А они нам скинули на борт катера трап прям. Из металлических тросов, со ступеньками. Не просто там верёвку какую-то.

И Ричард сказал туда, наверх:

— У нас тут трое раненых, Элис. Один тяжёлый.

— Беда, — отозвался встревоженный голос сверху. Обычный живой человеческий голос. — Ничего, сейчас что-нибудь придумаем, не трогайте их пока.

Трое?

— Рошер, — окликнул Ричард, — можешь сам подняться?

Я посмотрел на Рошера, а тот чуть пожал плечами:

— Конечно. Что мне сделается… это не рана же, Ричард, так… царапнуло.

Столько крови… я ничего не понимаю…

Рошер встал с палубы и чуть не плюхнулся обратно, когда катер чуть качнуло. Я его поддержал, а он взглянул виновато:

— Голова закружилась… — и показал на бедро, совсем смутился.

Пуля прошла вскользь, но брючина уже была чёрной от крови. А я думал, это кровь Гектора.

— Не может он сам подниматься, — сказал я. — Я поддержу, я целый.

— Да я сам, — сказал Рошер.

Но я всё равно его подстраховывал, как мог.

— Давай руку, Рошер, — сказали сверху и протянули руку.

Я не успел рассмотреть. Мне показалось, что просто человек. Обветренное бесстрастное лицо, светлая чёлка… голубая пилотка с кокардой в виде этого самого морского дракона, голубая прибережская униформа…

Рошер сперва отдал наверх автомат, потом миг помедлил, но взялся за руку сам. Я я подтолкнул его снизу, Элис втащил его наверх.

— Иди, Ильсора, — сказал Ричард.

— Нет, — сказала Ильсора. — Я последняя. Я не хочу. Я потом.

И вид у неё был злой и перепуганный, будто снова вот-вот слетит в истерику.

— Тогда ты, Валиен, — сказал Ричард. — А ребята поднимут Гектора и высочеств. Давай, поторопись. Чем быстрее свалим, тем лучше.

Мне страшно не хотелось оставлять Глейзу и Лэрика даже на пару минут, но Ричард был прав — и я поднялся. На спину подводного судна, громадную, тёмную и мокрую, как у кита.

— Фельдшера мы взяли, а вот носилок у нас нет, — сказал Элис. — Ваш тяжёлый — очень тяжёлый? Без сознания?

— Да, — сказал я. — У него лёгкое пробито.

— Поднимем, — сказал Элис. — Но, конечно, ему тяжко будет. Дышать в «Мираже» ему тяжко будет с пробитым лёгким. Плохо.

Я его рассмотрел.

У него было симпатичное каучуковое лицо. Я бы сказал, как у манекена в шикарном магазине, но живее — наверное, потому что словно человеческие живые глаза смотрели в прорези каучуковой маски. Серые и блестящие глаза, внимательные и умные, с настоящим выражением. Не тусклые бельма трупа вообще.

И он моргал, как живой человек. И у него были длинные светлые искусственные ресницы. Кукольные ресницы и живой взгляд.

Я ожидал стального шарнира, который двигает челюсть — как на светокарточках с фарфоровыми людьми, но каучук скрывал шарнир, искусственный парень говорил почти как человек.

И понял, конечно, что я на него пялюсь. Чуть даже улыбнулся, честное слово!

— Ещё насмотришься. Поднимайся в рубку, за друзей не опасайся.

Я поднялся — и тут же спустился в узкий люк.

Внутри подводного судна было ужасно тесно. Здесь горели электрические лампы, они освещали какие-то трубы, циферблаты, пучки проводов — и мне показалось, что я спускаюсь внутрь механизма, как таракан внутрь будильника.

Не предназначенная для людей штуковина.

— Валиен? — окликнули меня снизу.

— Ага, — сказал я.

Спрыгнул на пол, спружинивший под ногами, почти без звука — и оказался в окружении искусственных людей в морской прибережской униформе. И что удивительно: я вообще не воспринимал их как мёртвых, Дар лежал где-то на дне, для него эти парни почему-то не были мертвецами. Искусственные, но живые прям люди.

