ДЖЕЙМС

Она хочет первым делом отрезать ему хер.

Эта мысль ударяет по мне, словно искра по старому бензину. Моя Молитва, с голыми ногами и перепачканная кровью, смотрит сверху вниз на Рика, и в ней нет ни страха, ни отвращения. Только холодный расчёт, будто она приценивается к куску мяса в мясной лавке.

— Он трогал меня им, — её голос плоский, как мёртвая дорога. — Он не имеет права оставить его себе.

Айе. Это моя девочка. Мой член дёргается, ноя и снова наполовину вставая, натягивая ширинку даже после всего этого секса, крови и насилия. Господи, она идеальна. Моё сердце стучит — яростно и гордо. Вот это и есть поклонение.

— Инструменты в моём фургоне, — бормочу я, грубо, как наждачка. — Мне понадобится пила для костей.

— Я запру входную дверь магазина, переверну табличку на «Закрыто» и достану отбеливатель из шкафа, — кивает она, без лишней суеты, уже собираясь за тем, что ей нужно.

Спокойная, как ни в чём не бывало, будто мы просто затеяли генеральную уборку, а не собираемся разделать её дерьмового босса.

Она уходит, и я ловлю взглядом покачивание её бёдер, сексуальную задницу, её истинное совершенство. Затем остаюсь только я и труп Рика. Ярость, что горела во мне белым пламенем, теперь остывает, превращаясь в нечто более холодное и острое. Это называется «цель».

Это не просто избавление от тела. Это ритуал. Послание. Наше причастие, да.

Когда я выхожу в прохладную ночь, а запах крови всё ещё цепляется за мои ноздри, мой фургон кажется тенью на краю стоянки. Распахиваю задние двери, мои инструменты висят ровными рядами между компьютерными мониторами: ключи, ломы, наборы головок. Но под фальшполом лежит мой особый набор. Мешки для мусора, брезент, перчатки и пила для костей.

Я достаю её — цельная сталь, лезвие острое, как «глазговская улыбка»9. Провожу большим пальцем по рукоятке, чувствую вес, скрытое в ней обещание. Да, это ключ от тёмных дверей. Кажется правильным, словно талисман. У меня и этой пилы богатая общая история.

Внутри Молитва запирает за мной дверь, она уже вытащила ведро и отбеливатель. Эта крошечная, острая улыбка украшает её губы — такая улыбка говорит, что в этом беспорядке она чувствует себя как дома. От этой улыбки моя кровь закипает.

— Так, — мой голос эхом отражается от кафеля в ванной, — давай его расчленим и сделаем так, чтобы остатки пролезли в тот слив.

Мы расстилаем брезент — хрусть, хрусть — затем перекатываем на него тело. Руки Рика болтаются, как лопнувшая сосиска, лицо сплющено, но Молитва и глазом не ведёт. Её взгляд застывший, сосредоточенный. Да, она уже была здесь раньше — если не руками, то в своих мыслях.

Перчатки надеты — плотные, чёрные, до самых локтей. Я бросаю пару ей, и она натягивает их, утопая в них. Что-то в этих крошечных ручках, в снаряжении для убийства, заводит меня ещё сильнее. Моя маленькая кровавая Королева.

— Молитва, — рокочу я, — ты уверена, что хочешь видеть эту часть? Это... грязно. Я могу сделать всё сам, если ты...

— Если ты попытаешься отослать меня, — говорит она мягко, но опасно, — я сама возьму пилу и начну с тебя.

Я не могу сдержаться и смех вырывается наружу, низкий и грубый. Это не угроза. Это клятва. Моя девочка, равная мне, пропитанная кровью и дерзостью. Она — тёмное зеркало, отражающее каждый извращённый порыв, которым я обладаю. Богом клянусь, я бы женился на ней в этом сортире прямо сейчас.

— Айе. Принято.

Я опускаюсь на колени у бёдер Рика, Молитва — напротив, её руки в перчатках наготове. Я стягиваю его джинсы, и его хуй вываливается наружу, бледный и жалкий, в нём не осталось никакой силы.

— Чистый срез, — говорю я. — Потом яйца. Клади их в отдельный мешок, запомни.

Она кивает, без проблем. Её дыхание частое, но руки тверды, как у хирурга.

Я приставляю зубья пилы к корню его хера — холодная сталь к мёртвой плоти, отвожу назад, толкаю вперёд. Звук непристойный, влажный, скрежещущий, кожа о металл. Кровь бьёт ключом, густая и тёмная, быстро скапливаясь в лужу. Вонь стоит дикая: медь, пот и что-то кислое под этим.

Молитва не вздрагивает. Мелкая капля крови брызгает ей на щеку, прямо под глазом. Она просто моргает, и всё.

Я работаю пилой, туда-сюда, вибрация отдаётся в мои руки. С лёгким хрустом и рывком его жалкий член отделяется. Я поднимаю этот кусок — до сих пор тёплый, обмякший в моей перчатке, и бросаю в мешок, который держит раскрытым Сера.

— Теперь яйца, — хриплю я, пристраивая пилу под мошонку.

Снова хруст, снова кровь, снова вонь. Яйца выходят легко, как маленькие яички. В мешок. Готово.

