СЕРА

Я вцепляюсь пальцами в пропитанную кровью ткань некогда белой хлопковой футболки Джеймса и притягиваю его к себе с жестокостью, созвучной его собственной. Мои ногти впиваются в твёрдые мышцы его груди.

Его глаза, дикие, первобытные, со зрачками, расширенными на весь глаз, впиваются в мои.

Между нами пульсирует необузданная потребность. Потребность заявить свои права, стереть осквернение от рук и члена Рика чем-то гораздо более разрушительным.

Наши рты сталкиваются в сокрушительном поцелуе — сплошные зубы, языки и медный привкус крови. Он стонет мне в рот, низкий, гортанный звук, который вибрирует в моём позвоночнике и оседает глубоко в моей киске, уже мокрой и ноющей.

Моя спина ударяется о холодную кафельную стену рядом с писсуаром. Этот шок резко контрастирует с обжигающим жаром, исходящим от тела Джеймса. Его руки везде: грубые, требовательные, они очерчивают изгибы моей задницы, бёдер, выпуклость груди, всё ещё зажатой под тонкой рабочей рубашкой. Он задирает подол вверх, обнажая живот и рёбра, его мозолистый большой палец задевает синяк, уже расцветающий там, где Рик швырнул меня на пол.

— Моя, — рычит Джеймс мне в губы, и этот собственнический рокот заставляет мои колени подогнуться. — Вся, блядь, моя.

Он не спрашивает. Он берёт, и я с готовностью позволяю ему это. Только ему.

Он запускает руку мне в штаны, за пояс трусиков, его пальцы, испачканные в его и Рика крови, погружаются в мой влажный жар. Я вскрикиваю, выгибаясь от стены, моя голова глухо ударяется о плитку. Затем два толстых пальца сгибаются внутри меня, с безошибочной точностью находя ту самую чувствительную точку, и начинают тереть — жёстко и быстро. Его большой палец с силой нажимает на клитор круговыми движениями, от которых по позвоночнику разлетаются искры почти болезненного наслаждения.

— Бл-ля-я-ядь! — слово вырывается из моего горла, хриплое и отчаянное.

Мои бёдра дёргаются навстречу его руке, требуя большего, сильнее, глубже. Осквернение, страх, беспомощная ярость, которые я чувствовала мгновения назад под грязными руками Рика, сгорают, сменяясь этой брутальной, всепоглощающей нуждой.

Джеймс с одержимостью пожирает глазами выражения, сменяющиеся на моём лице: то, как мои губы приоткрываются в судорожном вдохе, как трепещут веки, пока он неутомимо работает пальцами. Он наблюдает за тем, как я распадаюсь на части, с яростной сосредоточенностью хищника, заявляющего права на добычу.

— Вот так, Молитва, — бормочет Джеймс, его шотландский акцент становится грубым, почти неразличимым. — Дай мне увидеть, как ты кончаешь на моих пальцах. Покажи мне то, что принадлежит мне.

Этот приказ, неприкрытое право собственности в его хриплом голосе, толкают меня через край. Моя киска судорожно сжимается вокруг его пальцев, когда оргазм разрывает меня на части; немой крик застревает в горле. Перед глазами всё белеет, тело неуправляемо содрогается против его тела, удерживаемое лишь его рукой, упёртой мне за спину, и неумолимым давлением его ладони между моих ног.

Этот оргазм — клеймо, уничтожение. Пятна пляшут перед глазами, пока он продолжает сотрясать меня волнами, оставляя дрожащей и тяжело дышащей. Мои пальцы впиваются в его плечи так сильно, что наверняка останутся синяки.

Он не останавливается. Он трахает меня пальцами сквозь отголоски оргазма, продлевая интенсивность до тех пор, пока я не начинаю хныкать от чрезмерной чувствительности. Только тогда он вынимает руку.

Подносит свои пальцы, блестящие от крови и смазки, ко рту и вылизывает их начисто с низким стоном удовлетворения, ни на миг не сводя с меня глаз.