И они были разные все! Как прочие живые — все разные! Ничего общего с куклами, которых на конвейере делают.

Как так-то?

А двигались они тут гораздо ловчее меня — потому что я тут же и вписался лбом в изгиб какой-то трубы.

— Голову не разбей, — сказал темноволосый и темноглазый парень, нормальный такой южанин, если не считать, что каучуковый. — Пойдём за мной, осторожно.

И мы прошли по узкому коридору, а мимо нас лихо просачивались туда и сюда матросы. У них и кроме нас тут полно работы, такой вид.

— Сюда, — сказал южанин.

Я вслед за ним вошёл в какой-то закуток размером с купе в обычном поезде или даже поменьше. Потолок уж точно ниже. Над крохотным столом висел жестяной бак с краником внизу, а на столе стояли стаканы — первое, что я увидел. Сглотнул, само вышло.

А рядом со стаканами — пистолет. А автомат прислонили к столику стоймя, стволом вверх.

По сторонам — четыре навесные койки. На одной из них сидел Рошер в голубой форменной рубашке прибережских моряков и без брюк, рядом лежала стопка униформы и стоял раскрытый саквояж медика, полный каких-то склянок и инструментов. Рошера перевязывал искусственный человек с реально фарфоровым лицом! Обернулся ко мне — странное впечатление такое… вот этот шарнир со светокарточек, ага. Светлые живые глаза, седая прядь в чёлке, седые усы. Через фарфоровые лоб и скулу — тёмная трещина, как шрам.

— Проходите, Валиен, — сказал он. Нормальный человеческий голос. Удивительно, какие тёплые голоса у них были. — Попейте, я знаю, вас должна мучить жажда. Это ваш отсек на время пути. Простите, ребята, удобнее устроить не можем. На первых «Миражах» и таких кают для живых пассажиров не было.

Я залпом выхлебал два стакана воды. Она мне показалась нектаром каким-то.

— Здесь же здорово, мессир Айрис, — сказал Рошер. — Вообще чудесно.

— Полегче, Рошер? — спросил Айрис.

— Почти не больно уже… да пустяки, правда.

— И всё же вам надо отдохнуть. Валиен, вам тоже надо переодеться. И вот, — Айрис протянул мне бутыль из саквояжа и пару салфеток. — Сотрите кровь насколько возможно. Пресную воду мы экономим, поэтому — салфетки и одеколон, простите. И надо быть хоть относительно чистыми, иначе через несколько часов задохнётесь от запаха грязной одежды.

— Принц и принцессы, мессир Айрис, — сказали из коридора.

— Скорее, скорее, — Айрис отодвинулся с прохода. — Размещайтесь скорее.

Лэрик вошёл сам и не сел, а упал на койку рядом с Рошером — и я ему тут же протянул стакан с водой. Глейзу внёс плотный рыжий парень, каучуковый, и бережно уложил на свободную койку напротив.

Глейза слабо улыбнулась и тронула волосы матроса:

— Спасибо вам…

— Поправляйтесь скорее, леди, — сказал рыжий смущённо и кашлянул.

— Не стой там, малютка, — сказал Лэрик. — Ты же мешаешь всем.

Ильсора вошла, всем видом показывая, насколько ей не хочется ни к чему прикасаться, села на краешек койки в ногах у Глейзы и подобралась, как подбираются кошки. Я и Глейзе налил воды — и успокаивался, глядя, как она пьёт.

— Мессира Гектора в лазарет отнесли, — сказал рыжий. — Он спит.

И вышел.

А я вдруг почувствовал мягкий толчок — словно пол уходил из-под ног — и вибрацию, гул. Не рёв, как обычно ревут двигатели, а только отзвук рёва, шум воды, дрожь корпуса корабля и это мягкое, ватное ощущение падения в бездну.

— Всё, мои дорогие, — сказал Айрис. — Уходим под воду.

Ильсора зажмурилась, зажала уши и скрутилась в комок. Лэрик улыбнулся успокоенно, даже блаженно:

— Всё, ребята! Смылись! Красота! Мессир Айрис, я так вам благодарен… скажите всем в экипаже: я вам так благодарен всем! Мне вот дать вам нечего пока, но будет, я только отдышусь немножечко…

Айрис покачал головой.