Я вскидываю взгляд. Щёки Серы раскраснелись, глаза расширены, зрачки огромные, как блюдца. Её штырит, и да, меня тоже — от кайфа контроля, от этого драйва, когда кромсаешь угрозу на куски, видя её рядом с собой.

— Дальше руки, — говорю, меняя положение.

Пила вгрызается глубоко, с визгом проходя сквозь мышцы и сухожилия, а затем — хрусть — сквозь плечо. Кровь брызжет, пропитывая брезент. Сера держит мешки, помогает мне перекатывать тяжёлого ублюдка, ни разу не дрогнув.

Затем ноги, через бедро. Скрежет стали о кость заставляет мои зубы ныть. Нога отделяется с влажным разрывом. Конечности упакованы, запечатаны. Мы работаем быстро, эффективно, словно проделывали это дюжину раз.

Я-то проделывал, но никогда — с напарницей.

Теперь остались только торс и голова. Кровь густо застаивается, воздух тяжёл от смерти.

— Голова напоследок, — бормочу, тяжело дыша.

Пила впивается в шею, продираясь сквозь кожу, мышцы, затем позвоночник. Я наваливаюсь всем весом, пот щиплет глаза, пока с финальным, раздробляющим хрустом голова не отделяется.

Я поднимаю её за сальные волосы Рика. Молитва широко держит мешок, и я бросаю башку внутрь. Готово.

Выпрямившись, мы смотрим на мешки — конечности, член, голова — всё аккуратно и прибрано, затем упаковываем и торс.

Грудь Серы вздымается, всё её лицо и одежда спереди забрызганы кровью, глаза дикие и живые. Она то и дело бросает на меня взгляды, голодные и жаждущие.

Я не думаю, я просто действую. Всё ещё сжимая пилу, я хватаю её за затылок, притягиваю к себе и обрушиваюсь своим ртом на её губы.

Поцелуй дикий, сплошные зубы, языки и кровь, со вкусом железа и спермы. Она вцепляется в мою рубашку, притягивая вплотную, её язык яростный и горячий. Пила с грохотом падает, забытая.

Я прижимаю её к залитому кровью кафелю стены, моё колено между её бёдер. Мой член ноет, натянутый до предела.

Прерываю поцелуй, дыхание сорвано. Её губы распухли, измазаны в крови. Я бы хотел, чтобы это была её кровь, но сейчас это не важно.

— Нужна мне, — рычу я. — Сейчас.

— Да, — ахает она, потираясь о моё бедро. — Выеби меня основательно.

Я вожусь с джинсами, мои перчатки слишком скользкие от крови. Наконец я срываю их и стягиваю джинсы ровно настолько, насколько нужно. Член вырывается на свободу — толстый, подтекающий и снова отчаянно жаждущий.

Она хватает мой хер своей окровавленной рукой в перчатке, и от трения грубой резины я стону.

— Господи, девочка.

Она проводит по мне раз, другой, смазывая мой член кровью мертвеца. Она закидывает ногу вверх, и я хватаю её за задницу, вздёргиваю на себя, и её ноги обхватывают мою талию. Я вхожу в неё, резко и мощно.

Она вскрикивает, её голова закидывается назад, а киска крепко сжимает меня. Она кончает мгновенно, содрогаясь, выдаивая меня. Её жар, запах крови и секса... Ебать, это сводит с ума.

Я держу её прижатой, засадив до самого конца, наблюдая, как её лицо искажается от удовольствия, как кровь заливает её щёки и подбородок, а рот застыл в беззвучном крике. Самое прекрасное, что я когда-либо видел.

Затем я начинаю двигаться — жёстко, быстро и неумолимо, трахая её у стены. Шлепки кожи о кожу разлетаются эхом. Я сжимаю её ягодицы, она обвивает руками мою шею, впиваясь ногтями мне в кожу головы.

— Сильнее! — требует она. — Не останавливайся!

Я отдаю ей всё, каждый толчок — как обещание, как проклятие, как молитву. Её крики становятся всё выше, пизда сжимает меня так сильно, что я почти вижу Бога.

— Вот так, Молитва, — хриплю я. — Принимай. Всё до капли. Ты этого хотела. Ты это заслужила.

Она снова кончает, крик вырывается на волю. Её киска зажимает меня, затягивая на дно. Я не могу сдержаться. Я рычу, вбиваюсь глубоко, быстро выхожу и изливаюсь волна за волной, мои колени дрожат.

Мы остаёмся так, сцепленные вместе, тяжело дыша; кровь, пот и сперма — всё перемешалось. Мешки с частями тела лежат рядом, пила блестит на кафеле.

Медленно я опускаю её на ноги. Она проседает, затем выпрямляется, голубые глаза встречаются с моими. Дикая улыбка кривит её губы. Я смеюсь, не могу сдержаться. Смех вырывается наружу, безумный и свободный. Она тоже смеётся — резко и звонко, как бьющееся стекло.

Мы стоим там, покрытые кровью, в руинах, прижавшись друг к другу, и смеёмся как маньяки посреди нашей собственной бойни.

Такая вот любовная песня, а?