Ильсора поднялась на верхнюю койку и устроилась там одна. Скинула сверху мягкие белые туфли почти мне на голову, нарочно, конечно, и очень демонстративно там устроилась. Вольготно.

А я подобрал её туфли и поставил в сторонке. И смочил салфетку одеколоном, стёр кровавое пятно с подмётки.

— Как там Гектор… — сонно пробормотала Глейза. — Помогли плохо… неспокойно…

Она лежала не столько на койке, сколько на груди и на плече Рошера, обнимая его за шею, а Рошер полусидел боком, подсунув под спину подушку.

По-моему, так ужасно неудобно. Но у него такое лицо было, будто всё замечательно, просто восторг. Наверное, потому что ладонь Глейзы лежала у него на бедре, где рана перевязана. Может, Глейза и засыпала, но мне мерещилось еле заметное млечное свечение вокруг её пальцев.

— Сюпруг, — окликнул Лэрик, — а нога-то как?

— Чуть-чуть, — Рошер устало улыбнулся. — От конфетки — славно так… тепло… всё отпускает…

— Заяц, — борясь со сном, сказала Глейза. — Ты слышишь? Гектор…

— Он же в лазарете, — сказал Лэрик. — Когда матросы его поднимали, он уже сравнительно нормально дышал… сходить надо, да?

— Я бы пошла, — еле выдохнула Глейза. — Только не могу…

— Малютка, — позвал Лэрик.

Ильсора повернулась к нему и немного свесилась с верхней койки. Сердитая.

— Если ты о том, чтобы куда-то идти, то даже не думай, — сказала она. — У меня всё болит. Я не понимаю, как у меня вообще получилось добежать.

— Ты самая целая, — сказал Лэрик. — Сходи, а? Валиен, проводишь её?

— Конечно, — сказал я.

Глаза Ильсоры наполнились слезами.

— Ну конечно! — сказала она. — Меня не надо спрашивать! Мне же не может быть ни страшно, ни больно… мамы нет — и вы тут же начали мне приказывать! Вам надо — вы и идите.

— Леди Ильсора, — сказал я, — Гектор же всех спас… Помоги ему, а? Лэрик же Глейзу лечил, потом Гектора вытаскивал… и Глейза тоже… а она сама ранена!

— Знаешь, что, — сказала Ильсора и губы надула, — этот Гектор вообще должен был ещё позавчера дать телеграмму домой! То же мне — служба безопасности! Если хочешь знать, он и виноват, что мы попали в эту историю! Ещё бы он нас не спасал…

Лэрик закатил глаза.

— Валиен… руку мне дай… зараза, вообще ноги не держат…

— Ладно, — фыркнула Ильсора. — Я спускаюсь. Но имейте в виду: я не так хорошо лечу и вообще!

— Хоть как, — сказал Лэрик.

А Ильсора сунула мне под самый нос ножку в шёлковом чулке.

— Дай мои туфли тогда.

— Дёрнуть бы тебя за ногу… — сказал Лэрик мечтательно.

Но я надел на неё туфли и завязал шнурки. И спуститься помог. А Ильсора посмотрела на Лэрика победительно и надменно, смерила взглядом Глейзу и Рошера, уже спящих в обнимку мёртвым сном, и сказала мне:

— Идём, показывай!

Мы с Ильсорой вышли из нашей… наверное, каюты — и я понял, что ни малейшего понятия не имею, куда идти-то. Где у них тут лазарет. Мы пробрались в наш закуток между каких-то странных штуковин — и ровно никакой логики в их размещении я не видел, как ни пытался. Всё гудит так… щёлкает, стучит чуть слышно. Пол подрагивает под ногами. Вон, впереди — открытый люк. Куда он ведёт? Может, нам туда? Или вот сюда, за трубу…

А за трубой — закуточек, а в нём — радиостанция и громадное, в человеческий рост, зеркало. И на вращающемся стуле — матрос с каучуковым лицом и весёлыми голубыми глазами, и чёлка у него сивая с проседью, и усы почти рыжие.

В радионаушниках. Снял их, увидев нас. Сказал очень приветливо:

— Заблудились, гости? Гальюн — с другой стороны. Или вам что-то ещё нужно?