— Охренеть, девочка.

Вид Джеймса, звук, который он издаёт, сама плотская суть происходящего посылает новую вспышку отчаянного жара прямо в мою киску.

— Снимай, — внезапно командует он густым голосом. Он шлёпает меня по бедру — резкий, жалящий удар заставляет меня подпрыгнуть. — Живо снимай эти чёртовы штаны. Сейчас же.

Я вожусь пальцами с пуговицей и ширинкой, неуклюжая из-за не прошедшей дрожи. Он не ждёт: хватает за пояс и одним резким движением сдёргивает штаны и трусики до самых бёдер. Прохладный воздух уборной ударяет по обнажённой коже, заставляя соски мучительно затвердеть под бюстгальтером и рубашкой.

Он разворачивает меня кругом, прижимая мою голую задницу вплотную к твёрдому выступу своего члена, натягивающего джинсы. У него вырывается хриплый стон, когда он трётся об меня. Грубая ткань — изысканная пытка для моей чувствительной плоти. Его руки вцепляются в мои бока, пальцы впиваются глубоко, удерживая меня неподвижно, пока он вколачивается в ложбинку моих ягодиц, а его дыхание, горячее и резкое, обжигает затылок.

— Чувствуешь? — хрипит он. — Вот что ты со мной делаешь, Молитва. Своими сетевыми историями. Своими мыслями об убийстве. Ты превращаешь меня в животное.

Он толкает меня вперёд, нагибая над окровавленной раковиной. Мои ладони шлёпают по мокрой, перепачканной кровью поверхности, пока он пинком раздвигает мои ноги шире. Я слышу скрежет молнии, шорох ткани, а затем толстая, тупая головка его члена подталкивает мой промокший вход. Прежде чем войти, он проводит рукой по окровавленной стене и смазывает свой член. Затем одним мощным толчком он по самую рукоять засаживает в меня.

Воздух вылетает из лёгких.

— Да! — хриплю я.

Он огромный, растягивает меня до невозможного, заполняя целиком. Внезапное брутальное вторжение граничит с болью — восхитительное, желанное жжение, вторящее насилию последних нескольких минут. Он замирает в глубине на мгновение, давая прочувствовать каждый плотный сантиметр, прежде чем выйти почти полностью и снова погрузиться до упора.

Сила его толчков сотрясает всё тело, вбивая мои бёдра в безжалостный край раковины. Звуки, которые мы издаём, кажутся почти непристойными в этой маленькой кафельной комнате: влажный шлепок плоти о плоть, его гортанные стоны, мои собственные сдавленные всхлипы, смешивающиеся со слабым влажным бульканьем из изувеченного тела Рика на полу неподалеку.

Руки Джеймса зажимают мои бёдра, как тиски, направляя этот карающий ритм, удерживая меня открытой для его члена, пока он трахает меня неумолимыми, вбивающими движениями. Кажется, каждый глубокий выпад задевает шейку матки — резкая, яркая вспышка ощущений, стирающая грань между удовольствием и болью.

— Тесная сучка, — кряхтит он натужным голосом. — Так, блядь, промокла для меня. Я знал, что тебе это нужно. Знал, что тебе нужно, чтобы я вытрахал из тебя всю эту боль.

Он прав. Каждый брутальный толчок стирает её. Заменяя беспомощный ужас пятилетней давности и сегодняшней ночи этой первобытной силой, этой общей дикостью.

Я подаюсь назад ему навстречу, отвечая на толчки с такой же яростью, жаждая этой восхитительной ломоты, чувства абсолютной наполненности, абсолютной принадлежности ему. Моя киска крепко сжимает его, выдаивая его толстую, длинную плоть, Трение посылает волны наслаждения, исходящие из самых глубин.

Одна из его рук скользит по моему бедру, пальцы находят мой распухший клитор. Он трёт жёсткими круговыми движениями, это давление кажется почти невыносимым в сочетании с глубоким неумолимым вдалбливанием его члена.

