* Прах *

Моё нахождение в этом месте казалось абсолютным абсурдом.

Я сидела у окна, глядя на бескрайние ледяные поля, и пыталась поймать ускользающую мысль. Нелепица. Неуместность. Я поломойка, выросшая в подвалах и привыкшая к плети, нахожусь во дворце Королевства Зимы. Мне кланяются слуги. Я сплю на перинах. Я ношу платья, стоимость которых прокормила бы мою сестру до старости.

Абсурд.

Принц и королевская чета вели какие-то свои политические игры. Я видела это по тому, как напряжён стал Каэл в последние дни. По тому, как сжималась его челюсть, когда он смотрел в сторону трона Эйгара. По тому, как он уходил в свои покои и сидел там допоздна, зарывшись в книги и бумаги.

Он мне ничего не говорил. Ни о заговоре, ни о Джероме, ни о том, что на самом деле здесь происходит.

Но ведь он и не должен. Кто я такая, чтобы принц отчитывался передо мной? Я его временное развлечение. Так ведь мне сказал Джером. И он был прав. И я сама выбрала этот путь. Тогда, в саду, я оттолкнула Луку, выбрала это. Выбрала его.

Дура. Наивная, глупая дура.

Я же понимаю, что это невозможно. Любовь между такой, как я, и наследным принцем. Это выдумка. Сказка. В сказках золушка становится принцессой. В жизни золушка остаётся поломойкой, которую использовали и вернули на место.

Если бы он испытывал ко мне настоящие чувства, он бы поделился. Сказал бы правду. Объяснил, что происходит и чем мне грозит опасность. Но он только гладил по голове и шептал: «Тебе не о чем беспокоиться». Отстранял.

Мы уедем. Скоро. И это притворство закончится. Он вернётся в свою жизнь, полную политики, заговоров и женится на достойной невесте. А я… я вернусь к Лоре. Буду драить полы и молиться Озону, чтобы он помог мне забыть.

Но сможет ли?

Я просто существовала здесь. У меня не было никакой роли, никакой миссии. Я была украшением, декорацией, элементом его легенды. Не надо думать. Не надо выбирать. Только быть.

Но то, что случилось со мной в этой поездке… это изменило меня. Нож в пещере. Пустота под балконом. Его руки, поймавшие меня у самого края. Его губы на моих губах. Это въелось под кожу, сплавилось с костями.

Я уже не знала, кто я такая. Не та Эллис, что дрожала в углу, заслышав шаги хозяйки. И не та, что танцевала в ледяном зале, смеясь и веря в чудо. Я была где-то посередине. В подвешенном состоянии. В ожидании.

Стук в дверь вырвал меня из омута мыслей. Служанка вошла с привычным, отточенным поклоном. Я уже начала привыкать к этому распорядку. Утро. Платье. Завтрак. Тишина.

Сегодня она принесла комплект в светлых тонах, нежно-серый, с меховой оторочкой по вороту и рукавам. Тёплый, уютный, не кричащий.

— Госпожа, — служанка склонила голову, принимая у меня полотенце. — Его светлость принц ждёт вас внизу.

Сердце ёкнуло. Служанка помогла мне собраться и вывела во двор.

Внизу, у парадного входа, меня встретил холодный, прозрачный воздух. И он.

Принц Каэл стоял у широкой лестницы, одетый в тёмно-синий, почти чёрный плащ, и держал под уздцы лошадь. Белую. Не просто белую, сияющую, словно выточенную из первого, нетронутого снега. Высокую, статную, с длинной, струящейся гривой и умными, тёмными глазами.

Я сделала глубокий реверанс, опустив глаза. Ткань платья зашелестела по замёрзшим камням.

— Озон сегодня благосклонен к нам, — произнёс принц, и в его голосе звучала почти непринуждённая лёгкость. — Посмотри, солнце.

Я подняла взгляд. Действительно, серое, вечно хмурое небо Зимы разорвали белые, слепящие лучи. Они падали на снег, превращая его в россыпь бриллиантов. Воздух казался чище, прозрачнее, почти хрустальным.

— Да, ваша светлость, — ответила я, но мой взгляд уже прикипел к лошади. — Погода чудесна.

Никогда в жизни я не видела такого животного. Белая кобыла стояла неподвижно, как изваяние, лишь изредка прядая ушами. Её шкура отливала жемчугом, а грива казалась сотканной из лунного света.