— Лазарет, — сказал я. — Простите.

Он встревожился:

— Кому-то плохо?

— Нет, — сказал я. — С нами всё хорошо, просто там наш товарищ, он тяжело ранен, а леди умеет исцелять наложением рук… Надо его проведать, вдруг ему худо.

— А, вон что… Да уж не очень хорошо, точно. Мессир Айрис ему уже два раза кислород давал. Как ни поверни, а воздух у нас тут не горный… Вот смотрите, — радист встал, чтобы показать, — вот центральный пост, потом — капитанскую каюту пройдёте, офицерский отсек. И увидите переборку с листиком живи-травы.

— Спасибо, — сказал я.

— Вам спасибо, — сказал радист. — Нам разъяснили, что вы и ваш раненый друг сделали. Мы все понимаем, что боевой подводный корабль ни для раненых, ни для девушек — не место… — и вдруг вздохнул, совсем как живой человек. — Но час назад нам с базы отстукали: война началась. Мы уходим от побережья в открытое море. Не получится вам быстро попасть в безопасное место, гости наши дорогие.

— Это ничего, — сказал я. — Это уже совсем не страшно, правда.

Мы прошли центральный пост, полный каких-то непонятных механизмов, где, приветствуя нас, встали моряки, вахтенные, наверное. Оттуда дальше в нос «Миража» вёл открытый люк, и Ильсора тяжко вздохнула, пробираясь через него. Каюта капитана была прикрыта такой же фанерной заслоночкой, как и наша — и я догадался, что она не больше нашей, а, скорее, изрядно меньше, лишь бы койка поместилась.

Офицерский отсек оказался чуть просторнее, туда даже уместились маленький стол и пара складных стульев — но в нём же на навесных койках спали моряки, офицеры, свободные от вахты, наверное. Ужасно смутили Ильсору.

Она остановилась перед переборкой с зелёным трилистником, повернулась ко мне и шепнула:

— А разве мёртвые спят?

— Они живые, — прошептал я. — Только искусственные. Видишь: спят.

— Я очень плохо умею лечить, — зашептала Ильсора, чуть не плача. — Мне редко удаётся. Я со старшими по больницам никогда не ездила. Я не люблю… я не могу… вообще боюсь… А вдруг у меня не получится? А они пристали ко мне…

— А что же делать? — я постарался шептать как можно убедительнее. — Ты же видишь: Гектору совсем плохо. Августейшие не могут, их самих бы кто полечил…

— Они привыкли, — вздохнула Ильсора, и губы у неё надулись сами собой. — Они всегда. А я нет.

— Ты тоже благая, — сказал я. — Придётся. Всё, заходим.

Ильсора снова вздохнула, как всхлипнула. А я чуть-чуть стукнул в переборку.

Её отодвинул мессир Айрис.

Лазарет оказался приблизительно с нашу каюту или чуть меньше. Там прям операционный стол был, натуральный, под этими большими специальными лампами — только они не горели. И стеллаж: на верхних полках хирургические инструменты лежат, закреплённые в специальных гнёздах, мотки ваты и марли, эта круглая металлическая медицинская посудина с крышкой, в которой кипятят иглы и всякое для стерильности, а на нижних — натурально инструменты для ремонта искусственных людей. Отвёртки, щипцы какие-то, кусачки, проволока, паяльник… У стеллажа я заметил баллон с кислородом под давлением.

Над крохотным столиком маленькая лампочка горела. А койки — завешаны простынёй, чтобы Гектору свет в глаза не бил, наверное.

— Как он? — спросил я.

— Лучше, чем можно было ожидать, — тихонько сказал Айрис. — Я, признаться, думал, что он бой не переживёт. Но вот… спит. Лихорадит, но держится пока.

Ильсора быстро взглянула на меня. Будто хотела сказать: ну видишь, и до завтра проспит, ничего с ним не сделается.

— Можно взглянуть? — попросил я.

Айрис отвернул лампу и отодвинул занавеску.

Гектор лежал на нижней койке. Лицо у него осунулось ужасно, казалось более каучуковым, чем у искусственных моряков, совсем неживым, только щёки горели пятнами, а от испарины мокрые волосы прилипли ко лбу. По-моему, он бредил, а не спал. У меня Дар полыхнул от путаных кошмаров, которые грызли Гектора изнутри.