— Кончи ещё раз, — требует он, голос — резкий шёпот у самого уха. Его зубы прикусывают мою мочку. — Кончи на моём члене, Молитва. Покажи мне, что ты моя.

Эта двойная атака — уже слишком. Грубая подушечка его пальца на моём клиторе, густая полнота, растягивающая меня, собственнический рык над ухом. Всё это разбивает меня вдребезги. Мой оргазм взрывается, словно сверхновая звезда, детонирующая внизу живота.

Моя киска зажимает его вторгшуюся плоть в яростных ритмичных спазмах, вырывая хриплый вскрик из горла Джеймса. Я кричу — необузданный, надломленный звук отражается от кафеля, пока моё тело содрогается, прижатое к раковине, а волна за волной интенсивного, почти болезненного наслаждения накрывают меня с головой. За веками взрываются звёзды.

Он продолжает трахать меня сквозь это, его толчки становятся ещё более беспорядочными, более отчаянными. Его хватка на моих бёдрах усиливается до появления синяков, пока он преследует свою собственную разрядку, вонзаясь в мою спазмирующую плоть.

— Ебать! — выдыхает он, голос густой от нужды. — Моя, Молитва. Вся моя.

С последним брутальным толчком, который с силой вжимает меня в окровавленную раковину, Джеймс уходит в меня до самого корня, вынимает член и кончает. Горячие, густые потоки его спермы заливают мою задницу, струя за струёй — обжигающее право собственности. Его тело яростно содрогается против моего, низкий, непрерывный стон рокочет в его груди, пока он опустошает себя. Его член подёргивается, выпуская последние капли. Он прижимается лбом между моих лопаток, его дыхание вырывается хриплыми вдохами.

Мы остаёмся так, сцепленные вместе, дрожащие. Единственные звуки — наше тяжёлое дыхание и медленный влажный стук капель из крана в окровавленную раковину.

Сперма Джеймса медленно стекает по ложбинке моих ягодиц и внутренней стороне бёдер. Его руки, всё ещё сжимающие мои бёдра, расслабляются, большие пальцы почти рассеянно поглаживают свежие синяки, которые он оставил. Насилие нашего траха размазало кровь Рика по моим рёбрам, животу и спине там, где футболка Джеймса тёрлась о мою кожу. Медный запах смешивается с мускусным ароматом секса и пота, создавая тёмный и опасный парфюм.

Медленно Джеймс разворачивает меня, его ярко-голубые глаза сканируют моё лицо, тело, впитывая этот беспорядок, отметины и ошеломлённое удовлетворение, которое наверняка написано на мне крупными буквами.

Он выглядит... умиротворённым. Словно шторм, который наконец нашёл свой центр. Он наклоняется, накрывая мои губы поцелуем, который кажется удивительно нежным — контраст с брутальностью мгновений назад. Его язык проникает в мой рот, на этот раз заявляя на меня права мягко, со вкусом крови, меня и его самого.

— В порядке? — шепчет он мне в губы, его голос хриплый, но мягкий.

Я киваю, ещё не в силах облечь мысли в слова. «В порядке» — не те слова. Я чувствую себя разрушенной и воссозданной заново. Обнажённой. Мощной.

Я соскальзываю вниз по нему, ноги дрожат, киска приятно пульсирует, чувствуя себя ноюще пустой. Он подхватывает меня, удерживая в вертикальном положении своим крепким телом, и мы оба опускаемся на кафельный пол.

Мои штаны наполовину сняты и запутались у щиколоток. Его джинсы всё ещё расстёгнуты, член, теперь размякший и блестящий от наших общих соков, обнажён. Синяки уже расцветают на моих бёдрах и рёбрах под мазками крови. Его костяшки пальцев превратились в содранное кровавое месиво. Мы — смесь насилия и разрядки, сидящая среди обломков.