— Это редкая порода, — сказал принц, проследив мой взгляд. — Водятся только в краях Зимы. Их называют ледяными ветрами. Говорят, они рождаются из позёмки и инея и не знают усталости.

Он помолчал, глядя на меня. В его стальных глазах мелькнуло нечто тёплое, почти мальчишеское.

— И сегодня я хочу тебя на ней прокатить, Эллис.

Я замерла. Прокатить? Меня? На лошади? Я не умела ездить верхом. Я вообще никогда не приближалась к этим огромным, прекрасным животным ближе, чем на расстояние метлы, которой сметала навоз с конюшенного двора.

— Ваша светлость, я… — начала я, но он уже шагнул ближе.

— Я знаю, — тихо сказал он. — Ты не умеешь. Я поддержу.

Он взял мою руку и положил её на тёплую, гладкую шею кобылы. Шерсть под пальцами оказалась мягкой и гладкой. Лошадь фыркнула и повернула голову, кося на меня огромным, влажным глазом.

— Она не укусит, — усмехнулся принц. — Если только ты не обидишь Зиму. Тогда она может и лягнуть.

Я не поняла, шутит он или нет. Но в этот момент, под этим редким зимним солнцем, с его рукой поверх моей на гриве ледяного ветра, мне было всё равно.

— Иди сюда.

Я не успела ни ответить, ни даже вздохнуть. Его руки подхватили меня одна под колени, другая под спину и мир качнулся. Я оказалась высоко, слишком высоко, болтая ногами в воздухе, и вцепилась в его плечи с такой силой, что, верно, оставила синяки даже сквозь плотную ткань камзола.

— Ваша светлость! — Выдохнула я, но он уже поднимал меня выше, к седлу, к этой огромной, белоснежной спине.

— Не бойся, — сказал он, и я почувствовала, как его ладонь придерживает меня за талию, мягко, но неумолимо подталкивая вверх.

А затем я оказалась верхом. Сидела, вцепившись в луку седла обеими руками, и с ужасом чувствовала, как подо мной переступает копытами живое, огромное, дышащее существо.

— Я сейчас упаду! — Голос сорвался на визг. — Пожалуйста, верните меня на место! Пожалуйста!

Я не узнавала себя. Этот пронзительный, полный паники крик вырвался из горла помимо воли. Я чувствовала, как лошадь переступает с ноги на ногу, как её мускулы перекатываются под гладкой шкурой, и мне казалось — ещё миг, и я полечу вниз, на этот жёсткий, утрамбованный снег.

И он засмеялся.

Принц Каэл запрокинул голову и расхохотался. Открыто, звонко, совершенно не так, как смеялся обычно. Это был настоящий, живой хохот. Ему было смешно. Видите ли.

Я забыла обо всех формальностях. Забыла, кто он и кто я. Забыла о реверансах, о почтительном молчании, тонкой, стеклянной стене, что всегда была воздвигнута между нами.

— Вам смешно?! — Выпалила я, глядя на него сверху вниз с таким негодованием, какое только могла собрать в своей перепуганной душе. — Я сейчас расшибусь, а вам смешно!

Он всё ещё улыбался, когда взялся за луку седла и одним лёгким, текучим движением взлетел на лошадь. Сзади. Его грудь прижалась к моей спине, руки обхватили меня с двух сторон, перехватывая поводья. Я оказалась зажата между его телом и гривой ледяного ветра.

— Тебе нечего бояться, Эллис, — его голос прозвучал прямо у моего уха, низкий, тёплый, обволакивающий. — Я рядом.

Я чувствовала его. Весь. Каменную твёрдость груди, к которой прижималась моя спина. Мышцы живота, плотно прилегающие к моей пояснице. Спокойное, ровное дыхание, шевелившее волоски у моего виска.

— А теперь давай прокатимся, — сказал он с невероятной лёгкостью.

Мои глаза, должно быть, стали размером с плошку. Я в жизни не сидела верхом на лошади. Я чистила их, кормила, убирала за ними. Но никогда, никогда не ездила. Это было не для таких, как я.

Но я кивнула. Почему-то. Потому что он сказал, что он рядом. Потому что в его голосе не было места сомнению. Потому что я снова, в который уже раз, поверила ему.