Я оглянулся на Айриса — и Айрис понял.

— Да, — сказал он. — Очень мало шансов. Удивительно, что ещё жив. Вот так и уверуешь в святоземельскую благодать… но одно дело — касательные ранения, а другое — вот такое…

Ильсора снова на меня оглянулась. Прямо просила помощи взглядом. Ей впрямь страшно, вдруг понял я. Просто нестерпимо страшно.

— Старшие не справились, — шепнула она еле слышно.

— Глейза же ранена, — сказал я. — А Лэрик ей отдал, сколько смог.

Ильсору затрясло мелкой дрожью. Она обняла меня за шею — и я почти не ощутил её сияния.

— Валиен, — жарко шепнула она мне в самое ухо и всхлипнула, — я же не верую, как они! Он меня же не услышит! Я же просто… я же девочка… я же дурочка просто… я не для этого… я… королевское чудо просто! Никакая не благодать! Мне его жа-алко… ужасно… но я не могу…

Я погладил её по голове — и она заглянула мне в лицо.

— Ты же белая принцесса, — сказал я тихо. — У тебя получится. Должно получиться, понимаешь? У тебя ведь назло лучше всего получается, да? Назло Рэнгу сделаешь? Рэнг его два раза пытался убить, представь. Ну и пусть ему обломится, а?

Ильсора чуть хмыкнула.

— Если бы Рэнг знал, что Гектор жив, он бы себе ногти на ногах обкусал, — сказал я. — Через ботинки прям.

Ильсора улыбнулась заметнее. И я вдруг почувствовал, что из неё поднимается эта светлая волна, её весёлые колючие пузырьки! Всё правильно, подумал я и шепнул, собрав всю веру и всю боль, сколько было у меня:

— Господи, помоги, пожалуйста, Гектору выжить — и пусть Рэнгу обломится, а?

— Господи, дай сил Твоих моим рукам! — выдохнула Ильсора, и в её глазах вспыхнули острые искры. — Пожалуйста!

И Айрис у нас за спиной тихонько сказал:

— Помоги ему, Господи.

И пал свет! Тот самый, настоящий свет небесный — через корпус подводного судна, через верхнюю койку — на руки Ильсоры и на грудь Гектора.

Ильсора зажмурилась изо всех сил — и положила на рану Гектору сияющие острым и ярким светом ладони, почти прозрачные.

Мы с Айрисом в этот раз чудо видели вдвоём. Как от сияния из ладоней Ильсоры у Гектора засветилась рана, будто солнечный луч ударил из неё — через бинты и простыню, которой он был прикрыт. Гектор охнул и шевельнулся, а сияние перелилось через край, как кровь. Ильсора сдвинула руку на вторую рану, у ключицы, закрытую марлевой подушечкой и забинтованную — свет вспыхнул и в ней.

А Гектор вздохнул. Глубоко. И ещё раз вдохнул.

А у Ильсоры вдруг подкосились ноги, буквально. Я её поймал, в два шага довёл до стула — и она на стул упала, не села. Взглянула на меня — еле-еле держа открытыми глаза.

— Спать… — и обмякла.

Стекла на стол, за которым Айрис работал, и улеглась удобненько, ладошки под голову.

— Что с ней⁈ — шёпотом спросил Айрис.

По голосу понятно, что перепугался до смерти.

— Устала очень, — сказал я. — После обряда всегда ведь так. Своё тепло отдаёшь вместе с Божьим светом.

Я снял с верхней койки подушку и подсунул Ильсоре под голову. И она ещё удобнее устроилась, даже чуть улыбнулась, не просыпаясь.

Айрис в это время осматривал Гектора. Он снял простыню — и я увидел, как грудь Гектора спокойно приподнимается от дыхания. И почти исчезли жуткие красные пятна у него на лице.