Я перебираюсь к нему на колени, прижимаясь голой кожей к его влажным джинсам и свободно обвивая руками его шею. Адреналин угасает, оставляя после себя странное, пустое спокойствие, прерываемое лишь тупой пульсацией между ног.

Рука Джеймса собственнически покоится на моём бедре, его большой палец описывает ленивые круги на моей коже. Его глаза, больше не дикие, а предельно сосредоточенные, ищут мой взгляд в ярком свете люминесцентных ламп.

Тишина затягивается, пропитанная невысказанным, и её нарушают лишь неглубокие, предсмертные хрипы Рика, доносящиеся с пола неподалеку. Этот звук — напоминание о насилии, которое привело нас к этой точке, — кажется теперь далёким, неважным по сравнению со связью, вибрирующей между нами в этот момент затишья.

Я наклоняю голову, изучая резкие черты лица Джеймса, засыхающую на его челюсти кровь, линию губ. Вопрос, который жёг мне затылок с того самого момента, как на моём крыльце появилась бархатная коробка, наконец всплывает на поверхность.

— Это был ты, верно? — мой голос охрипший, сорванный, но твёрдый. — Рука. Рука Дэвида Фарли.

Его взгляд прикован к моему — непоколебимый, почти вызывающий. Медленно, осознанно он кивает.

— Да.

Этот единственный слог повисает в воздухе между нами, тяжёлый от скрытого смысла. Он не предлагает оправданий. Не пытается смягчить правду. Он просто подтверждает её. Он был тем, кто доставил этот гротескный, прекрасный подарок. Он был тем, кто увидел Дэвида Фарли — лживое, ухмыляющееся алиби Винсента — и решил, что тот заслужил лишиться части себя, в буквальном смысле, за то, что он сделал со мной. За то, что стоял рядом с человеком, который меня сломал.

— Как? — это слово звучит едва слышным шёпотом. — Как ты узнал? О нём? О... обо мне?

Опасная улыбка трогает его губы, и её напряжение передаётся его великолепным глазам.

— Я наблюдал за тобой, Молитва.

Это прозвище посылает неожиданную дрожь по моему позвоночнику.

— Дольше, чем ты думаешь. Я нашёл твои маленькие уголки в даркнете. Прочитал каждое слово, которое ты когда-либо писала о мести, о боли, о том виде правосудия, которое не вершится в судах, — его большой палец перестаёт описывать круги и с силой вдавливается в мою тазовую кость. — Я читал твои порно-рассказы, те самые, на которых ты сейчас делаешь все свои деньги. Вся эта ярость, боль и голод, истекающие на экран под тем же именем пользователя.

У меня перехватывает дыхание. Он читал мои истории? Ту сырую, жестокую эротику, в которую я вкладывала свои самые тёмные фантазии? Те, где правосудие вершится ножами и зубами? Где боль и удовольствие неотличимы? Те, что были забанены на определённых сайтах?

Это чувство сродни тому, как если бы с меня заживо содрали кожу, выставляя напоказ так, как я никогда не ожидала. Он не просто следил за моими физическими перемещениями. Он выслеживал ландшафт моего разума, наносил на карту выжженную землю моей души через мои слова.

— Я видел настоящую тебя, — продолжает он, его голос звучит низко и гулко в этом тесном пространстве. — Девочку, кричащую под маской. Ту, что не была сломлена, а просто... перекована во что-то более острое. Ты выглядела голодной, Молитва. Изголодавшейся по тому, чтобы кто-то увидел тебя. Не жертву. Не ту ложь, которую ты носишь сейчас. А чертовски яростное, прекрасное существо под ней, — его рука скользит вверх по моей спине, пальцы запутываются в волосах на затылке, слегка запрокидывая мою голову, чтобы он мог держать мой взгляд в плену. — И я увиделтебя. По-настоящему увидел. И понял, что должен найти тебя. Должен быть рядом с этим огнём, прежде чем он сожжёт к херам весь мир, чтобы он сначала сжёг меня.