Лошадь двинулась.

До этого она стояла неподвижно, как ледяная статуя, лишь изредка прядая ушами. Но стоило его рукам коснуться поводьев, стоило его телу прижаться к её боку, она ожила. Плавно, без рывков, словно и вправду была рождена из ветра и инея, послушная одной только его воле.

Это был он. Я поняла вдруг с абсолютной ясностью. От него исходила такая плотная, осязаемая уверенность в том, что всё, что он делает, — правильно. Что так и должно быть. Что мир подчиняется его желаниям, а не наоборот. И лошадь чувствовала это. И я чувствовала.

Мы ехали медленно. Сначала по широкой, расчищенной дороге, где снег был утрамбован в ровный, скользкий наст. Потом свернули в сторону, туда, где начинался лес. Я почти успокоилась. Ритмичное покачивание седла, тепло его груди за спиной, запах его плаща, свежий, холодный, с едва уловимой ноткой яблок. Я подумала, что такую поездку я, пожалуй, переживу.

— Держись крепче, мышка, — прошептал он мне на ухо.

И прежде чем я успела сообразить, что это значит, он рванул поводья.

Лошадь взвилась. Нет, не взвилась, полетела. Копыта оторвались от земли, и мир вокруг превратился в бело-серую, свистящую полосу. Ветер завыл в ушах, вырывая волосы из косы и хлеща ими по лицу. Снег взметнулся вихрем, обжигая щёки.

Я заорала.

Я орала так громко, как не орала никогда в жизни. Даже когда летела в пропасть, тогда воздух вышибло из лёгких прежде, чем родился крик. Сейчас же лёгкие были полны, и я выла, как пойманный в силок заяц, вцепившись в гриву лошади мёртвой хваткой.

Принц смеялся. Я слышала этот смех, он вибрировал в его груди, прижатой к моей спине, долетал до моего уха сквозь вой ветра. Ему было весело. Безумно, отчаянно весело. И от этого я орала ещё громче.

Мы неслись сквозь чащу. Белые стволы проносились мимо, как призраки. Снег вздымался за нами, словно мы были лавиной, сходящей с гор. Я зажмурилась и продолжала орать, уже не разбирая слов, просто выплёскивая из себя весь адреналин, страх, безумную, невозможную радость.

А потом он остановил лошадь.

Она встала как вкопанная, даже не всхрапнув. Будто не галоп это был, а прогулка по парку. Стало так тихо. Только моё собственное, сбившееся дыхание хрипело в этой белой, заснеженной тишине.

Принц легко спрыгнул на снег, затем поднял руки и бережно, почти невесомо снял меня с седла. Ноги мои подкосились. Я стояла, вцепившись в его предплечье, и не могла отдышаться. Пальцы дрожали мелкой, противной дрожью. Колени подгибались. Сердце колотилось громко, не желая возвращаться в грудь.

— Ты чего дрожишь? — Спросил он.

Я подняла на него глаза. Он смотрел сверху вниз, и на его лице всё ещё блуждала лёгкая, почти озорная улыбка. Ветер трепал его золотые волосы, и в этот момент он не был ни наследным принцем, ни холодным стратегом. Он был просто… Каэлом. Мужчиной, который только что нёсся сквозь лес на ледяном ветру, смеясь, пока я визжала у него в объятиях.

Я открыла рот, чтобы ответить. Чтобы сказать, что я не привыкла, что мне страшно. Но не успела.

Он шагнул ближе. Его руки сомкнулись вокруг меня, прижимая к груди. Крепко. Надёжно. Так, что вся дрожь, напряжение и ужас начали медленно, неохотно вытекать из моего тела, впитываясь в тепло его плаща.

— Глупая мышка, — сказал он тихо, и его голос звучал уже не весело, а как-то… странно. Сдавленно. — Совсем глупая.

Я не видела его лица, моя щека была прижата к его камзолу, прямо там, где под тканью билось его сердце. Оно колотилось быстро. Очень быстро. Почти так же, как моё.

И в этой белой, безмолвной чаще, среди спящих деревьев и припорошенных снегом елей, я вдруг перестала чувствовать себя неуместной. Нелепицей. Абсурдом.

Я просто была. Здесь. В его руках. Под этим редким, слепящим солнцем Зимы.

И, кажется, это было именно то место, где мне и следовало находиться.