— Пока ещё не смылись, милый мой принц. Постучите и поскребите на удачу. И нам ничего не надо, выживите только.

— Утонуть я не боюсь, мессир Айрис, — сказал Лэрик. — Я вот там… в Заозерье… дико боялся, если честно. А у вас отлично… Но посмотрите, пожалуйста, старшую, а? Левая рука, повыше локтя.

Глейза снова слабо улыбнулась.

— Хорошо с рукой, заяц. Спасибо, мессир, не трудитесь, лучше побудьте, пожалуйста, с мессиром Гектором, мы его не до конца вытащили. Я в порядке, только очень устала… и очень грязная…

— И всё же я бы взглянул, — сказал Айрис. — Простите, милые гости. Я понимаю, что не приходится думать о приличиях… подводный корабль…

— Снять? — Глейза расстегнула блузку и скинула её с плеча. — Это пустяки, мессир медик. Мы все — родичи, братья и сёстры, мы спасаемся от смерти.

— Я помогу, — сказал Айрис. — А пока я буду вас смотреть, милая леди, я бы хотел, чтобы все запомнили наше главное правило, самое важное. Это тишина. Пожалуйста, говорите как можно тише. Двигайтесь как можно тише. Тишина — это жизнь на подводном корабле.

Лэрик кивнул, шепнул, улыбаясь:

— Тихо, как духи.

— Да, дорогой принц, — так же еле слышно сказал Айрис. — Тихо, как духи.

Айрис покачал головой, увидев рану Глейзы — красный рубец, который выглядел так, будто месяц заживал.

— Это благодать, — прошептал Лэрик. — Только плохо вышло. Мало. Я потом ещё.

— Хорошо, — ласково и еле слышно сказала Глейза. — Замечательно. Мессир медик, пожалуйста… Гектор…

— Отдыхайте, — тихо сказал Айрис и вышел, задвинув фанерную планку, заменяющую дверь.

Потом мы чистились и переодевались тихонько. Все, кроме Ильсоры — но Ильсора была и самой чистой, на неё не попала кровь. Я помог Лэрику, у которого, по-моему, вообще сил не осталось, расстегнуть пуговицы, а потом оттереть кровь, насколько это возможно. Рошер помогал Глейзе — и закрыл её от нас, чтобы она спокойнее переоделась. Мы кое-как почистились, собрали в мешок грязное тряпьё, надели чистую униформу — и мне показалось, что даже дышать стало полегче.

Я снова сунул за ремень тетради Сэдрика и свой счастливый блокнот. На обложке блокнота теперь расплылось пятно крови Гектора, но тут уж ничего нельзя было поделать — всё равно я не сомневался, что мне помог заговор Шельда, какой бы он ни был наивный.

И мы снова вчетвером оказались на одной койке, сидели рядом — и я про себя истово благодарил небеса за Гектора, за «Мираж», за Ричарда и прочие чудесные чудеса. Лэрик обнял нас с Рошером и притянул к себе. Вызвал у меня приступ острой жалости: его благодать еле теплилась, я её почти не почувствовал. Он впрямь раздал всё.

— Братья… демона лысого… Валиен… я даже не знаю, как сказать…

— Никак не говори, — шепнул я. — Мы и так понимаем.

Глейза взяла меня за руку. Она тоже светилась едва-едва, бедный огонёк угасающей свечи — у меня сердце сжалось.

— Ты ведь понимаешь, Валиен, — шепнула она, — что тебя мы должны благодарить так же, как и Гектора? Я помню, как ты отбился один, когда Гектора ранили. Без тебя мы все погибли бы.

— Я не один, — сказал я. — Меня Рошер прикрывал. Может, если бы он по ним не стрелял, меня бы просто убили. Его вот ранили, а он даже не сказал…

Глейза смутилась до слёз, прижала Рошера к себе и поцеловала в висок:

— Прости. Да.