— Феноменально, — бормотал Айрис, качая головой и прислушиваясь. Взял со стола эти медицинские трубочки, которые вставляются в уши, вслушался в биение сердца Гектора, почти под бинты эту штуковину засунул. — Феноменально… Я бы не поверил, если бы мне рассказали… он дышит так, будто не просто лечился в отличном стационаре дней десять, а в горном пансионате их провёл. Он пойдёт на поправку… Этой девочке цены нет! Эти святоземельские дети — чудо и сокровище… как же можно их подвергать опасности, Господи… и по ним стреляли, их собирались убить эти варвары…

— Ради того, чтобы уничтожить вашу столицу, мессир Айрис, — тихонько сказал я. — И я думаю, мы бы не смогли удрать, если бы не Гектор…

Айрис потрогал лоб и щёку Гектора — и только руками развёл.

— Ну вот, и лихорадка у него проходит, можно ощутить даже без термометра… Вы все — настоящие герои. И я всё думаю: сколько жизней могли бы спасти эти ребята… Божье чудо! Но, Валиен, как бы нам устроить поудобнее эту девочку? У неё же будут болеть мышцы от неудобной позы, когда она проснётся…

Я придумал, как.

Мы с Айрисом сняли с верхней койки матрас, положили его на операционный стол, туда же и подушку — и Айрис легко и осторожно перенёс на матрас Ильсору. А она и не проснулась. Я снял с неё туфли и укрыл простынёй поверх одежды — просто потому, что уютнее спать укрытым почему-то.

— Вам бы тоже поспать, Валиен, — тихо сказал Айрис. — Пока спокойно. Неизвестно, что будет утром.

— «Мираж» уходит в открытое море? — спросил я.

— Да, — сказал Айрис. — На нас объявлена охота по всему западному побережью.

— Понятно, — сказал я. — Я тогда пойду, мессир Айрис? Приду утром, да? Или лучше мне здесь остаться, как вы думаете?

— Вам будет удобнее в каюте, — ласково сказал Айрис. — Идите, Валиен, поспите хоть немного… вы ведь сами еле держитесь на ногах, я вижу.

— Спасибо вам, — сказал я.

Хотел пожелать доброй ночи, но вдруг, ни с того, ни с сего, забоялся сглазить. Кивнул, вышел из лазарета — и вдруг меня совершенно кошмарно накрыло.

И сигнал тревоги пиликнул. Негромко — но я понял. Бип… бип… бип…

Дар мой полыхнул так, будто в него кто горючки плеснул. Дар — и ужас.

И — внезапно — резонанс! С некромантом, который ставил щиты!

Я кинулся бегом — и скальпель выхватил на бегу. Пять шагов — через люк — центральный пост!

А темноволосый горбоносый парень, типичнейший южанин, с каучуковым смуглым лицом, зажёг розу прямо в воздухе, крутой! Я видел, как красное мерцание тянулось за его пальцами.

Первая мысль: помогу! Я тут же воткнул скальпель в ладонь — и ему протянул кровь в пригоршне. Он понял мгновенно — взял мою кровь кончиками пальцев — роза полыхнула так, что полутёмный отсек осветился ярко, затанцевали резкие тени. Резонанс высшей марки: я ему дал крови — и включился в обряд — и увидел…

— Цель на тридцать градусов справа по курсу, — сказал некромант. — Расстояние — шестьдесят, шестьдесят два. Глубина — сорок.

— Приготовиться к повороту, — негромко приказал фарфоровый, седой, с профилем как у древней статуи. — Поворот налево, двадцать градусов, самым малым. Уходим с погружением, дифферент — пять градусов на нос.

— Есть, поворот налево, двадцать градусов самым малым, — тихо отозвался рыжий, мой знакомый, и щёлкнул тихонько чем-то.

— Есть, с погружением, дифферент пять градусов на нос, — сказали из динамика над приборной панелью откуда-то из другого места, из машинного отделения, наверное.

И я почувствовал, как чуть изменился гул машин — и как подводное судно немного накренилось: потянуло сделать шаг.

Я моряков в центральном пункте видел, всё слышал — но Дар жёг меня. Им я видел ещё и тёмную воду, в которой шевелилось живое какой-то неправильной жизнью, громадное, слабо светящееся гнилым зеленоватым мерцанием. И щупальца у него шевелились, колыхались, как целая куча невероятно длинных и толстых змей — и вдруг раскрылся злобный и настороженный глаз, огромный, зеленовато-кровавый.

