ДЖЕЙМС

Вся эта славная мягкость плывёт по миру, который её не заслуживает. Голубоватое свечение от моих маленьких экранов наблюдения серебрит её кожу, будто она впитывает в себя лунный свет. Прямо сейчас она улыбается какому-то бестолковому малолетнему недоумку, который шарит по карманам в поисках мелочи, но улыбка эта ненастоящая.

— Полегче, Молитва, — бормочу я, мягко постукивая костяшкой пальца по экрану, и её лицо расплывается под моим прикосновением. — Не трать такую улыбку на идиотов.

Мой фургон заныкан в дальнем конце стоянки, подальше от фонарей. У меня отличный обзор на двери этой маленькой заправки и на боковую стену, плюс три экрана, кое-как закреплённые сзади: один на прямой трансляции с камеры, к которой я подключился от кассы, другой прокручивает старые записи, и ноутбук, забитый её фотографиями. Ещё один монитор стоит на пассажирском сиденье, показывает мою новую камеру в подсобке. Поставил её сегодня рано утром, потому что прошлая накрылась.

Внутри фургон мерцает, как святилище, как моя собственная церковь.

Большинство моих камер показывают её, мою Молитву, но кое-какие в задней части следят за совсем дурной публикой. Я тоже слежу за ними для многих правоохранительных органов, в которых работаю фрилансером.

Я торчу здесь уже, сколько…? Добрых четыре часа, и от этой ночи веет чем-то дурным — тяжёлым, притихшим, будто где-то наверху прячется молния и ждёт своего часа. Босс Серы пялится на неё всю смену. Рик, конченый придурок. Я слежу за тем, как он на неё смотрит, и это начинает действовать мне на нервы.

То, как его мелкий взгляд задерживается на ней слишком надолго. Как он крадётся к себе в кабинет, чтобы снова приложиться к бутылке. В том, как он теперь двигается, есть что-то не то.

Я знаю эти признаки. Хищник скалит зубы.

И тут — тук-тук — в окно рядом со мной.

Я резко дёргаюсь, и рука взлетает, чтобы как раз вовремя отвернуть экран монитора. Сердце с размаху бьёт меня в грудь. Должен был бы знать лучше, чем настолько терять бдительность.

Это чёртов шериф Винсент Хэрроу, свет его фонаря бьёт мне прямо в лицо. Я почти ничего не вижу — только значок, шляпу и тень человека, нависшего, как клиент у окошка букмекера.

Того самого ублюдка, который причинил боль моей Молитве.

У меня внутри всё скручивается, жар поднимается к горлу, ярость звенит в черепе. Мне хочется содрать с него эту уродливую рожу зубами. Хочется отплатить ему за каждый синяк и каждую бессонную ночь, которую он подарил моей Молитве.

Но я не могу. Пока нет. Не здесь.

Только если она сама этого захочет. В этом ведь и был весь грёбаный смысл её пребывания в Уичито.

Я опускаю стекло легко, будто так и надо, и натягиваю улыбку, которую отрабатывал, — наполовину безобидную, наполовину нахальную, с полным набором шотландского обаяния.

— Шериф, — говорю я. — Рад видеть дружелюбное лицо в такой час.

Луч фонаря опускается, и его лицо становится различимее. Резкие холодные глаза и челюсть человека, у которого на лбу будто навечно написано «уёбок». Я представляю, как эти глаза смотрят на Молитву, как он делает ей больно, и мне стоит огромных усилий не рвануть прямо через окно.

И всё же я продолжаю улыбаться. Держу кулаки сжатыми и вне поля зрения.

— Не припомню, чтобы раньше вас видел, — говорит он, смерив меня фирменным взглядом сыщика. — Что привело вас в Уичито? И именно на эту стоянку в... — он смотрит на часы, — в половине двенадцатого ночи?

Моя улыбка остаётся лёгкой, но пульс колотится, как барабан на кейли7. Этоон. Тот, кто её сломал. Архитектор всех её шрамов. Он на волосок от меня, а я ничего не могу сделать.

Пока что.

— Просто проездом, — говорю я. — Подхватываю шабашки в дороге, понимаете? Ехал в мотель неподалёку, решил сначала захватить еды, — небрежно киваю подбородком в сторону заправки. — Они ещё обслуживают?

Я чуть двигаюсь на сиденье, перекрывая ему обзор на весь тот хаос и провода, раскиданные позади меня. Ни за что не дам ему заметить мою коллекцию, посвящённую его жертве. Хотя он бы всё равно не узнал девушку, которую сломал, — ту светловолосую, фигуристую библиотекаршу из Канзас-Сити, которая и была моей Молитвой.

