шёлк. Ощущение ошеломляет, боль и удовольствие искажаются во что-то пугающе затягивающее. Я задыхаюсь, выгибаясь над кроватью.

Он поднимает голову, моя кровь, как тёмное вино, на его теневых губах. Он прижимает два холодных пальца к моей киске, находя меня мокрой не только от крови, но и от отчаянного возбуждения. Вводит их внутрь, сгибает, и мои бёдра дёргаются. Ледяной шок разжигает внутри огненную бурю.

Он вытаскивает пальцы, блестящие в темноте. Ими он выводит последний сигил низко у меня на животе, прямо над лобком. Метка горит ледяной силой.

Затем он приставляет толстую головку члена к моему входу. Жар, исходящий изнутри него, теперь ощутим, как противовес ледяному воздуху.

— Возьми меня, Папочка, — развожу ноги шире, приподнимаю бёдра в подношении. — Возьми меня всю.

Он входит одним жестоким толчком.

Вторжение абсолютно. Холодное, твёрдое, растягивающее до предела. Я вскрикиваю, и звук поглощают тени, сгущающиеся вокруг нас. Он начинает двигаться, задавая беспощадный ритм. Глубокие, неумолимые толчки загоняют холодный огонь всё глубже, скребут по нервам, которые уже кричат. Сигилы на моей коже вспыхивают ледяным светом с каждым толчком.

Он наклоняется, его горящие глаза в нескольких сантиметрах от моих. Пистолет снова в его руке, и он прижимает холодный ствол к моему клитору.

— Моя, — рычит он, на этот раз вслух, и слово мощно вибрирует в моих костях.

— Твоя! — задыхаюсь я, и признание вырывается из меня. — Вся твоя!

Щёлк.

Курок снова щёлкает вхолостую.

Он трахает меня жёстче, глубже. Ствол пистолета трётся о мой клитор в такт его толчкам. Удовольствие, острое и опасное, туго сворачивается в животе. Холодный огонь в венах вздымается, отвечая его движениям, сливаясь с нарастающим оргазмом.

Он сильнее прижимает дуло.

— Покорись.

Моя кульминация взрывается. Белый свет вспыхивает перед глазами. Я кричу, содрогаясь вокруг него, мир раскалывается на осколки ощущений: холод, жар, давление, ослепительная разрядка.

Его толчки становятся неровными, мощными. Он погружается в меня до основания и замирает, пульсируя внутри. Жидкий холод затопляет мою сердцевину, холоднее льда, холоднее космоса, неся сырую сущность его силы. Она взмывает сквозь меня, заполняя пространства, которые открыл наш пакт, сливаясь с огнём, уже пылающим в моей крови.

Дом содрогается. Окна дребезжат в рамах. Тени срываются со стен, закручиваясь вокруг кровати циклоном живой ночи.

Он рычит надо мной, сокрушительная тяжесть тьмы и холода. Я лежу прижатая, задыхаюсь, неконтролируемо дрожу. Холодный огонь в моих венах становится осязаемой силой, вихрями льда и обсидиана под кожей.

Я сгибаю пальцы. Тени, цепляющиеся за дальнюю стену, дёргаются в ответ. Я выдыхаю, и тени на потолке откатываются прочь.

Папочка поднимается вверх, как дым, красные угли в темноте смотрят на меня с собственническим удовлетворением.

Я ощущаю себя иначе. Сильнее. Острее. Словно мои сомнения приглушили, заменив леденящим спокойствием. Неподвижностью хищника.

Я сажусь. Кровь размазана по бёдрам, животу, груди, тёмная и блестящая в тусклом свете. Я спускаю ноги с кровати. Иду по коридору в ванную и смотрю в зеркало.

Женщина, которая смотрит в ответ, с головы до пят покрыта ритуальной кровью и подсыхающими потёками теневой эссенции. Чёрные глаза с белками, провалившимися в пустоту. Спутанные чёрные волосы прилипли к лицу и плечам.

Пока я смотрю, моё отражение мерцает. На один удар сердца глаза снова становятся голубыми, затем вновь чернеют, с провалами горящего багрянца.

Тени в комнате за моим отражением свиваются, как змеи, отвечая совершенно новому существу, которое смотрит наружу из-за моих глаз.

Потом это исчезает. Снова просто Сера Вэйл. Пенелопа Сескени. Всё ещё с головы до пят покрытая кровью и теневой эссенцией, но теперь с голубыми глазами.

Но холодный огонь остаётся, свернувшись внизу живота, нашёптывая обещания голосом, который принадлежит и мне, и Папочке.

Снаружи поднимается ветер, и он звучит как крик.

Или, может, это просто мир чувствует, что грядёт.

И дрожит.