Его слова отзываются в пустотах внутри меня, заполняя их пугающим чувством... узнавания. Он пришёл не для того, чтобы спасти меня. Он пришёл, потому что узнал во мне монстра и захотел встать рядом с ним. Возможно, даже накормить его. Это осознание не пугает, оно освобождает. Тёмная, извращённая форма признания.

Я подаюсь вперёд, сокращая ничтожное расстояние между нами. Мои губы встречаются с его, пробуя на вкус кровь, соль и затянувшуюся горечь насилия. Этот поцелуй — подтверждение, словно печать, принятие тьмы, которую мы оба несём в себе, и опасного причастия, которое мы в ней обрели.

— Ты меня видел, — шепчу ему в губы.

Он кивает, прижимаясь лбом к моему.

— Всегда.

Влажный, захлёбывающийся звук с пола разбивает этот момент. Рик. Мы оба почти одновременно поворачиваем головы и смотрим на мужчину, которого Джеймс избил до кровавого месива.

Он лежит точно там, где Джеймс его оставил, — обмякший у стены рядом с дверью. Его лицо превратилось в распухшее багрово-синее месиво: один глаз полностью заплыл, второй — лишь узкая щёлка тусклой белизны. Кровь, тёмная и уже густеющая, покрывает его подбородок, шею, перед грязной рабочей рубашки и растекается по полу вокруг нас.

Его грудь... Его грудь больше не движется.

Тихий влажный хрип, который мы слышали ещё мгновение назад, стих. Тишина, пришедшая ему на смену, абсолютна.

Давящая.

Рука Джеймса крепче сжимает моё бедро. Он отстраняется от меня, двигаясь с внезапной, сосредоточенной энергией. Опускается на колени рядом с распростёртым телом Рика, совершенно не заботясь о том, что его член всё ещё наружу.

Он прижимает два пальца к шее Рика сбоку и держит их там долгое мгновение, лицо у него остаётся непроницаемым. Потом поднимает безвольное запястье Рика, нащупывая пульс. Отпускает руку, и та с тошнотворно безжизненным шлепком падает на мокрый кафель.

Он поднимает на меня взгляд, и его голубые глаза широко распахнуты от восторга.

— Пульса нет.

Эти слова повисают в воздухе.

Я смотрю вниз, на изуродованное лицо Рика, на вялый рот, на невидящие глаза. Во мне оседает странное спокойствие — холоднее и яснее, чем то, что остаётся после секса.

— Он мёртв, — слова слетают с губ легко, почти беспечно. В груди поднимается маленький, отстранённый пузырёк веселья. — Упс.

Джеймс поднимается на ноги, не сводя с меня взгляда. Проводит рукой по влажным от пота волосам, оставляя на них разводы разбавленной крови.

— Бля, — бормочет он, и под этим словом чувствуется низкое напряжение. — Надо от него избавиться. Быстро. Пока никто не начал искать.

Реальность убийства, даже оправданного, требует практического ответа. Он смотрит на меня, ждёт, возможно, ожидая паники или хотя бы спешки.

Вместо этого я поднимаюсь и прислоняюсь к залитой кровью раковине. Ноги у меня всё ещё обнажены, между бёдер начинает холодить и зудеть остывающий след Джеймса. Мой взгляд падает на большую чугунную сливную решётку в центре пола. Старая, с ржавчиной по краям. Обычная деталь водостока, рассчитанная на то, чтобы справляться с проливами, протечками... и другими жидкостями.

Я указываю на слив, палец у меня не дрожит.

— Мы просто разберёмся с ним здесь, — говорю спокойно, почти буднично, словно предлагаю, откуда заказать еду навынос. — Разделаем его по кускам и спустим в слив. Легко.

И когда Джеймс улыбается мне как безбожнице, я улыбаюсь в ответ как та, которой никогда не требовалось спасение.