Рошер обнял её и улыбнулся мне.

— Ага, — сказал Лэрик. — Я несколько раз думал: хана нам всем. А ты как-то вытаскивал… ты — как Сэдрик. А сюпруг — героический вообще, никакой не декоративный солдатик.

Рошер, кажется, был совершенно счастлив в эту минуту.

Но я вдруг вспомнил.

Ярко. Остро. Это кошмарное ощущение — когда рвётся… отрывается… когда смерть отдирает душу от тела… Жаркую волну ярости и ужаса. Как не было времени думать, потому что надо было убивать.

И меня затрясло. Я попытался как-то успокоиться, унять эту тряску, но колотило только сильнее, даже зубы лязгнули — и стало мучительно тошно, маятно и тошно. И жутко.

Я зажмурился, но всё равно почувствовал взгляд Ильсоры со свободной койки — укоризненный, почти презрительный — и меня заколотило, как на лютом морозе. И тогда меня обняли августейшие. Как тогда, в вагоне, оба, с двух сторон.

У них осталось совсем мало благодати — но у них, видимо, было прям очень много любви и благодарности, потому что меня начала отпускать эта трясучка, я расслабился немного. До слёз.

И Рошер мне лицо вытер. Мокрой салфеткой, блаженно.

— Я же не стою, — еле выговорил я. — Вообще вашей благодарности не стою… я же перетрусил, как… почти не соображал, что делаю… а они в тебя стреляли, леди Глейза… и я не заметил, как тебя ранили, Рошер… а вы…

— А мы бы без тебя не выжили и всё, — сказал Лэрик. — Просто и легко.

— Ничего ты не трусил, — сказал Рошер. — И следил за всеми. И малютке не дал упасть, я видел.

Ильсора будто обрадовалась, что о ней вспомнили.

— Да вы все меня бросили! — я бы сказал, крикнула она шёпотом. — Я чуть ногу не сломала на пирсе!

— Малютка, — сказал Лэрик устало, — заткнись, а?

Ничего Ильсора была не слабая. И не глупая. Ей очень хотелось орать и рыдать, пугаться, изображать невероятные страдания и всех обвинять — но здесь никому не позволялось шуметь, Ильсора учла. Поэтому всё это изобразила позой и лицом — всё то ужасное, что о нас думает. Отвернулась и надулась.

А в фанерную перегородку чуть слышно стукнули — и отодвинули. Заглянул Элис.

— Я пришёл вас предупредить, — сказал он тихонько. — Сейчас шумнём чуть-чуть… не пугайтесь.

— А чем? — спросил Рошер.

— Торпедой, — сказал Элис.

— По кораблям⁈ — обрадовался Лэрик.

Элис покачал головой.

— По морскому храму в гроте. Там, видно, что-то очень дурное затевалось…

— Нас там собирались убивать, как я понимаю, — сказала Глейза. — Кроме прочего.

Элис кивнул.

— Всё. Теперь — тишина, мессиры-леди. Подкрадываемся.

И исчез.

И мы все замолчали и подобрались.

В подводном корабле было до изумления тихо, только постанывал двигатель и что-то равномерно гудело и щёлкало за тонкими переборками. Экипажа мы вообще не слышали — искусственные моряки, наверное, жестами общались, а не словами.

И вдруг оно — буфф! — глухо так, глухо и тяжело, и корпус вздрогнул, и мне показалось, что я услышал, как торпеда несётся сквозь воду — стальная смертоносная рыбина. А через миг ещё — буфф! — и «Мираж» снова вздрогнул.

— Негромко, — чуть даже удивлённо сказал Лэрик.

И вот тут — шарахнуло!

Через воду, через стальную оболочку «Миража», до костей — прошёл долгий рокочущий грохот! И ещё раз! И что-то нестерпимо заревело, застонало низким утробным басом, настолько тяжким и низким, что волосы дыбом и дух захватило. И Дар мой вдруг полыхнул столбом огня, до горла — и волной прошла тошнота, какая-то нестерпимая муть во всём теле.

А двигатели «Миража» взвыли с ноющим звоном. Мы почувствовали, как корабль дал крен, стаканы скользнули по столу — и медленно выровнялся.