— Во имя Путеводной Звезды и Благих Вод, — сказал некромант, и я понял, что это молитва, прибережская молитва. — Храни детей Твоих от твари из пучины.

Оно, чудовищная морская тварь, шевельнулось — и я понял, что ведь впрямь нас высматривает. Чует, что мы где-то здесь, но нас прикрывают молитва и щит.

Надолго ли?

Я мотнул головой, взглянул на некроманта — и встретился с его взглядом.

— Не спеши, — тихо сказал он. — Поглядим.

— Считаете необходимой атаку? — спросил седой командир.

Нас с ним спросил, такое чувство.

— Может, проскочим, — сказал некромант. — Очень крупный.

— Расстояние до цели?

— Семьдесят пять. Не преследует.

— Дифферент ноль, — сказал командир. — Уходим самым малым.

Вот странно, да? Как мы парили в глубине, не видя пути, по лучу Дара… а эта тварь точно нас выслеживала, я её чувствовал и Даром, и всем телом. Её злобу, ужасную злобу именно на нас — и голод.

Она была такая здоровенная… Мне показалось, что она может скомкать «Мираж» своими щупальцами, как спичечную коробку — и очень прям хочет, изо всех сил хочет это сделать. Но не понимает, не видит, куда тянуться.

Не слишком смышлёная.

— Дай крови ещё, — приказал некромант. — Отлично.

Я резанул ладонь поверх закрывшегося пореза.

— Во имя Путеводной Звезды над Водами, — почти пропел некромант, рисуя в воздухе сложный и странный символ. Не розу, а словно алхимический знак, округлый и лучистый разом. — Пролей свет Твой в глубины.

И этот знак, морской дракончик такой, нарисованный светом, засиял не красным, а золотистым, тёплым и добрым, как закатное солнце на волнах — а во мне Дар отозвался струнным нежным звуком… точно, как молитва.

Я почувствовал, как твари стало неуютно, она дёрнулась — и вдруг окуталась чёрным туманом, будто целую бочку туши в воде разбили! Но я ощущал, как она там копошится в клубящейся черноте, как подбирается, съёживается в комок шевелящихся щупалец… и вдруг ка-ак шарахнется!

Прямо выстрелило ею прочь! Будто к ней торпеда была приделана!

Я чувствовал её ещё с полминуты — и всё. Смыло её. Одна только глубокая чёрная вода, и снизу, и сверху, и со всех боков.

Некромант выдохнул.

— Оторвались, Рауль? — спросил седой командир.

— Лучше, — Рауль чуть улыбнулся, сколько каучуковое лицо позволяло. — Мы его шуганули, прекрасные мессиры! Чесанул прочь, как каракатица, даже плюнул чернилами, задрыга жизни.

— Хорошо, — сказал командир успокоенно. — Драться с живыми на борту… не дело. Айк, прибавь ход на пятнадцать.

— Есть, прибавить на пятнадцать, — отозвался рыжий Айк. — Красиво, командир!

— Валиен тебе помог, так? — спросил командир.

— Как мог, — кивнул Рауль. — Кровь, решимость и сильный светлый Дар — большое дело. Отлично вышло. Я думал, влипли.

А я очень радовался, правда. Только меня мутило и покачивало, а я боялся держаться за что-нибудь: вдруг это важное? Тут же везде приборы…

— Валиен, вы очень хороши в бою, — сказал командир. — Не по возрасту. Молодец.

— Командир, — сказал Рауль, — позвольте, я его в каюту провожу? Он очень устал и отдал много.

— Конечно, — тут же сказал командир. — Валиен, мы все вам благодарны, но да, отдыхать необходимо.

Я хотел что-то сказать, но не знал, что. А Рауль взял меня чуть не в охапку и до каюты буквально дотащил — ноги меня еле слушались.

Я ведь думал о чём-то важном… что-то мне надо было Раулю сказать… и я никак не мог вспомнить, что: у меня в башке клубились чернила морской твари…

Надо было бы подняться на верхнюю койку, но сил не было совсем. Я сел на ту, на которой спал Лэрик, у него в ногах, прислонился плечом к стене — и провалился в сон, как в тяжёлую тёмную воду…