Он пытается быть хитрым, заглядывая мимо меня.

— Они работают допоздна, — он опирается локтем на моё окно, будто всё здесь принадлежит ему, но глаза у него чисто коповские — настороженные, жадные, взвешивающие риски. — Один путешествуете?

Он достаточно близко, чтобы я мог сломать ему запястье, как сухую ветку, и впечатать его в стекло раньше, чем он успеет дотянуться до кобуры. Я мог бы заставить его извиниться — по-настоящему, вслух.

Я думаю о лице Молитвы, если бы я это сделал. О том, как бы она на меня посмотрела. Но это ведь не моя месть, верно? Это её.

— Только я и дорога, — одариваю его ухмылкой.

Он кивает на потрёпанный ноутбук на сиденье.

— Смотрите что-то стоящее?

Я сохраняю ту же дурашливую улыбку, хотя желание размозжить его челюсть о приборную панель орёт у меня в голове.

— Просто присматриваю, не объявятся ли бандиты. Меня в этом году уже дважды пырнули, — постукиваю сбитыми костяшками по рулю. — Сами понимаете, лишняя осторожность не помешает, да?

Он оглядывает меня так, будто видит, как у меня в голове всё крутится. Я крепко сжимаю пальцы, так что костяшки белеют, и думаю о том, что именно он с ней сделал. Какие слова, какие угрозы, какую грязь. Единственным по-настоящему честным доказательством были её боль и ярость, такие сильные, что просочились в даркнет и нашли меня там.

— В Уичито в последнее время неспокойно, — наконец говорит он. — Убийства. И другие мерзкие дела тоже.

— Вот как? — мой голос остаётся бодрым, но у себя в голове я думаю: Подожди, ты ещё увидишь, что идёт за тобой.

— Да. Поэтому мы присматриваемся к чужакам, — он чуть наклоняется ближе, с холодной улыбкой на лице. — Особенно к тем, кто часами сидит на тёмных парковках.

Значит, он следил за мной, умный мальчик. Думает, что он тут волк. Понятия не имеет, что овца здесь именно он.

Я смеюсь так, будто я просто паренёк в отпуске.

— Ну, шериф, я всего лишь ищу работу и тёплую постель. Никаких хлопот от меня не будет.

Всё это дерьмо. Я здесь ради неё и пошёл бы за ней куда угодно. Спалил бы полштата, лишь бы она снова улыбнулась.

Винсент выпрямляется — то ли ему наскучило, то ли он просто делает вид.

— Ну что ж. После закрытия мы очищаем эту парковку, так что вам скоро лучше уехать.

— Айе8, без проблем, сэр, — послушно киваю.

Сэр. Это слово на вкус как битое стекло.

Он отворачивается, а потом бросает через плечо:

— Было бы жаль, если бы в городе произошло ещё одно убийство, пока вы здесь. С такими вещами чужакам бывает непросто.

Я едва удерживаю настоящего себя от того, чтобы не прорваться наружу. О, всё станет непросто, это уж точно.

— Берегите себя, шериф, — говорю я.

Я не двигаюсь, пока он не скрывается за углом. Только тогда выпускаю воздух из лёгких — тяжёлый, напряжённый выдох, пропитанный насилием.

Схватив ноутбук, я резко разворачиваюсь и впиваюсь взглядом в единственное, что имеет значение, — в неё.

И у меня стынет кровь. Я замираю.

На экране Рик прижал Серу в подсобке. По её лицу ничего не понять, но тело у неё напряжено, натянуто, пока она склоняется возле него, слишком близко. Я знаю эту позу. Это не покорность, это расчёт.

Я перестаю дышать. Перестаю моргать.

Она двигается — быстро, как ласка, тянется к ботинку. Её нож взмывает вверх. Умница. Но Рик отшвыривает его, а потом просто с размаху бьёт по щеке, и она отлетает на пол.

Весь мир сужается до одного: этого экрана, этого мгновения.

Он её касается. Лапает. Делает ей больно.

И зверь в моей голове срывается с цепи, ревя.

Я вылетаю из фургона раньше, чем дверь успевает захлопнуться. Ничего больше не имеет значения, кроме как добраться до неё.

Несусь через темноту, ботинки хрустят гравием. Ночь резкая, холодная, но я горю изнутри.

Она — моя, и я должен её защитить.

А Рик только что сделал себя моим, чтобы я его сломал.