И тут грохнуло снова! Острым раскатом, резанувшим уши! «Мираж» качнуло, он снова накренился, грохнуло опять, крен усилился, мы схватились друг за друга, к нам кинулась и Ильсора, коленями на пол, вцепилась в руки Глейзы, а Глейза и Лэрик её обняли.

Какой-то кошмар происходил снаружи. Главное — иллюминаторов-то нет никаких, совершенно непонятно, что случилось-то! Вроде как мы стрельнули торпедами, да ведь? Двумя, да? А потом что? Бабахнуло-то что? Попали куда-то? А потом? По нам начали стрелять?

А «Мираж» болтало и раскачивало, как яйцо в кипятке. Мы прижались друг к другу, просто потому что погибать — так вместе уж, хоть маленько друг друга погреть на прощанье. Что-то скрежетало, звенело, грохнуло как будто дальше, чем раньше — и слышно было, как шуршит и шелестит вода, разрезаемая бортами… и вдруг она забулькала, кажется, прямо у нас под ногами и раздался скрип такой… почти хруст… И я, задохнувшись от ужаса, почувствовал, как «Мираж» падает, падает, падает в глубину…

Не знаю, сколько мы так просидели. Но вдруг я понял, что стало тише.

Больше не болтало. Двигатели снова гудели ровно, с каким-то звенящим подголоском на пределе слуха — и никакого грохота не слышно.

— Так, — сказал Лэрик. — Это мы живы, что ли?

— Ой-ой, — Рошер мотнул головой. — Что это было? Глубинные бомбы?

— Я думала, мы тонем, — шепнула Глейза.

— Я тоже, — сказал я. — Я думал, в нас чем-то попали, «Мираж» сломался…

И тут отъехала наша дверь-заслонка. А на пороге стоял Ричард собственной персоной.

Я чуть во весь голос не заорал, в последнюю секунду спохватился:

— Ричард! — шёпотом. — Ты с нами⁈

— Тут же нормальное, хорошо открытое связное зеркало, Валиен, — улыбнулся Ричард. — Я на минутку, ребята. Почту вам принёс.

Удивил прямо очень сильно.

— Почту⁈ — Лэрик даже хихикнул. — В море… ничего себе.

— Вашему прекрасному высочеству, — подмигнул Ричард и протянул конверт.

Дворцовый, видимо. С Сердцем и Розой под золотой тиснёной короной и каллиграфической надписью золотом: «Двор Его Величества, Государя Святой Земли». Лэрик рванул конверт — и мы все сунулись посмотреть.

'Милый заяц, звёздочки мои! — жёсткий и чёткий почерк. Как будто не Кеннета, но я почему-то точно понял, что Кеннета. — Благослови вас небо, живите только. Вы отважны, вы сильные, вы молодцы. Больше всего я хотел бы сказать сейчас: теперь останьтесь в безопасном месте, мои благие целители, просто живите… но я не смею, простите своего отца. Вы — сердце и душа Святой Земли, настоящей Святой Земли, которой была дарована благодать. Уйдёте вы — конец всему. Вы — последняя надежда, искорка света в адском мраке. Это не просто слова из пророчеств. Я сам чувствую.

Но приказать вам возвратиться — тоже не смею. Это страшный риск, как минимум не меньший, чем ваш теперешний путь, а чудовищная ответственность, даруемая короной, ещё не касается вас, вы свободны. Вы вправе сделать любой выбор. Я приму любой.

Но если вы решите вернуться, пусть Господь вам поможет вернуться быстрее, мои дорогие. Официально возвращаться вам нельзя, придётся выбирать окольные пути. Помогут союзники и Сумерки — и я помогу вам на этом пути, чем смогу. Если смогу. Если Господь за нас. Сегодня началась война на юге — и я всё сделаю, чтобы Святая Земля как можно позже вступила в неё.

Помолитесь за вашу несчастную маму. Всё, что я сумел узнать — она жива. Больше пока ничего утешительного сказать не могу.

Благослови Бог мальчиков из вашей свиты. Мне легче верится в успех, когда они с вами. Я думаю о них так, будто они тоже мои дети.

Передайте мою искреннюю благодарность барону Гектору. Он получит голос в Малом Совете — если до времени, когда я смогу даровать ему это, мы оба доживём.

Напоследок, дорогие мои: я верю в вас всей душой. Дорогой мой заяц, помни: ты можешь стать великим государем, если пойдёшь по этому пути. Злая звезда моя, ты мой небесный свет, ты сможешь унять страшную боль, когда Святая Земля будет залечивать раны. Весёлая моя звёздочка, ты мой тайный клад и секретное оружие небес. Будьте, принц и принцессы святоземельские, будьте ради всего святого — и пусть сгинет ад!'

У меня торпедная атака из головы вылетела напрочь. По-моему, у августейших тоже. Ильсора тихонько плакала без всяких красивых поз, Глейза и Лэрик оторвали взгляд от бумаги и переглянулись. Понимающе.

Решение приняли.

— Ты ведь можешь передать отцу ответ, да, Ричард? — сказал Лэрик. — Скажи: мы вернёмся, как только сможем. Покажи. Ты ведь можешь показать. Ты ведь не показываешь отца, потому что ему совсем худо, да?

Ричард кивнул:

— Он запретил. Ему впрямь тяжело, Лэрик. Он сильно сдал. Но он будет держаться, если вы не сдадитесь. У вас государь сильный. Он уже сколько лет воюет с адом чуть не в одиночку…

— Мы с ним, — сказала Глейза. — Скажите ему, Ричард, дорогой: мы с ним. Мы вернёмся. Скажите ему: мы любим его.

— И мы, — сказал я. — Да, Рошер?

— Я? — удивился Рошер. — Да я-то что… куда Глейза скажет, туда и пойду, — и улыбнулся. — Да шучу я! Я с вами пойду куда угодно!

Ричард слушал и улыбался. Но Ильсора промолчала. Сидела на полу, облокотившись на колени Глейзы, плакала, но не сказала ни слова.

— Ричард, — сказал я, — а мне?

Ричард протянул мне руку. Ух ты!

Я прикоснулся к его ладони — и увидел Шельда. Очень уставшего, глаза больные — но живого. И он улыбался.

— Отлично, ребёнок, — сказал Шельд. — Никогда ничего не бойся. Помни, кто ты есть, тебя судьба ведёт. Всё сможешь, я знаю… белый Воронёнок.

Ричард потянул руку — и я отпустил. И слёзы вморгнул, как смог.

— Меня же спас… этот его заговор, да? На блокнот? — спросил я.

— Может быть, — сказал Ричард. — Всё, ребята, мне пора уходить, скоро рассвет.

— А мы сейчас где? — спросил Лэрик.

— «Мираж» идёт почти вдоль побережья Заозерья, — сказал Ричард. — Где-то рядом с Тёплой Гаванью, по-моему.

— А война… — начала Глейза и замялась. — Вот это… бой, да, был?

Ричард кивнул.

— Союзники вероломно напали на мирно спящий заозерский город, — сказал он с печальной усмешкой. — И нанесли торпедный удар по древнему святилищу, центру духовной жизни заозерцев. Разрушен прекрасный, уникальный старинный храм, погибли люди… много, я думаю. Акт вандализма, ребята. Жестокого, бессмысленного и подлого, — и вздохнул. — Потому что союзники аду служат, ага. Собственно и сам подводный корабль же управляется утопленниками. Верно?

— Точно, — сказал Лэрик. — Так в газетах и напишут.

— Вот именно, Лэрик. В заозерских газетах — и в ваших газетах.

— Отец не позволит, — сказала Глейза, но я по её тону понял, что она сомневается.

— Боюсь, у него выбора не будет, — сказал Ричард. — Простите, ребята. Прямо уже бежать надо, а то рассвет здесь застанет, придётся занимать тут койку, а на «Мираже» и без меня тесно.

— Но ведь ты придёшь? — спросил я с надеждой.

И Ричард ещё успел кивнуть, уходя.